Трезвенник поневоле

Тьма египетская царила над Кокуё-лендом. Потому что последний работающий источник освещения Кен выбил в припадке бешенства, Чикуса приспособился щупать дорогу шваброй, а Хром для вкручивания лампочки не хватило инициативы. Ночную тишь сопровождали волшебные трели цикад, периодически нарушаемые лязгающим грохотом и лексиконом пьяного дворника — когда праздношатающиеся впотьмах натыкались на арматуру. Завалы коварного металлолома Занзас успешно обошёл, рассекая тьму запустения светочем цивилизации — фонариком. С Мукуро повезло чуть меньше. Дешёвых и сердитых средств против него не существовало, а сложными и эффективными промышляли одни Виндиче — и те с горем пополам. Поэтому приходилось держать ухо востро, морду кирпичом, руки на пистолетах, а гиперинтуицию — на пульсе ситуации. Адский иллюзионист тем и опасен, что прошляпил часть рассудка в общественном астрале. Говорят, однажды гадалка и экстрасенс два часа передавали друг другу кошелёк. Ночное рандеву скатывалось именно в такое русло. Загадочно ухмыляясь на продавленном диване, Мукуро зиял в темноту демоническим глазом, а Занзас с ранних лет обладал талантом лечить запор взглядом. Главари группировок упорно продолжали игру в гляделки на выживание. Когда степень пафоса сгустилась коромыслом, а дуэль не продвинулась ни на шаг, Мукуро смилостивился и разрядил обстановку: — Что случилось с иллюзионистом Варии? Внезапная смерть без моего участия? Ку-фу-фу… — он изящно посмеялся в кулак. — Однако деньги меня интересуют слабо, — и поделился премудростью свыше: — Что такое деньги, как не иллюзия власти во лжи реальности? Предложение денег равносильно предложению работы задарма. О деньгах и власти мафиози имел иное представление, более заземлённое, чем у мистиков, но дискуссировать — себе дороже. Не тот случай. Попытки подружиться с йогуртами накрылись медным тазом, и иллюзии оставались последней надеждой на избавление. Но обратиться к штатному охмурителю Занзас не рискнул, поскольку во-первых — скрытничал, во-вторых — подозревал, что Маммон заломит такую цену, от которой живот скочевряжит похлеще, чем от изжоги. — Хочешь тело вонгольского сосунка? — на ладони возникла бутылочка «Терминатора». — Если закодируешь меня полюбить эту гадость, устрою наилучшим образом. Ещё и отблагодарю. Общеизвестно, что население делится на нормальных людей и тех, кто занимается оккультизмом. (Причем, первых с каждым годом все меньше и меньше). Мукуро входил в особое меньшинство: тех, кто смотрит на мир исключительно третьим глазом, слушает третьим ухом и соображает третьим полушарием головного мозга, откуда, собственно, и сыпались откровения: — Тщетное приобретение, — отклонив сделку, он опять соединился с космосом. — Что такое чужое тело, как не мнимый сосуд химеры сознания? Овладевание чужой оболочкой равносильно бестелесности. — Да ты никак наркотики употребляешь, — присвистнул гость. — Глупая гипотеза, — собеседник заумно философствовал. — Что такое наркотик, как не дурман воображения, которое само по себе — обман? Употребление наркотика равносильно просветлению ума. — Мусор, — Занзас был сердит и далёк от эзотерики, — ещё одно слово, и я тебе трезубец сломаю. Закругляйся. — Бессмысленное замечание, — оккультист не терял репертуара, — что такое слова, как не замкнутый круговорот лжи и правды? Просьба закругляться равносильная повелению не останавливаться и не умолкать. «Блядь», — в изнеможении подумал вариец. — Говори конкретно, чего желаешь. — Невыполнимая просьба, — ничто не могло отвадить Мукуро пудрить разум, даже удар астральной дубиной. — Что такое желание, как не призыв несуществующего? Желать что-либо равносильно ничего не желать. Ещё один перл околесицы, и заказчик бы сокрушённо простонал или — вопреки постулатам мачоизма — прослезился, но ответ внезапно обнадёжил: — Я помогу тебе не потому, что желаю, а потому, что — не желаю, что на уровне метафизики суть одно и то же… Ку-фу-фу, для простого смертного это слишком сложно. Не станем углубляться в детали. Начнём. Занзас, уже мысленно призывавший санитаров, воздавал хвалу всем богам во Вселенной. Пригладив взъерошенный хохолок, Мукуро скрутился в позу лотоса, примостил орудие охмурения — то бишь, трезубец, под диван, дабы руки совершали кудреватые пассы с завитушками, и повелел клиенту отрешиться. — Подумай о виски, — томный голос приступил к сеансу Кашпировского, — подумай о йогурте. Уразумей истину: главная иллюзия нашего мира — внешние различия. Всё есть одно и то же. Виски — реальная иллюзия йогурта, а йогурт — реальная иллюзия виски. Между ними нет никакой разницы, потому что они оба — иллюзорная реальность. Ложь столь же правдива, сколь и правда лжива. Поглощая одно, ты поглощаешь другое, и тем самым не поглощаешь ничего… Хранитель Тумана с лихвой отрабатывал эфемерную репутацию. Через каких-то полминуты после возложения пассов гостя нахлобучил транс. Шикарно нахлобучил. Сознание провалились в бездну галлюцинаций, отослало «аривидерчи» черепушке и упорхнуло в зверский ералаш. Никаких языков мира не хватит, чтобы описать ощущения Занзаса в момент «кодирования». Пространство искривилось лентой Мёбиуса, завязалось морским узлом, поползло поточным конвейером и рассыпалось мячиками для пинг-понга. Пахло ароматом ржавого фарфора и трезвоном кислой капели под аккомпанемент протяжного «ыыыыы». Он разглядел восьмой цвет радуги и услышал скрежет молекул кислорода. А когда заглянул во флакон с микстурой, то обнаружил, что окаянный йогурт удивительным, невообразимым, чародейственным образом испарился, только его и нюхали! Млечная кашица потемнела до муската, источала характерный запах спирта и по всем вкусовым качествам напоминала старый-добрый солодовый виски. Иллюзия или нет — но приём лекарства больше не ассоциировался с изощрённой пыткой. Утроба возрадовалась. Торжественным залпом Занзас опорожнил бутылочку, и ночная серость запестрела яркими красками. Улыбалось всё! Улыбалось так, что улыбатор всея Варии — Бельфегор, удавился бы от зависти на пару с разлюбимым братом-близнецом. Лихо заломленный полумесяц корчил рожицу со ртом-до-ушей-хоть-завязочки-пришей. Трещины штукатурки изогнулись смайликами. Голодные дворняги добродушно скалили клыки и приветливо дыбили загривки. Особо гостеприимная шавка даже попыталась впиться зубами в ляжку, но акт дружелюбия был прерван нежным пинком под брюхо. Улыбался сам Занзас — впервые со времён битвы Дождя и эпического исчезновения вернейшего союзника меж зубов его тотемного зверя — улыбался и раскидывал руки на ширину невидимого баобаба. — Му… — новое, неизведанное чувство воспрепятствовало обозвать благодетеля «мусором», — Мукуро! Иди сюда, паршивец, я тебя расцелую! — Чрезмерная благодарность, — синхронно отстранился главарь банды Кокуё, — что такое поцелуи, как не..? Впрочем, это личное, — он счёл нужным предостеречь, — раскодировать могу только я. Или мой голос. С иллюзией, позволяющей употреблять полезное со вкусом запретного, многострадальный язвенник сроднился бы навеки – но, к счастью, обман восприятия требовался лишь до повторного визита к гастроэнтерологу. Пересекая рифы арматуры по проверенному фарватеру*, Занзас насилу удерживался от желания пуститься в пляс. Настолько кипучего веселья мрачноватый гангстер не испытывал с тех пор, как на горном курорте лыжи у Емицу разъехались в разные стороны. В родной гараж он прикатил на автопилоте и в жилые комнаты взлетел, нет — впорхнул бабочкой вприпрыжку. Надо сказать, после устранения разрушений Занзаса сторонились. Его, лютого без выпивки, как тиранозавра с голодного мыса, обходили за километр, выставляя дозорного на шухере и при малейшем приближении разбегаясь кто куда. Резкая перемена настроения рисковала доконать даже стойких флегматиков, не дрогнувших под напором ярости, а пританцовывающая походка вынуждая думать, что-либо он пародирует Луссурию, либо дорболызнулся окончательно. — А счастье было, есть и будет, пока будильник не разбудит!... — бодренько маршировал предводитель под строевую песню, а перья и хвост подпрыгивали в такт. — Что столпились, как перед расстрелом? — оценил он строй форменных мундиров вдоль стенки. Прислуга предпринимала геркулесовы усилия не морщиться от пения дорогого вождя, чей оттоптанный медведями голос напоминал завывания ветра в водосточной трубе. — Чудесное исполнение! — В оперу хоть сейчас! — Любо-дорого послушать! — Подхалимы, — объективно выдал Занзас и помпезно удалился в опочивальню. Перед облачением в пижаму он опрокинул внутрь дежурную порцию «Терминатора», дабы сны снились радужные, как аркобаленовская братия, и сахарные, как бьякурановское драже. И не ошибся в расчётах. Едва объятия Морфея смежили веки, как сознание начало транслировать блокбастер с вожделенными мечтами в главной роли. Расступились безоблачные небеса, и ослепительной чистоты алтарь заискрился сиянием. В лучах божественного света, на пурпурной шёлковой подушке, в протянутые ладони парадного, с иголочки, Занзаса опустилась палисандровая шкатулка с бесценным наследием Вонголы. Единственный и неоспоримый кандидат на пост Десятого водрузил перстень Неба на безымянный палец и застыл в триумфальной позе римского императора. Ему аплодировали. Его поздравляли. Ему лебезили и преданно заглядывали в рот. Пламя Предсмертной Воли полыхало в кулаке, оркестр барабанил туш, а хор яснооких ангелов тянул «Аллилую»... Внезапно сгустились свинцовые облака и громыхнул тропический ливень. Стеклянная кровля не выдержала натиска водных хлябей и обвалилась на трибуну. Наследника смыло за пределы залы, протащило мордой по слякоти и припечатало о фонарный столб. Кульминацией сброса с небес на землю послужил надтреснутый вопль прямо в ухо: — Вр-р-рооой! Занзас схватился за сердце и подскочил, как ужаленный. Одеяло взметнулось парусом, ноги — выше головы, а глухой удар, напоминающий падение мешка с картошкой, ознаменовал упругое соударение с паркетом. Не надо спрашивать, почему люди не летают, как птицы. Надо спрашивать, почему люди не летают вверх. Вниз Занзас уже слетал. Оказалось, вовсе не грязевой поток вынес его на мостовую, а банально сверзнулся с кровати. Фонарный столб успешно сымитировал рухнувший багет над оконной рамой, за чью шторку он машинально ухватился в тщетной попытке поспорить с гравитацией. А роль водопада досталась графину на тумбочке, опрокинутому навзничь и за шиворот. Записав Мукуро с его некачественным кодированием в расписание ближайших ликвидаций, Занзас просканировал помещение и обнаружил полтергейста: характерный окрик явно не приснился, но вот его источник растворился миражом. Подозревая, что побочные эффекты гипноза стихийно прогрессируют, он цапнул махровый халат и отправился развеивать мистерию. Полтергейст прохлаждался в вестибюле — спозаранку, в духе своих малохольных привычек. Однако делал это весьма своеобразно: крадучись на цыпочках, нервно оборачиваясь на каждый шорох и держа наготове жестяное ведро кверху днищем. Призадумавшись, давно ли Скуало перешёл в плане любимых железяк с мечей на вёдра, Занзас ни на минуту не усомнился, чья персона стоит за испорченной погодой. — Бессонница донимает? — поинтересовался он ехидно и издалека. — Ага, из-за скудоумия грёбанных идиотов! — капитан резво взметнулся по лестнице навстречу. — Босс, если тебе в следующий раз тебе придёт в голову от скуки разгребать документы, очень тебя прошу — лучше не трогай! Не создавай мне двойную работу. Грех не воспользоваться тем фактом, что разбушевавшийся сподвижник на расстоянии вытяну­той руки. Нежданный захват за волосы — и в следующую секунду сварливый нос против воли соприкоснулся с перилами. Плевки, ши­пение, ядовитая брань по известному адресу — типичная реакция.    — Тройную сделаешь, если вздумаешь будить дурными воплями ни свет, ни заря, — не выспавшийся Занзас был не менее стервозен, чем недоперепивший Несправедливостью расправы Скуало возмутился до марианской впадины киллерской души, ибо за неведомой добычей охотился тише, чем сидел в засаде. С запалу он собирался воскипеть праведным гневом, но потом сообразил о причинах начальственного недовольства: — Чёртов Бел… — он утёрся рукавом, — это его попугай! Говорящий! — Попугай? — от удивления Занзас даже злиться перестал. — Да ну на хрен. Словно в подтверждение сказанному, мимо люстры пропикировала вражеская авиация системы «хохлатый какаду» с плагиаторским «вр-р-рооой!». Законный исполнитель фирменного восклицания пожирал невоспитанную птицу хищным взглядом, намекая, что за нарушение авторских прав покромсает на британский флаг. Но добраться не успел: варийцы бросились врассыпную от сброса вонючих снарядов из заднего бомболюка под хвостом. — Нахальная тварь! Полночи ловлю эту скотину! — Скуало дико озирался по сторонам и угрожающе потрясал ведром. — Ну Бел, ну фунфырик, дорастёт до старшего офицера, я ему подберу такую язву в воспитанники, что волком взвоет! Почувствует себя в моей шкуре, гадёныш!... Мукуровские иллюзии перешли во временной континуум и подбросили видение из будущего. В воображении предстала лупоглазая жабья шапка у тоски зелёной а-ля болотная меланхолия с протяжными гласными в говоре. Остальные подробности увязли в параллельном измерении, но гиперинтуиция подсказывала, что язвы желудка — перхоть по сравнению с запалом язвительности у лягушастого оружия массового оскорбления. — Типун тебе на язык, патлатый, — Занзас с недавних пор стал суеверен, — твои проклятия сбываются. Нашим ублюдкам только сатирика без тормозов не доставало. Несвойственная забота о команде порождала нехорошие подозрения, не клюнул ли его попугай по темечку. Подозрения усугубились, когда порция лечебного снадобья исчезла во рту без корчей и плясок святого Витта**, обычно дававших понять, что пациент поедает не йогурт, а по меньшей мере — радиоактивного осьминога, дрыгающего тентаклями. Процедура завершилась безболезненно и с некоторой долей упоения: Занзас бережно вытряхнул последние капли в глотку и с наслаждением слизнул пенку с крышечки. Совесть можно усыпить, но нельзя пристрелить. Предводитель Варии пытался — безуспешно. Она всё-таки восставала Фениксом из пепла в самые неурочные времена. — Попугай, значит? Тсц… Погорячился, — он сунул палец в узкое горлышко и сошкребнул со стенок то, что добровольно не выливалось. — Извини. Почва пошатнулась под ногами. Землетрясение. Сокрушение основ. Извинений от Занзаса ожидать столь же бессмысленно, сколько обходительности — от медвежьего капкана. Интроверт и пофигист в последней стадии, он давно убил в себе бобра и закрепил авторитет на неопровержимом тезисе: «Я всегда прав, а когда не прав — смотри пункт первый». Но с тех пор, как молочная продукция наводнила мини-бар и распорядок будней, похоронный марш прозвучал над многолетними устоями. Невозмутимо скомкав бутылёк, босс отчалил досыпать, оставив обескураженного заместителя подбирать челюсть с паркета.

***

Бельфегор страдал. Отнюдь не недугом и не изнанкой гениальности: корью он переболел в пелёнках, а сумасшествием скорее наслаждался. Страдало Высочество преимущественно всякой ерундой, сокращая число нервных клеток у окружающих. Иной раз настолько, что самые непримиримые варийцы забывали о разногласиях, дабы единым фронтом выступить против штормящего безумия. Одним словом, когда Бельфегор страдал, всё живое в пределах дальнострельности боевого скальпеля страдало заодно. Но до весеннего обострения осталось не меньше полугода, поэтому очередная блажь являлась не более чем тонко продуманной и относительно безобидной местью горластому капитану за беспощадную плюху в репейник. Воплощение проказы в жизнь сводилось к элементарной схеме: записать знаменитый вопль на магнитофон и держать в клетке с попугаем до твердокаменного запечатления в мозгу. После архивирования информации с магнитной плёнки в птичий ум, выпустить порядком неуравновешенного и одуревшего от циклического повтора записи попугая в свободный вояж по комнатам и наслаждаться переполохом. Выдержка у пернатого оказалась пожиже, чем у владельца. К концу обучения начали проявляться симптомы нервного срыва. Трапезничающая братия с любопытством наблюдала феномен природы: взвинченного какаду с нервным тиком хохолка. — Птичка, скажи «Терминатор», — Бельфегор царапал клетку стилетом, придерживаясь нетривиальных методов дрессировки, — ну скажи «Терминатор», птичка. А то принц и разозлиться может. Ты ведь помнишь, как это бывает? Красноречиво отсутствующие перья подтверждали, что принц не придуривается. Любвеобильное сердце Луссурии кровью обливалось от безучастия к судьбе братьев наших меньших и прочих угнетаемых меньшинств. — Пресвятые помидоры! Кому пришла конгениальная идея вручить Белу домашнего питомца? — он оглядел жестокосердное собрание, по неписанному правилу совмещённое с объедаловкой. — Вы же подбрасываете ему поводы мучить беззащитных существ. Совсем испортите деточку. — Не кипишуйся особо. Он был испорчен ещё с прошлой реинкарнации, — пыхтя и отдуваясь, Маммон устраивался на пирамиде из подушек: иным способом до тарелки не дотягивался и потому терпеть не мог совместных ужинов. — Надеюсь, не на бюджетные средства ты его купил, расточитель? — Вы всё время забываете, что моя гениальность опережает здравый смысл, — Бельфегор избавил скупердяя от припадка, — купил? Пф! Принц выше таких банальностей. Попугая мне подарил милейшей души держатель зоомагазина и весьма приятный собеседник, кстати, — ухмылка стала в два раза шире, — точнее, был им, до того, как начал заикаться. Но кто ж знал, что у бедняги аллергия на колющие и режущие предметы? Ши-ши-ши. У иллюзиониста отлегло от сердца, а глаза Леви-А-Тана превратились в узкие злобные щёлочки. Против обыкновения, он опоздал, задержавшись на инспекции рядового состава, а теперь навострился прощупать на вшивость сокомандников-офицеров. — Алкоголь есть? — руки в боки недвусмысленно намекали: «А если найду?» — Приказ вы знаете. — Есть, — не удержался апломб зубоскала. Бельфегор цапнул литровый картон и прочитал с упаковки, — кефир, ши-ши, 0,35 процента алкоголя. — Ликвидировать, — безапелляционно распорядился комендант. — Остынь, голубчик, — со вздохом осадил Луссурия, — в йогуртах у босса тоже алкоголь содержится. Хочешь и их конфисковать?*** Рвение захлебнулось, поскольку исполнителя постиг разрыв шаблона. Механизм завис, потеряв ориентировку в программе. Поэтому решил, в лучших традициях Microsoft Windows, выдать вроде бы содержательное, но бессмысленное сообщение: — Трезвость — это свобода. — Леви, смени пластинку. Осточертел! — грюкнул вилкой Скуало. Луссурия медленно и печально выводил абстракции кетчупом на макаронах: — Раньше у босса было по семь пятниц на неделе, а теперь у него неделя без пятниц, но со сплошными понедельниками. — Вроой! Ещё один, ранимая душа поэта?! — Столовый нож остервенело пилил жаркое, порываясь перепилить и блюдо вместе со столешницей. — У тебя кризис жанра, Лус? Кто-нибудь что-нибудь здесь дельное скажет, или мне опять одному отдуваться за всех? — Много на себя берёшь, — Бельфегор ревностно обнял клетку и отодвинул десерт на расстояние двух кресел в противоположный ряд. — Отдал бы с радостью, но не возьмёте, сволочи, — если бы Император Мечей умел воспламенять взглядом, то копчёную дичь из попугая уже подавали бы на второе, — а если и возьмёте, то не потянете. — Тихо! — Маммон вычислил Занзаса по мыслеграфии. — Первую брешь он уже дал: явно глушит этот кал не по своей воле. Осталось понять, ради чего. Аршинные двери распахнулись, и в обеденный зал ввалился неподражаемый самодержец — за версту сияющий радушием, мирный и покладистый, ака Будда, объевшийся фанезепама. — Что, черти полосатые, не ждали? Думали, мне в голову не придёт поужинать в кругу дорогих коллег и товарищей? А вот вам хрен. Если бы неведомые ветры вдули в форточку Мэри Попинс верхом на чупакабре с известием о том, что на Марсе расцвели гладиолусы, физиономии сподвижников вытянулись бы куда слабее, чем при виде неожиданно приветливого главаря. Пропитый голос и лениво-небрежные движения — единственное, что сохранилось от старого Занзаса. Всё остальное подверглось настолько сказочной метаморфозе, что смахивало на искажение в кривом зеркале. — Как говорил папашин консильери****, мир его сутулому праху, — предводитель растёкся задом по сидению во главе стола, — корпоративные посиделки укрепляют командный дух, — одобрительным хмыком он оценил недурственный ассортимент застолья. — А не закатить ли на банкет на юбилей Вонголы? — Мы же отказались от приглашения, — изумился Бельфегор и от греха подальше прикрыл клетку скатертью, — пшшши…! Зашипел не от смеха, а от пинка в коленку под столом со стороны Скуало, у которого поползновение скатерти чуть не удалило тарелку из-под носа. — Сообщим, что передумали, — Занзас прикрыл бокал ладонью, что прислуга не наполняла его вином, и заменил припасённым пузырьком с лечебной смесью, — или я не часть Семьи? — намотав спагетти на вилку, он отрешённо уставился вдаль. — Э-э-эх, да что говорить? Детские обиды, юношеский максимализм… Всё перерастаем. Старикан — не ангел, но и не настолько паршив, каким я его считал. И приходит понимание, что нет ничего важнее родственных уз! Вот скажи мне, Леви, — хлопком по плечу он подтащил к себе ближайшего соседа, — тебе хотелось бы послать весь этот гадюшник к чертями собачьим, запихать униформу в долгий ящик и махнуть на африканские просторы? А? Навестить, так сказать, родные пенаты, понежиться на берегах Лимпопо… Или откуда ты там, стервец? — Как бы это… я в Италии родился. К тому же, разве я не должен быть в распоряжении Семьи двадцать четыре часа в сутки? — Помнишь кодекс? Немного таких осталось. Вымирающий вид! Думаешь, я ничего не замечаю? — следующую фразу он произнёс с интонацией забулдыжника: «Ты меня уважаешь?» — Да такой верности днём с огнём не сыщешь! Как приказал ликвидировать алкоголь — шаром покати, ни одного пропойцы! Во как работать надо, — кончики макаронин назидательно капнули соусом, — всем равняться на Грозу Спиртного! — Босс… я… у меня нет слов, — Леви-А-Тан чуть ли слезинки не смахивал от умиления. — Ну, а с сухим законом я переборщил, — беззаботно признался Занзас, — смалодушничал. Не сразу привык, понимаешь ли, к новому меню. Потом втянулся, оценил и говорю, как на духу: Бел, не зря любишь молоко! Заразил меня своим примером в хорошем смысле. Как перешёл на йогурты, так словно заново на свет родился. В перерождении личный состав нисколечко не сомневался: они лишь лихорадочно размышляли — к добру ли это. С одной стороны, грех роптать на потепление в характере. С другой стороны — разношенная, пусть и дрянная обувь, лучше новой и не обкатанной. В старом башмаке знакомы все слетающие подмётки и любимые мозоли, тогда как новый — всегда кот в мешке. В радикальное излечение самодурства никто из присутствующих не верил, предполагая, что деспотичное нутро ловко маскируется под либеральной личиной, и ожидали подвоха изо всех щелей. С наслаждением употребив молочный коктейль и понаблюдав за осунувшимися моськами по второму кругу, Занзас весело подмигнул Бельфегору: — Только не подумай, прибабахнутое дарование, что я тебе комплименты рассыпаю. Ты ж сангвиник и не лечишься. Ох, и учудил с попугаем! Думал, меня кондратий хватит, когда эта тварь в окно влетела и на ухо заорала. Только почему «Врой?» Зачем бывшего опекуна подставляешь? — главарь бросил взгляд на молчаливого и отворачивающегося Скуало. — Он же о тебе беспокоится, придурок. Хоть и орёт постоянно. — Траекторию птицы принц не контролирует, — венценосный Потрошитель имел в виду несанкционированный влёт в окно. — Принц… — на переносице Занзаса сгустились шрамы, — а кто помнит, что ты — принц неведомой державы? Проблема младших сыновей и несостоявшихся наследников… Как, чёрт подери, знакомо! Мне ли не знать, каково это: поддразнивать несбыточными обещаниями, а потом жёстко обламывать. Кто бы не обезумел? — он ударился в ностальгию. — Помню тебя, сопляка, шмакодявку, до плеча не достающего, но со стилетами, а на лице — ярость и жажда мести… Несчастный ребёнок! Мы сделали тебя маньяком. Лично я и вся Вонгола! Чтобы старикашки грели косточки в Порто-Черво и братались с министрами, ты окунаешься по локоть в крови. А за ухмылкой, небось, дыра на сердце размером с галактику? — Не стоит. Я почти всем отомстил, — фыркнул Бельфегор. Но уголки рта растянулись не в улыбку, а в прямую линию. — Босс, бесценный ты наш, давай я тебе ромашки с мятой заварю, — деликатно подкатил Луссурия, — говорят, стресс снимает и внутреннее равновесие восстанавливает. — А, извечная жертва предрассудков? — Занзас с аппетитом вонзился в спагетти: известная манера наматывать полтарелки за один присест никуда не делась. — Это сейчас гомофобии поубавилось, а лет тридцать назад за такие эксцессы накормили бы свинцом. По правде говоря, я сам первым должен тебя кокнуть, за непрогнившую честь и так далее. Полюбовавшись на ровную катушку макаронин, он усмехнулся и потянулся к кобуре. Представитель меньшинства мигом стал бледнее алебастрового изваяния, в которое вжался с перепугу. — Блеванул? — предводитель оглушительно расхохотался, поглядев на встающий дыбом зелёный чуб. — Шучу! Срал я в три кучи на твою ориентацию. Ты — мой офицер, и плевать на мнения. Я б тебя без оглядки поставил на переговорную, если бы не грёбанная мораль. Нет гарантии, что не напорешься на ханжу традиционных ценностей и вся дипломатия насмарку. — С аурой Неба точно всё в порядке? — обливающийся градом Луссурия предчувствовал, что такими темпами успокоительный чай с ромашкой придётся заваривать себе. — Хе-хе, не каждый день такие любезности слышишь? — Или мне мерещиться, или я сам с ума схожу, но за весь чарующий монолог ты ни разу «мусор» не произнёс? — с осторожностью заметил боксёр. — И впрямь, — согласился Занзас, — слово-паразит, пора избавляться. — Чокнулся? — прямолинейно констатировал Скуало. — Ни хера. Этикет тренирую. Лучше поздно, чем никогда. Пока сотрапезники выплывали из кратковременного шока, главарь потянулся к соуснику с бешамелем и зацепил локтём приблудную препону, потянувшуюся туда же. — Упс… извини, мелочь, — усадив опрокинутого Маммона на подушечный зиккурат, он заботливо стряхнул крошки с капюшона, — тебя, когда затыкаешься надолго, и не заметишь сразу. Хоть табличку вывешивай: «Осторожно, Аркобалено! Не наступите». По рядам прокатился жиденький, угодливый, заметно отдающий истерикой смешок. — Обиделся, Маммон? — подбодрил Занзас помрачневшего подчинённого. – Зря. Я ж не со зла, а из этой… как её… мать её за ногу, эмпатии. Бррр! … Как представлю прозябание в лилипутовском тельце, аж мурашки бегают. При том, что ты старше нас всех вместе взятых раза эдак в четыре. Какая нелёгкая дёрнула тебя нацепить пустышку? Хоть бы поделился, какими глюками наширялся, когда отважился принять проклятие. Посочувствуем, что ли. Заплатили много? Или наоборот, проклюнулся голос альтруизма? — Сочувствие в карман не положишь, — сухо ответил Маммон, — но если уж кому интересно, к альтруизму это не имеет никакого отношения. А что касается поощрения, ты прекрасно знаешь, какое поощрение меня устроит. — Херь с тобой, скряга, — расщедрился на радостях поглотитель йогуртов, — будет тебе премия! В конце концов, ты у нас двойную должность занимаешь, а финансы пока ещё романсы не поют. — Нафиг ты его балуешь, чёртвов босс? — капитан изменил бы шилу в заднице, если бы не совался повсюду с ценными комментариями. — У него халтуры на стороне на такую сумму, сколько мы за год не зарабатываем! — Клевета, — Маммон важно скрестил ручонки, — и наглая ложь. — Не клевета, а иллюзорные налоговые декларации! — хотя столовый нож был в разы короче более грозного аналога, от Скуало шарахнулись куда подальше. — Имей в виду, жмотень, за десять лет с тобой у меня иммунитет к гипнозу! Всамделишные бумажки от иллюзорных отличаю! — До чего ж у тебя мерзкий характер, касузаме, — пожурил глава организации, — в кое-то веки у меня настроение появилось потрепаться за жизнь с коллективом, цветы, понимаешь ли, на душе распускаются, а он тут — про декларации. Прозаик жизни хренов. У тебя синдром трудоголика. Запущенный. Ей-богу, силком выпну тебя на какой-нибудь курорт. Глаза б мои тебя не видели. — Зазнас, — Скуало уронил голову на протез. – Что. За. Бред. Ты. Несёшь? — Каким местом бред? Кто бы говорил, чёрт возьми. По области бреда ты меня перещеголял на сто очков. Второго такого фанатика, который ради овладения не пойми какими офигенно невъёбнутыми техниками руку бы себе оттяпал, я ещё не встречал. Одна клятва не стричься чего стоит. Хорошо хоть не стричься — а если бы не бриться? Поддакивающий гогот вразнобой вылился в козлиное блеяние с агуканьем. — С другой стороны, мне ли жаловаться, что меня на лихого фанатика угораздило? Да что там жаловаться! Ты ж для меня как… — для накала драмы Занзасу не хватало только рубашку на себе разодрать. — Иногда подмывает, как добропорядочному католику, завалиться на воскресную мессу и поставить за тебя не одну плюгавенькую свечку, а целый канделябр, а то и два. Считаешь, много? Я считаю — мало. Если начну перечислять, чем тебе Вария обязана — до утра не кончу. А если чем лично я — аж до Второго Пришествия. А ведь запросто могли не состыковаться на том банкете… Вкусные воспоминания подбросили креветок в чесночном соусе и баклажаны по-пармски. Несостоявшийся наследник клана почитал не только Бахуса, но и Бегемота*****. За двойное идолопоклонство организм не мстил ему лишь по причине резервов молодости, но по мере исчерпания — потихоньку начинал. Задумчиво подсунув палец под брючный ремень, он приценился к зазору и мужественно отодвинул исполинскую горку фетучини. А чтобы не соблазняться дальнейшим пиршеством, распрощался и вышел из-за стола. В воцарившейся тишине отчётливо жужжали мухи. — Ну, господа разбойники и душегубцы, будут соображения? Что это был за вечер откровений? — разрезал безмолвие трепетный шёпот Луссурии. — Часом, не иллюзия? Леви-А-Тан медитировал на люстру, Скуало энергично выбивал чечётку пальцами, Маммон чесал Фантазму, и лишь неунывающий Бельфегор насвистывал гимн неназванного отчества. — Иллюзию я бы первый заметил, — рассудил туманный Аркобалено, — уверяю, Занзас — настоящий. — Ни хрена не настоящий! — рявкнул мечник, заставив иллюзиониста вздрогнуть от неожиданности. — Настоящий — угрюмый и замкнутый! А у этого язык развязался так, что за десять минут наболтал больше, чем за последние два года! — И главное — чего наболтал, — юродиво ухмылялся Бельфегор, — на прошлой неделе пылил, как бешеный, а сейчас с какого-то рожна ценить нас начал… С дуба рухнул, что ли? Интересно, чего он от нас ждёт после этих слов? — Покаяния? — задумался Луссурия. — Хочет, чтобы добровольно сознались во всех грехах, о которых умолчали под угрозой? Ох, не зря, сердешный, о церкви заикнулся, не будет к ночи упомянута. — Если он ещё и в церковь пойдёт, это будет финиш, — Маммон, как еретик со стажем, имел с богослужетелями натянутые отношения. — Будет финиш, если он и нас за собой потащит, — в силу рода занятий юный Потрошитель тоже не особенно жаловал духовенство, — кто последний раз там был и помнит, как надо себя вести? — Думаю, босс нас испытывает, — предположил Леви-А-Тан. — На что? — проворчал Скуало. — На способность охреневать, не подавая виду? — Вполне себе, — Луссурия глянул поверх очков, — может, собирается в какую-то мясорубку отправить и подготавливает заранее? — Чушь. Когда его интересовало наше паршивое самочувствие? — передёрнул плечами казначей. — Белочка разыгралась, — Бельфегор разбрасывался гениальными идеями, — пора его в бассейн с холодной водой окунуть. — Ты как вчера с Луны свалился, — скептически отозвался Маммон, — не пьёт он. Цедит поганые йогурты за обе щёки. — Ши-ши-ши. Это на публику. Откуда мы знаем, чем он надвигается втихомолку? Прошпионить за ним, что ли? — Оставаться на месте и не ёрничать! — Скуало не удосужился обходить стол по периметру и попросту перепрыгнул. — Предупредить Вонголу, что Занзас не в себе! И обо мне не спрашивать! Смылся, испарился, повесился на резинке от трусов! Натянув ухмылочку понахальнее, Бельфегор заглянул под скатерть и скуксился киселём. Несговорчивый попугай в очередной раз расклевал задвижку и покинул общество августейшей персоны. В небе над особняком, кутерьмой и потасовками, свихнувшимся главарём и теряющимся в догадках персоналом, словно ангел смерти над чумной деревней, порхала хохлатая птица и пронзительно каркала: — Тер-р-рминар-р-р! Тер-р-рминар-р-р! Тр-р-резвость — это свобода! Вр-р-рооой!