Трезвенник поневоле

По закону Мерфи, все, что есть хорошего в жизни, либо незаконно, либо аморально, либо ведет к ожирению. Мерзопакостный на вкус лечебный йогурт с говорящим названием «Терминатор» и идиотической рожицей на этикетке вписывался по всем трём статьям: он был легален, невинен, аки младенец, и способствовал улучшению всего и сразу. Мелкий шрифт на ярлычке гласил, что он лечит не только язву желудка, но также прыщи и дальнозоркость, снимает зуд и усталость, удаляет накипь в заварном чайнике и волосы в неожиданных местах. Профессор по телефону утверждал, что препарат на самом деле весьма серьёзный, просто рекламщики впихнули невпихуемое и породили на свет жуткое по универсальности чудо-средство борьбы хоть с насморком, хоть с атомной бомбой. «Могло быть хуже», — заверял себя Занзас, давясь, но героически проглатывая муторную белую слизь из бутылочки. Он мог напороться на настоящих шарлатанов и приобрести щавеле-гороховый экстракт под видом реактивного слабительного нового поколения. А так ему относительно повезло. Всего лишь сменил трёхразовое потребление привычных ста грамм виски на такую же порцию жидкой мамалыги. По консистенции йогурт напоминал нечто среднее между киселём из стекловаты и недоваренной манной кашей, а по вкусу — настойку клейстера на камышах, которую только в кальян заливать. А по общим ощущениям — песнь из сопливого детства. Специфический запах возвращал к видениям старенького, на ладан дышавшего холодильника, заставленного мисочками со вчерашним-позавчерашним творогом. Мать Занзаса держала дряхлую козу, из чьего молока делался товар на продажу, но по причине бедности, готовый продукт чаще шёл на прокорм оной скотине или пичкался родному дитяти — до полного отвращения. Один вид молочного студня напоминал о мыльном вкусе творога и годах пытки живота, вызывая рефлекторную судорогу. Но злило даже не то, что криминальный авторитет с липкой жижей в бутылочках выглядел переростком в подгузниках. Злили расплодившиеся алкоголики по всему поместью. До начала лечения Занзас даже близко не предполагал, что в отряде убийц так много пьющих. Словно раньше они партизанились по углам, а как только главарю запретили алкоголь и прописали йогурты — нарочно вылезли на глаза, как мухи на мёд, с рюмками и застольными песнями. Штаб-квартира Варии напоминала круглосуточный трактир, где веселились все, за исключением хозяина-язвенника, втихомолку бьющегося лбом об стенку и мечтающего сгрызть локти по плечи. Терпение кончилось быстрее, чем пилотная партия «Терминаторов». Первой жертвой сдавших нервов пал Леви-А-Тан, имевший неосторожность отметить удачную миссию в окружении отряда Грозы. От разыгравшейся мизантропии Занзас удалился в сад, где почти успокоился и даже нашёл в себе силы опустошить очередной сосуд кисломолочного — как надежды на нирвану рухнули. — За твоё здоровье, босс! — откуда ни возьмись, высунулся из-за кустов атлет в портупеях с банкой пива. Если бы к фанатичному подобострастию прилагалась толика ума, цены бы Громовержцу не было. Но, увы, по задубелости мышления он мог смело конкурировать с Гола Моской. Способы, какими он пытался привлечь внимание кумира, давно стали темой для анекдотов и поводом для фэйспалма. Леви-А-Тан не додумался ни до чего изящнее, чем поддержать босса чоканьем о йогурт, так сказать, в качестве напоминания о лучших временах. Под испепеляющим взором даже вечнозелёные кипарисы пожелтели от испуга, а стиснутая в кулаке бутылочка лопнула с печальным чпоком. Учу­яв запах жаренного, Леви-А-Тан попытался смыться, но опоздал: мощный апперкот, как удар парового молота, превратил физиономию в печёное яблоко, погрузив глаза и нос куда-то внутрь щёк. — Глаза протри, мусор, — озверело прошипел Занзас, стряхвая с кулака капли йогурта, — ты видишь у меня стакан? — Никак нет, — отшатнувшись, Леви-А-Тан с мучительным хрипом выпра­вил надломленную переносицу. — Мозгов у тебя нет, — Занзас глянул на жестяную банку, как на личного врага. — Я три дня как пить бросил. — Отличное решение, босс, — здоровяк отшвырнул пиво на задний план и вытянулся по струнке. — Присоединяюсь. Только… э-э-э… зачем? Предводитель едва сдержался, чтобы не отвесить ходячему аккумулятору знатного пенделя, но вовремя сообразил, что тогда придётся выложить всю подноготную. Пока киллеры с откляченной челюстью созерцали дикую феерию — босса в любимом кресле, пиджаке внакидку да с молочной ёмкостью в руках — Леви-А-Тан оставался единственным, кто проявлял арктическое хладнокровие. Резкая перемена вкусов не будоражила в нём ни малейших нареканий. Занзаса осенило. Раздражавшая прежде механическая исполнительность оказалась как нельзя под руку. — Потому, что трезвость — это свобода, — бросил он расхожий штамп с антиалкогольных плакатов, — у нас новый порядок. Сухой закон. Нарушителей лично расстреляю, — предостерегающий взгляд пробрал до костей, — и тебя тоже, если хоть одного пропустишь. Корпус Леви-А-Тана остался непоколебимой Джомолунгмой, но цепочка пирсинга так волнительно дрогнула, что для полноты эффекта не хватало только ликующего: «Господин назначил меня любимой женой!» — Слушаюсь! — он выставил боевой зонт с готовностью до последнего мегавольта отстаивать новые идеалы и гаркнул личному составу. — Трезвость — это свобода. Запомнили? Все запасы спиртного найти и ликвидировать! Прокативший по рядам недовольный ропот быстро осёкся под суровым оком командира. Искрящий током зонт грозно вопрошал, кто тут не желает свободы. Не желающих не нашлось. В добровольно-принудительном порядке, под чертыхания и мордоплюйство, но задача была выполнена в срок: хмель изъят и ритуально спущен в канализацию. Соблазн больше не мозолил глаза Занзасу, позволяя утешаться мыслью, что страдает босс не в одиночестве. Недолго. Режим предписывал трёхразовое вливание микстуры, и даром, что обеденная доза в сердцах расплющена — повинность никуда не делась и висела дамокловым мечом. Предводитель Варии отчаянно тянул время. В кои-то веки отважился разобрать документы отсутствующего Скуало, поупражнялся на турнике, подстриг волосы в носу — изгалялся, как умел, в попытке отсрочить процедуру. Когда ходики отбили шесть ударов и дневной приём начал плавно наслаиваться на вечерний, стало очевидно, что оттягивать некуда. С обречённым бессилием Занзас потянулся к дверце мини-бара, некогда заполненного лучшими образцами ирландских виски, и ныне безнадёжно заваленного шеренгами тошнотворных йогуртов. Ни дать, ни взять — незабываемый холодильник достопамятной мамаши. От воспоминаний передёрнуло, а от предстоящего — челюсть свело. — Я отчитаюсь устно, — в кабинет без стука ввалился посетитель. — Принц сегодня устал и заслуживает внимания за чудное мастерство. Ши-ши-ши. Униформа нараспашку, диадема набекрень, майка в решёточку и ухмылка на миллион долларов, источающая кровожадные флюиды — Юродское Высочество собственной персоной. Грустно размышляя об ущербности подчинённых, Занзас иногда задумывался, чем недомерок-потрошитель раздражает сильнее всего: несуразной чёлкой, запредельным хвастовством или манерой говорить о себе в третьем лице? После тщательного обдумывания он пришёл к выводу, что во всём виноваты гастрономические пристрастия. С восторженным упоением Бельфегор смаковал кефир, сливки, мороженное, сметану и молоко — тогда как у босса горло сжималось от протеиновых коктейлей. Но если раньше принц раздражал лишь за обедом, завтраком или ужином, но с началом анти-язвенной диеты начал бесить самим фактом своего существования. — Патлатому отчитаешься, — Занзас извлёк из мини-бара очередного «Терминатора» и побулькал, как когда-то, кубиками льда в стакане, но решимости пригубить так и не набрался, — олух блаженный. Какого лешего клетку за собой таскаешь? — на попытке симбиоза птичьей клетки со стилетами воображение сломалось. — Психическая атака? Не могло же сотрудничество с иллюзионистом никак не отпечататься в воспалённом мозгу. — Ах, это, — Бельфегор покосился на предмет у себя за спиной. — Здесь жила моя птица, — взметнув ладонь к потолку, он театрально продекламировал, — но она покинула меня!… — Не удивлён, — проворчал Занзас. Воображение отказалось рисовать участь бедного пернатого: даже у киллеров есть порог брезгливости. — Если приложить себя некуда, бездельник, сядь и на звонки отвечай. — Принц не создан для роли секретаря, — самозабвенно лыбился Бельфегор — Принц создан для гроба с блёстками поперёк диагонали? — намекнул Занзас о страшных карах зловещим взором. Он приложился к бутылочке, но отвращение комом встало в горле. Челюсти сомкнулись и оцепенели. — Мусор. Обругал ли он подчинённого или лечебное зелье — навсегда останется тайной. В исключительных случаях (попросту говоря — когда терпение Занзаса начинало балансировать в опасной близости с апогеем) Бельфегор начальство слушался, поэтому безропотно переполз во главу стола. Хозяин кабинета со злосчастным йогуртом отчалил в гостиную в смутных надеждах, что непринуждённая обстановка состыкует звёзды на удачу. Он решил применить последнее оружие против рвотного рефлекса — силу аутотренинга. — Эй, пёстрый мусор, — заприметил Занзас пурпурный боа, — тебе знаком секс по телефону? Скабрезный вопрос поверг Луссурию в огорошивание средней тяжести. Обычно он был достаточно щепетилен, чтобы никому не навязывать свои страсти, ибо чётко знал, что сочетание некрофилии с гомосексуализмом исключает собратьев по интересам. — Мадонна мия! — солнечный фрик сделал брови домиком и зарделся, как маков цвет. — Я всё понимаю, но не слишком ли… — он силился подобрать максимально деликатную замену вращающему на языке непотребству, — вот так прям сразу? — В жопу запихни свою догадку и не доставай оттуда больше! — тон был не ледяной. Тон был убийственный. — Не об этом говорю, петух крашенный. Кулинария — твоё хобби, так? Представь, что у нас ресторан по телефону, — Занзас откинулся в салонном кресле и закрыл глаза, — рассказывай про еду. Желудок положительно реагировал на кисломолочное, но вот психика… С тех пор, как босс лишился любимой отдушины, его плющило и колбасило со страшной силой, превращая жизнь рядовых и офицеров в локальный ад с хождением по минным полям. До недавнего времени они и не догадывались о положительной роли алкоголя в коммуникации. Луссурия копчиком ощутил, что ему предстоит спасти положение. — Хм, а если в стихах? — с мечтательной улыбкой он уставился в потолок. — Да хоть в потрохах и впопыхах, — Занзасу было абсолютно всё равно, что именно сподвигнет его на проглатывание жижицы с привкусом ПВА. За экстравагантным хаером, лёгкой придурковатостью и нетрадиционной ориентацией скрывался настоящий поэтический талант. По крайней мере, Луссурия сам так считал. По крайней мере, считал до тех пор, пока не начал декламировать оду в честь деликатеса: Обезжиренный йогурт в стакане твоём, Прохладительный, сладкий и нежный, Распускает объятья морским пузырём, Диво-дивное, кайф белоснежный… — Что за бред сивой кобылы ты сейчас выстрадал, креативщик-извращенец? — оторопел Занзас. — Ты ещё плафон от абажура возьми — совсем будешь Гамлет недорезанный с черепом бедного йогурта… тьфу, шайтан, бедного Йорика! Осознавая, что с минуты на минуту либо впадёт в осадок, либо активирует режим вурдалака, из последнего самообладания он бережно отставил бутылочку и накрутил вульгарный боа на кулак, как удавку. Проштрафившийся стихотворец мигом сообразил, что дело пахнет сковородкой, ибо для предотвращения катастрофы таланта ему не хватило. — Я тебе что приказал? — вздёрнул Занзас за перистый шарф. — Про еду рассказывать, — Луссурия силился предотвратить повешение на мохнатом аксессуаре, но тщетно. — Про еду, чёрт подери! А ты про что загнул? — замахнулся он на молочную тару. — Про это?! Предводитель едва не ляпнул, что белесая пакость посещает его в ночных кошмарах. Но вовремя спохватился, восстановил статус-кво и без лишних разглагольствований приложил творческую физиономию о подлокотник кресла. — Охохонюшки… Ну зачем такие крутые меры? — сплёвывая алые сопли, шмыгнул боксёр. На ринге случались удары и пострашнее, но всё равно приятного мало. — Свежие йогурты… «Свежие йогурты нежили йогу рты», — язвительно подсказал сумасбродный глюк сознания. Занзас в ужасе помотал головой и прижал пальцы к вискам. Ощущение укативших роликов радости не добавляло. — «А гомо-мусор, мать, заразный…» С заразой не церемонятся: её ликвидируют, и если потребуется, вместе с источником. Здоро­венный пинок отправил извращенца в стихах и прозе личной жизни в лобовое столкновение с чайным столиком. — И чтоб на глаза не попадался, — выцедил Занзас под задорную дребедень битого фарфора. Луссурия не стал напрашиваться на расколбас и подорвался так, словно ему лонгольеры пятки целовали. По пути он чуть не сшиб сверкающего золотой монетой Леви-А-Тана с группой арестованных, прихваченных в предвкушении начальственной похвалы за удаль. Не успели офицеры разминуться на встречной полосе, как комендант «сухого закона» углазел, что заявился не вовремя — атаман фаллоимитировал. Облокотившись на пройму, Занзас с нехорошим прищуром рассматривал пародию на себя любимого в блондинистой ипостаси. Позорной секретарской миссии Бельфегор не простил и компенсировал поручение с лихвой. С прирождённой наглостью и неуставными белыми сапогами он взгромоздился в любимое кресло босса, стискивая бубнящий слайдер и спекулируя рецептами, достойными султанского стола: — Мороженное — сливочное, из бобов таитянской ванили. Абрикосы — вымоченные в ямайском роме. И соль не какая-нибудь, а австралийская розовая, добытая в бассейне реки Мюррей, где в изобилии растут красные водоросли… Аааа… Аха… Жак-Жан Маруа… Ма-ру-а! Лучшие сомелье — французы. Скажешь, что рекомендовал Каваллини*. Он поймёт, а если нет, напомни, что когда у меня падает настроение, у людей падают головы, ши-ши-ши. Что? Аааа! Нет, Занзас не навернулся с лестницы, и в детстве его не роняли, он просто слегка крышей прошуршал и записался в секту почитателей йогуртов… А чёрт его знает. Даже мой гений не в состоянии проникнуть в голову к ненормальным… — Ты о чём треплешься, мусор? — оборвал кулинарные изыски устрашающий тон главаря. — Консультирую праздничный стол на юбилей Вонголы, — не смутившись, Бельфегор изящно закрыл телефон ладонью, — Девятый держит настоящих чурбанов в импресарио. Никакого представления о светских раутах… — Когда я сказал, гадский шизик, что ноги моей не будет на их ублюдочной тошниловке, — от взбешённого взгляда хотелось забиться в щель и не подавать признаков жизни, — какое слово, глиста в диадеме, ты не понял с первого раза? — Один момент, я тут прямо нарасхват, — проворковал в трубку принц и залыбился поактивнее, — я всё прекрасно понял, босс. Но мы-то пойдём… За стеклотарой было далеко ходить, поэтому Занзас вскинул пистолет. Первой мишенью файрболлов пали пластиковые жалюзи, моментально свернувшиеся обугленной улиткой. Далее в кучку пепла обратился наэлектризованный «ёжик» Леви-А-Тана, вынуждая чудом не задетых нарушителей уползать по-пластунски. На третьем залпе полыхнули атласные шторы, провоцируя угарный газ и срабатывание противопожарного окропления. В окно, невзирая на рамы и стёкла, неубиваемо шишикающий Бельфегор выпрыгнул сам.

***

Быстрое реагирование — наиважнейшая способность при обращении с холодным оружием или с дурдомом на выезде. Изучая прессу с обострённым вниманием к отряду убийц, Скуало мысленно приложил газету ко лбу и собрался подобрать для разлюбимой гоп-компании метафору позаковыристей. Но как только над особняком со страшным грохотом полыхнули огненные шары, маты задохнулись на полухрипе и сменились панической догадкой о вероломном нападении на штаб. Полосу препятствий из лабиринта стриженных кустов он преодолел буквально в два прыжка, перемахнул через забор с упора на руку и выскочил к главному зданию — ровно затем, чтобы ругнуться карамультуком и плюнуть с досады. Парковые кипарисы полыхали газовой конфоркой. Мансарду как корова языком слизнула. На фоне огненного марева, в урагане щепок и осколков, кадром замедленной съёмки парил бельфегоровский силуэт. Выброшенная вперёд рука пародировала Супермена — для довершения ассоциации недоставало трико с трусами навыпуск и буквы в рамочке. Взрывная волна лишила управления полётом и несла куда ни попадя, посему Бельфегор намеревался обеспечить относительно мягкую посадку путём обрушивания на чьё-нибудь незадачливое тело. Но увы, погода выдалась нелётная. За секунду до столкновения Скуало стратегически отшагнул, и Высочество приземлилось носом в репейник. — Ши-ши-ши, я тебе это ещё припомню! Дымящийся и исцарапанный Бельфегор с ненавистью выдёргивал колючки, но закончить не успел, поскольку его встряхнули за шиворот. — Это я тебе припомню, недомерок! — пользуясь отсутствием ножей, Скуало выудил газету и ткнул его в колонку криминальной хроники, как нашкодившего щенка — в содеянную пакость. – Что, трупы прятать — не королевское дело?! Ещё раз дашь повод о себе напечатать, тебе агония щекоткой покажется! Для закрепления эффекта младший офицер был отброшен назад в точку приземления. Вторичное погружение в природную акупунктуру вызвало сочную брань, способную вогнать в краску матёрого боцмана. Пальба стихла, костры исчерпали топливо и постепенно угасали, рассыпаясь одинокими язычками пламени по сухой траве и руинам мансарды. Наученный горьким опытом Скуало ожидал продолжения бомбардировки. Когда у Занзаса припекало и в крутое пике отправлялись не только предметы, но и подчинённые, то, как правило, — оптовой партией. Как в воду глядел. Менее, чем через полминуты многострадальный парапет пронзили туловища парочки рядовых, а за ними следом вылетел Луссурия, бормоча на лету тщетные призывы успокоиться. Репейник обладал редким магнетизмом. Все трое ухнули туда же, заставив не до конца увернувшегося Бельфегора заорать благим матом. — Вовремя явился, Ску, — неизвестно, чему улыбался Луссурия: возвращению капитана с трёхдневной миссии или удачному приземлению на груду мягких тел вместо колючих кустов, — иди успокаивай босса. Мы уже не справляемся. Иначе он особняк снесёт. — И заодно объясни, чтоб не надоедал с поручениями, — выползающий из-под кучи-малы Бельфегор шипел так, словно чертовски вымотался, сидя на телефоне, — принц не должен работать, как каторжный! — Лучше уговори сменить диету, — материализовался из ниоткуда Маммон, — «Терминатор» обходится дороже виски. Такими темпами мы перестанем укладываться в бюджет. Находиться рядом с исполинским пожарищем — равносильно стоять у отрытой створки в доменную печь, а иметь дело с разъярённым Занзасом — записаться на аудиенцию к Вельзевулу Люциферовичу. Созерцая коптящиеся развалины мансардного этажа, Скуало ощущал отсутствие всякого желания соваться в эпицентр бури. Восхищаться гневом и залпами Х-револьверов он предпочитал на расстоянии. — Какой ещё «Терминатор»? Вроой! На пару дней вас нельзя одних оставить, идиоты! — напряжение выплёскивалось на тех, кто рангом ниже. – Ну? Объясняйте толком, что его взбесило. Нас командируют в Антарктиду? Тимотео припёрся и начал капать на мозги? Или он опять назюзюкался в дюдю, забыл, откуда шрамы, и не узнал себя в зеркале? — Хуже, — замогильно вымолвил боксёр, — он пить бросил. Напряжение извернулось Уроборосом и вылилось в безудержный хохот. Оглушительный смех, переходящий в ржание, разносился громовыми завываниями, от чьего раскатистого эха стёкла вибрировали, а с обрушенного парапета сыпалась штукатурка. Натурально всхлипывая и придерживаясь за живот, Скуало надрывался в прямом смысле слова — до упада в распроклятый репейник, которого только чудом избежал благодаря рефлексам мечника. — Ах-ха-ха! Чёртов босс бросил пить!… Бел вылечился, Лус женился, а Маммон занялся благотворительностью!… Альтернативная реальность, мля!… — под последнюю каплю сиплого хохота он прибавил изрядно ослабевшим голосом: — Вот же выдумали, сукины дети. С чего вы взяли, что я на это куплюсь? — А кто сказал, что это шутка? — Бельфегор ехидно протянул копию приказа о запрете распивания крепких напитков. Скуало пробежался глазами по распечатке, и веселье, как по команде, схлынуло. Мимика исказилась от безмятежной улыбочки до хищного оскала, а голосовые связки вернулись к максимальной мощности: — Врооой! Проклятый лежебока! Заняться ему больше нечем, кроме как штамповать идиотизм?! — скомкав бумажку, он ринулся в арьергард на лестничную клетку. — Вижу, меня там заждались! Бельфегор проводил коллегу ухмылкой главгада из дешёвой мелодрамы. — Я уж перестал надеяться, что он заглянет к боссу, — пропищал парящий над репейником Маммон, — конечно, это вряд ли что-то изменит, но попытка — не пытка. Неплохо сработано, Бел. — Ши-ши, — зарделся от похвалы несовершеннолетний Чикатило, — это было нетрудно. Ведь я гений. — Будем молча наблюдать или ставки делать? — Аркобалено записался в доморощенные брокеры и предприимчиво развернул блокнот. — Ставки, конечно, — Бельфегор задумался, — ставлю, что бросок последует на пятой реплике. — Деточка, ты недооцениваешь дипломатические способности Ску, — игриво проворковал Луссурия и прибавил внезапным басом, — на третьей. — Лично я ставлю на то, что полетит не стакан, — иллюзионист решил довериться шестому чувству и таинственно заглянул на мансарду. Вышибать дверь не пришлось: створка держалась на соплях. Достаточно было легонько ткнуть обугленную деревяшку пальцем, чтобы она рухнула с сухим грохотом и фонтаном пыли. Отмахиваясь от чадящего смрада, Скуало заглянул в помещение и уставился на картину маслом. Следовало отдать должное «сукиным детям»: не соврали. На беглый взгляд изменений не произошло — если не считать пробоины размером с панельный шкаф и пудры из мелкого щебня, тонким слоем устилающего мебель. На журнальном столике покоилась пара гофрированных подошв, а остальная часть корпуса вальяжно утопала в подушках кресла. Неизменный пиджак внакидку, аксессуар карнавального индейца в волосах и вселенская отрешённость на физиономии, утверждающая, что к сносу стен и потолков босс не имеет ни малейшего отношения. А если и имеет, то при его авторитете это проблема угодившего под раздачу мусора. Лишь одна крохотная деталь портила грозный облик: стограммовая ёмкость разбавленной молочной клейковины, по форме и содержанию смахивающей на бутылочку для грудного вскармливания. Притрагиваться к вечерней дозе йогурта Занзас не спешил. Он гипнотизировал её прожигающим взором, надеясь постигнуть дзен и забыть о мерзком вкусе. Светопредставление со взрывами слегка ослабило сжатую пружину и чуток примирило необходимость лечения со справедливым ропотом вкусовых рецепторов. Но до полной гармонии оставалась долгая дистанция, и главарь не сомневался, что непрошенный гость сокращению не поспособствует. Скуало вытаращился на феноменально нетипичный напиток и с трудом подавил рвущийся смешок. — Врооой, что ещё за «сухой закон»? — он приблизился почти вплотную, дабы разглядеть феномен повнимательнее. — На кой лям ты тут устроил Чикаго 30-х годов? Да ещё с собой в роли фараонов**? За честь не обидно, потомственный мафиози? Юмор невпопад прозвучал, как издёвка. Приёмный сын Девятого являлся таким же «потомственным мафиози», как его зам — Кетцалькоатлем. Ко всему прочьему, он не переносил напоминаний о «Колыбели», откуда унаследовал мигрирующие шрамы и мерзлячность при комнатной температуре. — Хочешь бунт на корабле? Будет! Половина отбросов с катушек съедет без тонизирующего, — Скуало заглянул в раскрытые дверцы мини-бара и ухмыльнулся сплочённым колоннам йогуртов. — Неужели это телячье пойло такое вкусное, что его тоннами глушишь? Занзас высокомерно промолчал, силясь сконцентрироваться на подвиге по проглатыванию препарата и старательно игнорируя факторы, сбивающие с панталыку. — Занзас, давай начистоту, — ради привлечения внимания сподвижник даже громкость сбавил, — я не верю, что ты трезвенник. Что происходит? — Не догадываешься? — предводитель смутно подозревал, что основной отвлекающий фактор мельтешит перед глазами и напрашивается на успокоение традиционным способом. — Ну извини, я пока не телепат! — А пора бы стать. Таиться дальше смысла не было. Варийцы и поглупее догадались, что лактозная диета — отнюдь не добровольная. Взвесив сосуд в руке, Занзас справедливо рассудил, что кусок пластика с жидким наполнителем — как слону дробина. Ради такого случая он не поленился сдвинуть недвижимость с кресла и выволочь из-за мини-бара блок из десятка «Терминаторов». Обычно Скуало не уворачивался из соображений субординации. Даже когда успевал заметить запуск. Но при виде килограммовой тары впервые усомнился в приоритетах. Прицельным наведением «рука босса — затылок подчинённого» Занзас попомнил мстительное пожелание поперхнуться виски: — Ты накаркал, акулий потрох! Отрезвляющий молочный душ вернул равновесие, пошатнувшееся от удара упаковкой — не забыв при этом окатить шевелюру до кончиков и униформу по колено. Когда в ушах перестали звенеть колокола кафедрального собора, Скуало в свою очередь окатил действие шефа отборным трёхэтажным, а затем мрачно хмыкнул. Похоже, он и впрямь «накаркал». Причём на свою, в буквальном смысле, голову. Операция по восстановлению адекватности провалилась.