Я тебя планирую помнить долго.

Прошу сразу заметить, что вначале история будет немного грубой ==" Я - Эмми. Мама назвала меня в честь телевизионной премии. Если после этого найдётся кто-то, кто будет ныть и жаловаться на жизнь, то значит, придётся поведать мою небольшую, но весьма грустную историю. Хотя возможно, если бы по ней сняли сериал, то Emmy была бы моей. Как я уже и сказала, меня зовут Эмми. Впрочем, если смотреть в мой паспорт, то там ясно значится: Эмми Коркиас. А на строчке ниже, возраст - двадцать один год. На самом деле, мне двадцать два, и эта ошибка вовсе не моё тайное желание (свойственное женщинам) скрыть возраст. Просто дорогая мамочка любила приключения, и, родив меня, отправилась на их поиски. И лишь год спустя снизошла до того, чтобы, наконец-то, получить свидетельство о рождении. В мэрию она пришла слегка под кайфом, с сигаретой в зубах. Её сильно шатало, а от помятой блузки несло сортиром. Когда охрана хотела выставить её за дверь, Клариса (а именно так звали мою мать) гордо откинула назад испорченные перекисью волосы и сказала: - Сволочи, это моя детка, я хочу, чтобы она стала гражданкой этой чёртовой страны! Мама никогда не любила Америку. Перед смертью она порвала свой паспорт и выкинула его в унитаз. Клариса была испанкой, причём самой настоящей, как показывают в фильмах. Знойной, в длинной юбке, с кастаньетами и любила корриду. А ещё она любила молодого лётчика, имени которого женщина не знала. Он прилетал в Мадрид, забирал её к себе в мотель, они проводили чудную ночку. Конец истории. А что ещё сказать? Разве не прекрасные отношения? Секс, секс и ещё раз секс. Ах да, забыла сказать: во время одной из ночей какой-то дешёвый презерватив порвался и шустрые сперматозоиды поспешили выполнять свои дела. Кларисе было всего шестнадцать. О ребёнке, тем более, от неизвестного лётчика, родители и слышать не желали. Расстроенная и, как ей тогда казалось, брошенная всеми, мама сбегает из дома и вместе с молодым папашей улетает в... Штаты, конечно. А куда ещё надо бежать? У них рождается сын. Внебрачный ребёнок несовершеннолетней иммигрантки и лётчика, у которого имя было таким труднопроизносимым, что Клариса звала его "малыш". Ребёнок был ублюдком. Да-да, я не имею права так говорить о своём старшем брате, но факт всегда остаётся фактом. Его назвали Диего. Диего был бледным как смерть и постоянно кашлял. С самого рождения - кричал и кашлял, как чахоточный. "Малыш" исчезает, как только живот Кларисы становится достаточно виден, а её рвота по утрам явно даёт понять, что это отнюдь не лишний вес. Мама рожает меня на полу в кухне, впиваясь зубами в пояс от халата, выцарапывая ногтями на полу тонкие полоски. Диего кричит в комнате, ему уже пять лет, он всё ещё кашляет. Мама тяжело дышит, стонет, алкоголя в ней так много, что разум даже не понимает, как больно телу. Особенно там, внизу. Эластичная ткань влагалища будто трещит по швам, Клариса ощущает какое-то давление на таз, прогибается и снова слышит как сын кричит. Я кричала вместе с ним. О, привет, жестокий мир. Мне было тепло и уютно внутри мамы-алкашки. Но я всё равно рада видеть свет. Мама кладёт меня на кухонный стол, вокруг всё в крови, она улыбается. - Девочка моя... Интересно, было ли тогда в её словах что-то похожее на любовь или алкоголь заглушил всё? В комнате "говорил" телевизор, какая-то бездарная передача а-ля: "привет, сегодня мы узнаем кто отец Бина, учитывая, что его мать указывает на всё Чикаго, и мы, конечно, не забудем сказать, что Бин - гей". Мама фыркает. - Я сдохну раньше, чем они придумают что-то нормальное. Эй, милая..., - она то ли ищет сигарету, то ли рыскает карманы мокрого от крови халата просто по привычки. - Я назову тебя Эмми, поняла? Конечно. Ну как тут не понять? - И ты, Эмми, должна стать счастливой. Хоть кто-то в этой прогнившей семье должен стать счастливым! Она заревела. Мама умерла, когда мне было шесть лет. Она просто повесилась на люстре, из-за чего та оборвалась и половина потолка посыпалась на ковёр. Брат отчищал его от кусков штукатурки, пепла и крови нашей матери. Я всегда буду помнить, как он, мой тощий больной братик, подошёл ко мне и сказал: - Ты ещё маленькая и ничего не понимаешь. Ты, наверное, и не знаешь в каком мы дерьме. Но я позабочусь о тебе, Эм. Сестра, я сделаю из тебя настоящую леди! Я не знала кто такая эта "леди", не знала, в каком именно мы дерьме, но была уверенна в том, что брат говорит правду. Нас определили по разным приютам, меня послали в Техас, а его куда-то на север Штатов. Старая директриса вечно смотрела на меня приторно-сладким взглядом и говорила: - Я сделаю тебя человеком, милочка. Простите, а кто я? Но это сейчас я могу задать этот вопрос, тогда лишь верно слушала эту старуху. Она, вообще, много говорила. Часто глупости, а иногда что-то интересное. Это именно она рассказала мне о Боге, дала читать Библию и впервые отвела в церковь. Старуха и другие воспитатели научили меня читать, писать, решать задачки, а ещё: играть на фортепиано, танцевать вальс и сидеть за столом так, будто "к вам домой пришла королева английская". Иначе говоря, я была полной дурой в обычных вещах, а вот со стороны этикета и прочей глупости - не человек, а просто маркиза из Версаля. Что за глупая шутка судьбы? Издевательство какое-то... Это я, жалкая девчонка, рождённая на грязном полу, ходила по длинным коридорам с высоко поднятой головой и подавала мужчинам руку, чтобы они её (матерь божья!) целовали! Это я, дочка женщины, что заглушала всё порцией ядреного алкоголя, сидела с удивительной осанкой и говорила спокойным голоском о сонетах Шекспира. Меня выдрессировали. Директриса как-то призналась - она не любила меня. Сразу как увидела, приметила карие глаза полные некой озлобленности и решила сделать настоящую принцессу. Чтобы таяла от комплиментов и была нежнее цветка. Вырвать, выкорчевать, вырезать эту ужасную, мерзкую дерзость в словах; убить, уничтожить эти отвратительные манеры. Эй, братик, я стала леди. Помнишь... ты хотел... Когда мне было четырнадцать, кто-то сказал, что брата нет. Он не сбежал из своего приюта. Его не похитили. Он не уехал с друзьями на каникулы в другую страну. Его просто нет. Нет и всё. В тот день я выкинула крестик, положила Библию в самый дальний угол комода и перестала играть на фортепиано. Вообще, я забросила все занятия, кроме биологии. Сама не знаю почему. А игра на пианино... это же нечто жутко личное. А если честно: я училась играть ради брата. Старуха кричала, стучала тростью, грозила, что возьмёт плётку (ну да, конечно). Только мне было всё равно. Я была достаточно воспитанной девушкой, наверное, даже больше чем многие. Мне этого хватало с лихвой. Воспитательницы бросали на меня строгие взгляды и то и дело гнали на какое-то занятие. Они думали, что я не достаточно леди. Хах, видели бы они меня сейчас! Я стояла посреди очередного зловонного подвала с длинным мачете в руке. А с него на пол падали капли багровой крови. Крови убитых мной вампиров. Привет, меня зовут Эмми, и я охотник.