Эфир

Лаконично, как хокку Я верю, это не сердце, это где-то в подкорке мозга Этот взгляд такой теплый, родной, добрый Я знаю, что видит жертва в глазах кобры ©. Pyrokinesis

***

Она не перестаёт приходить во сне. Всегда злая и взвинченная, острая на язык и озлобленная на весь мир; рыжая, как огонь самой преисподней. Ведьма шипит, размахивает руками и кричит про загробную жизнь, в которой нет и толики обещанного покоя. Та же сырая земля на стопах, та же грязь под острыми ногтями и спекшаяся кровь на грудине. Дженни кажется, что прояви она любопытство и посмотри под рваный лоскуток белой ткани, то смогла бы увидеть там сломанные рёбра да кровавое месиво из внутренних органов. А в синих глазах ярости всё меньше, на целую унцию. Кажется, рыжая смирилась. Кажется, даже оттаяла немного. И непонятно то ли глобальное потепление тому виной, то ли скука и одиночество этого места. — И почему я привязана к тебе? — спрашивает ведьма и пинает ногой воздух. В старой сырой комнате по-прежнему жутко, но к этому привыкаешь. Наверное, человек животное такое, даже самые отвратительные условия для жизни примет, лишь бы ничего не менять. Дженнифер пожимает плечами и закидывает ногу на ногу. На скрипучем стуле не так удобно, но садиться на кровать в подозрительных красных пятнах такая себе перспектива. Уж лучше на карточках где-то над оврагом, а вокруг старый дремучий лес. — Из тебя тоже такой себе собеседник, если что, — обиженно отзывается Уайт, скрещивания руки под грудью. — Чтоб ты знала, я сюда не по доброй воле прихожу. Да и что это за комната? Будто прямиком из Ада. — Это моя детская, — рыжая разводит руками и улыбается, едко и вместе с тем до одури горько, — счастливые воспоминания, знаешь ли. Видишь кровь на постели? После первого секса. Мне было двенадцать, их было трое. Отец смотрел. Наверное, именно в такой момент люди и начинают сочувствовать жуткому монстру. Уайт опускает глаза в пол и теребит пальцами края полосатого свитера. Не такое уж плохое у неё детство в сравнении с… этим. По-другому и не назовешь. Её хотя бы не насиловали. Да, избивали. Да, морально опускали. Но это… это просто до дрожи во всем теле. Хуже пытки для маленькой девочки и придумать нельзя. — Только не делай такое лицо, — девушка закатывает глаза, впиваясь ногтями в холодную бледную кожу ладоней, — поверь, я отомстила. Им всем было больно настолько, что смерть казалась сладкой амброзией. Умирать снова и снова от потери крови или адской боли, когда, например, раскаленной железной ложкой тебе глаза выковыривают. И каждый раз — разная смерть. Уж в чём, а в пытках я хороша до неприличия! Нормальные люди с таким наслаждением об физическом насилии не говорят. Впрочем, девушка перед Дженни на «обычную» тянула, разве что, с большой натяжкой. — Каждому по заслугам, — выдаёт Уайт и думает, что уж точно не ей судить кого-то. Не доросла ещё. — Что есть, то есть. Ну, что же, милочка, а теперь перейдём к делу? — ведьма без лишнего промедления шлёпается задницей на пол аккурат напротив подростка. Синие глаза — живые и яркие — кажутся сейчас до одурения манящими, словно парочка сверкающих агатов. — Начнём с малого, Дженнифер. Я, и имя мне Авалон, стану тебе наставницей. — Наставницей в чём? — брюнетку словно селёдку штормом выбрасывает на сушу. Такое бывает, когда, крепко задумавшись ни о чём или засмотревшись в пустоту/красную точку на чужом платье, ты зависаешь. И мир вертится. И люди вокруг тебя диалог не прекращают. И ты оказываешь в непонятной ситуации, смотришь, улыбаешься. Как дурак. Щёлкните пальцами, что ли, вдруг поможет. — Кройке и шитье, куда же в двадцать первом веке без этого, — и закатывает синие глаза. Все ведьмы такие бесячие или это Уайт в очередной раз повезло? — Отомри, чучело. — Хэй! Почему чучело-то? — Дженни на всякий случай оглядывает себя. Ну да, джинсы старые и кофта помнит ещё Наполеона, но это ведь не повод обзываться. И вообще! Они не на фэшен-шоу, а «людей нужно оценивать не по внешнему виду, а по качеству их душу»! Точка. Цитата. С любовью, Дьявол. — Ведь ему так хотелось мозгов, — смеётся Авалон. — Я — твой Гудвин! Я научи тебя тому, что знаю. Но с одним условием. — Каким? — Ты подаришь мне жизнь, — Авалон улыбается. — Клаус выиграет, ковен падёт. Я знала этого с самого начала. Но надежда всегда покоится на дне Пандоровой шкатулки, хах. Он — герой пьесы и любимец Госпожи Удачи. Новый Орлеан был создан семьёй Первородных много лет назад, и они здесь истинные Короли. Ведьмы лишь арендуют землю. Дженни думает, что Авалон слишком высокого мнения о том, кто её погубил. В буквальном смысле. Он, вроде как, сердце у неё из груди достал, раздавил и выбросил. — Но я думала, у вас есть мощь ваших родов и самой Природы, — слова из книги вспоминаются неожиданно. Чем древнее родословная у ведьмы, тем она сильнее. — И тем не менее даже Древний Охотник не смог одержать победу, разве не так? Как бы не был Николаус зол, он не кинется на амбразуру без плана. Он сделает всё иначе, скажем, найдёт тех, кем не жаль пожертвовать. — Мною, например. — Бинго! Так что, договор? — рыжая протягивает Дженни руку. Интересно, а Сатана так же заключает сделку?..

***

Дженни шлёпается на переднее сидение новенькой Теслы и задаётся вопросом, с каких пор Древние вампиры топят за окружающую среду. Не то чтобы им нельзя было, все мы живём на одной большой голубой планете, странно просто. Озвучить собственные мысли вслух, Уайт не решается, вместо этого она пристёгивает ремень безопасности, пихает рюкзак под ноги и говорит самую очевидную вещь в мире: — А порулить дашь? — Не в этой жизни. Майклсон правилами безопасности пренебрегает. И то ли бессмертие тому виной, то ли пафосному виду мешает этот пересекающий торс ремешок. Душа гибридов — потёмки. — Да ладно тебе, — закинуть ноги на приборную панель кажется идеей из разряда «я не прочь умереть на месте и самой ужасной смертью». Причин на то предостаточно. Во-первых, можно запачкать новый салон. Во-вторых, испортит его Дженни на процентов восемьдесят своей кровью. Потому что Ник, словно гребанный ясновидящий, окидывает Уайт предостерегающим взглядом. Мол «дай мне только повод». Ванга какая-то, а не Первородный. — Нет. — Серьёзно, я даже в дерево попытаюсь не въехать, — заявляет брюнетка, почти не ощущая движение автомобиля. Тесла — плавная и фактически бесшумная технологическая новинка. До одурения хочется заглянуть под капот этой ласточки, хотя смысла в этом мало. Уайт в чужой «начинке» не разбирается совсем, и неважно кто перед ней — машина или человек. Наверное, поэтому она всегда делает всё наперекосяк: идёт, куда не нужно идти, говорит лишнее и влюбляется в плохих парней. В чертовски плохих парней. — И после подобных слов хоть кто-то соглашался? Аргумент, конечно, отличный, я не спорю, никто бы лучше и не придумал. Но нет. — У тебя сердце из камня, — вздыхает она, поправляя волосы. Укладку и «лёгкий дневной макияж» Дженни не делает чисто потому, что ей плевать на мнение других. Ну и лень, конечно, играет немалую роль в этом спектакле. То, что многие девушки называют «идеальные стрелки за десять минут» обычно занимает у Уайт минимум минут сорок. И это в лучшем случае. Плюс быть вампиром — ты всегда хорош собой. Даже если накануне опустошил половину бара и отрубился под барной стойкой с бутылкой шампанского размеров с пятилетнего ребёнка в обнимку. — А у тебя девушка есть? — как бы между делом спрашивает Дженнифер спустя минут десять гробовой тишины. И нет, это выглядит ни капли не странно, просто ей скучно, а когда скучно нужно что-то предпринимать. Например, задавать неловкие вопросы. — Уточни. — Ну, знаешь, дама сердца, ради которой ты готов на всё. Муза твоей жизни. Богиня… — Я понял, прекрати. — Ну, так что? — Я же не подросток, чтобы страдать подобной ерундой. — Любовью, — вдохновенно произносит она, укладывая руку на сердце, — в сказках любовь всех спасает. Хотя, именно из-за неё и начинается вся заворушка, но тем не менее. — А в настоящей жизни она оставляет что-то венерическое в качестве подарка. Дженни хочет сказать, что секс и настоящие чувства, без примеси гормонов и адреналина, не одно и то же. Но благополучно молчит. Кажется, в философии Клаус разбирается куда лучше, чем девочка пятнадцати лет от роду. За окном машины мелькают разнообразные пейзажи. В основном это маленькие кафе, расположенные на первом этаже двухэтажных многоквартирных домов, или лавки с ведьменской атрибутикой. Новый Орлеан привлекает туристов своей мистической натурой, выставляя на показ пустышку, никчемный реквизит и пряча в подворотнях улиц реальную магию. — Нельзя быть таким сухарем, иначе останешься в одиночестве. Но я поняла одно: девушки у тебя всё-таки нет, — хоть внешно брюнетка выглядит донельзя спокойной, внутри она ликует от радости. Да, вне всяких сомнений Никлаус тот ещё засранец, который, чтобы вы понимали, сворачивает шею людям на раз-два. Но Господи! Человек убивает себе подобных получше всяких там древних существ. И Ник… ну, он милый и к тому же джентльмен. Плюс-минус ещё пара качеств. — Мне больше тысячи лет, — фыркает гибрид и, кажется, даже сам не верит собственным прожитым годам, — заниматься поиском любви или, как ты выразилась, дамы сердца было увлекательно лет в пятнадцать. Сейчас я предпочитаю не попадаться в капкан. И машет рукой. И весь такой пафосный безразличный, как будто не машину ведёт, а в кино снимается. — Отвратительная фраза, ты в курсе? — Такова моя натура: куда не глянь — сплошь отвратительные черты. Горечь оседает где-то в глотке. — А ты знаешь, в какую сторону ехать? Номер школы, фамилия директора, — меняет тему девушка. — Просто если нет, я могла бы показать дорогу… Даже сменить тебя на посту водителя. Оценил щедрость? — Нисколько. — Кстати, про директора я не шутила. У меня никогда не было столько прогулов к ряду, я понимаю, что тебе плевать, но можешь использовать на нём ту штуку? Со внушением, а не тыканием в лицо зелёных купюр. Работает одинаково, но в первом случае затраты минимальны. — И с чего бы мне это делать? — Пожалуйста? Помощь ближнему своему добавит плюс один к твоей копилке добрых дел. — Нет у меня такой копилки. — Никогда не поздно завести, уверяю тебя! — Видишь ли, я очень занятой человек. — Ты целый день пьёшь, ходишь по дому или запираешься в своей мастерской. У тебя даже нет настоящей работы. — Быть королём — тяжёлое бремя. — Большую часть Элайджа делает. — Подловила, — кивает он, припоминая свои безобидные повседневные дни. — Возможно, я сделаю это. — И ты можешь заставить его исправить мой табель? — Плохие оценки? — Не то чтобы, — уклончиво отвечает брюнетка, вспоминая свой сравнительно неплохой средний бал, — но до ста балов не дотягиваю, а выпускной класс мелькает на горизонте. Все эти колледжи, кредиты на обучение… А быть вампиром не так уж и плохо. Мысли о будущем переезде в другой штат приятно радуют душу. Новый Орлеан никогда не был домом для Дженни. Большинство людей, с которыми ей приходилось иметь дело, отличались наредкость дерьмовым характером и жгучим желанием испортить день всяк встречному. А про родителей и говорить не стоит, уж лучше без них, чем с такими. Дженни — дворняга, без стаи и хозяина. Такие сегодня здесь, а завтра — в могиле. — Может, укусить тебя? — конечно, Ник не будет этого делать. Многие люди хотят бессмертия, а когда получают его, сходят с ума от эйфории или впадают в отчаяние, понимая, какую цену им стоит заплатить за это. Например, ты должен пить кровь. Например, ты никогда не сможешь зачать живое дитя. С годами вечность претит. Хотя не Майклсону жаловаться на серые будни, у него всегда была насыщенная жизнь, начиная с раннего детства и заканчивая нашими днями. — О, мы уже приехали, — почти печально протягивает брюнетка, отстёгивая ремень безопасности и встречая школьный двор самым что ни на есть презрительным взглядом, — радость какая. И вот я на целый день ближе к смерти… Причём не от тихой мирной старости. — Не стоит быть такой пессимистичной, — Ник улыбается, выходя из машины и хлопая дверцей. — Что ты, я в восторге. Школа, м-м, никогда бы отсюда не уходила. Стану учителем после выпуска, почему бы и нет?.. Можно мне не идти? Не то чтобы Дженни не любила школу. Да, тут была пара-тройка ребят, которые терпеть её не могли, но с кем не бывает. Уайт и своим родителям не очень-то и нравится. Задиры везде одинаковы, а она язык за зубами держать никогда не умела. Катастрофически плохое качество, зубодробительное почти. В данный промежуток времени храм знаний обрёл новое имя — ловушка; именно здесь её жизнь подвергается опасности. Ну, знаете, она чувствует себя, как курочка на вертиле, горячая и сочная, в клубе худеющих дам. Только упусти из вида — оторвут ножку. — Я бы рад сказать «да», правда, но не хочу. Дженни закидывает рюкзак на одно плечо, фыркает что-то недовольное и неразборчивое под нос. Кажется, слово «нацист» прозвучало целых два раза. На самом деле Никлаус, действительно, решает небольшую проблему с прогулами. И на этом всё, финита ля комедия. Он просто машет рукой на прощание, провожает взглядом юбку мисс Тискер, кокетливо подмигнув ей, и уё… удаляется в закат. Показать средний палец гибриду в спину — вопрос чести. — И кто это? — спрашивает одна из одноклассниц, клюнувшая на красивую конфетную обертку. Симпатичный мужчина, одетый в брендовые и подобранные со вкусом вещи, приехавший на дорогой машине, казался лакомым кусочком. Особенно для девочек, которым золотая клетка казалась Эдемом. — Понятия не имею, — отзывается она безразлично и пожимает плечами. — Но ты же только что?.. — Что я? Девчонка замолкает, таращится на Дженни, как на психованную: — И чёрт с тобой. Не хочешь — не говори! «Дети такие нервные», — произносит Авалон, с недавних пор перешедшая тонкую грань мира снов, и обнимает Дженни со спины. Уайт чувствует, как кофта на месте соприкосновения мигом пропитывается стылой кровью. Это, конечно, не по-настоящему. Игра разума. Но руки, худые и тонкие, обнимают за шею. Ледяное дыхание пахнем землёй после дождя, а звонкий смех вызывает волну мурашек по телу. Рыжая — это мираж пустыни. Обманчивый оазис посреди огромного кладбища, такой манящий и далёкий. Уайт сглатывает от напряжения, опуская взгляд вниз. По чужой руке четырьмя десятками маленьких жёлтых ножен ползет сколопендра. Вязкий ком ужаса вперемешку с отвращением застревает в глотке. Подросток вздрагивает и прижимается к чужой груди. Маленькая опасная тварь замирает на предплечье Авалон и смотрит на Уайт крохотными чёрными глазками. Авалон тихонько смеётся, чмокает воспитанницу в щеку и отстраняется, пихая членистоногое в рваную дыру на груди: «Упс» — И что это было? «Кое-кто просто решил с тобой поздороваться».