Двадцатый химический

На оконном стекле автобуса виднелась каждая мельчайшая трещинка отпечатка чьей-то ладони, по которой можно было бы вполне предсказать судьбу идиота, который любит лапать окна. Фрэнк сидит на истертом, продавленном сиденье и смотрит на происходящее на улице, пока автобус еле едет, погромыхивая колесами. Парень надувает шарик из жвачки, фокусируя взгляд не на стекле, а на своем отражении, и тут же хмурится: маленький яркий синяк на лбу еще не зажил. Он думает: «этот ноябрь должен был быть другим». Все должно было быть по-другому: новый, хоть и временный, дом без занавесок, новые люди без лиц, новый месяц без солнца. Как будто все эти «без» имеют значение, когда тебе только-только исполнилось девятнадцать, а твое желание жить переливается через края. Фрэнк ехал в этом автобусе уже четвертый раз за неделю, выходя на одной и той же остановке у магазина на соседней от его нового дома улице, чтобы под моросящим дождем добежать до одного из десятка одинаковых квартирных трехэтажек и взбежать по лестнице. Ровно тридцать четыре ступеньки вверх, и ты в царских покоях – комнате три на три метра с прожженными обоями, где пахнет нафталином, а за стенкой все время стонет влюбленная парочка. Дневной свет всему жилищу давало всего одно небольшое – ровно такое, в какое бы пролез один невысокий подросток и не застрял бы посередине, – окно без занавесок, которые Айеро благополучно подпалил, а затем и вовсе выкинул на помойку. Прямо сидя в автобусе он может закрыть глаза и восстановить по памяти картину: мятая кровать, исклеенный вырезками из газет стол, картина в пластиковой рамке на стене, на самом деле, прикрывающая дыру на обоях после предыдущих жильцов. Сколько раз он ни пытался привести комнату в порядок, она так и оставалась той же захламленной дырой. Фрэнк открывает глаза и видит человека, садящегося напротив, поджимающего губы и отводящего от него равнодушный взгляд. Мозоли на кончиках пальцев Айеро – натертые места от зажимания аккордов. Синяк, цветущий синевой в уголке его лба, – подарок одной из балок на лестнице, о которую он уже сотню раз успел удариться головой по пути наверх. Обычно из несмышленого ребенка, рисующего на обоях и засовывающего макаронины себе в нос, ваше чадо превращается в бунтующего подростка, который признает примеры для подражания только в несовершенстве своих кумиров из телевизора или радио, употребляющих наркотики и трясущих грязной шевелюрой. Затем вырастает во взрослого человека и вылетает из гнезда, перебираясь в большой город, поступая в университет и тем самым освобождая плечи родителей от груза. И только Фрэнк, то медленно переползая из одной фазы возраста в другую, то перепрыгивая и становясь сразу старше, не может найти себе места. Вместо хорошего колледжа он выбрал довольно жалкое место в обычном, общеобразовательном, а вместо большого города – соседний, еще более мелкий и невзрачный Нью-Арк. Не хотелось даже думать о том, что все это – конечная цель. Предел гребаных мечтаний. А скрипучий голос в динамик говорит, что его остановка через одну. Голосу все равно: Фрэнк и представить не может, кто это говорил и как давно шла запись. Он просто терпеливо ждет, пока шины заскрипят по асфальту у нужной остановки, и он окажется, наконец, у себя. Ноябрю тоже все равно: Фрэнк не успевает дойти до дома, как начинают падать первые ледяные капли, из-за ветра попадающие прямо в лицо. Именно в этот день – после очередного отказа в работе в ближайшем супермаркете и ожидания ответа от колледжа, – парню было все равно на все эти прогнившие половицы, провонявший нафталином шкаф и даже на одинокую гитару в углу. Он просто повалился на кровать и устремил взгляд в облупившийся потолок. Ему всего девятнадцать, а он уже просто погряз в своих оплошностях и ошибках, которые навсегда остались где-то в том городе. Ему уже девятнадцать, а он все еще не знает, что делать со своей жизнью. Просто парень с кучей глупостей за спиной и песнями, которые некому играть.