Записки из темного подземелья

Первая встреча и путь по старой дороге к заброшенному поместью.

"Jade, dull green like rotting flesh".

Монета прыгает по столу и ложится на грубо строганные доски стороной с четким профилем. Дисмас пробует золото на зуб, оставляя во рту солоноватый привкус, – настоящее, ухмыляется, окидывая взглядом нежданных посетителей, и тянется подлить себе еще вина. «Серый. Ну надо же». Он лениво отпивает из глиняной кружки, разглядывая помятый латный нагрудник. Полусумасшедшего старика-смотрителя здесь каждый видит не первый день, а вот крестоносец, безусловно, новое лицо в этих богом забытых местах. Но доспехи его все же под стать всей этой дыре – серые и потускневшие. «Серый рыцарь». Больше похожий на выходца из желтого, ядовитого болотного тумана, чем на воина божьего. Ведь стоило ему вслед за лысеющим хранителем господского дома, перешагнуть через порог, как в трактире притихли даже старые пьяницы, а в дымном, тяжелом воздухе исчезли – будто бы испарились – все привычные запахи. Ароматы горячего жаркого не пойми из чего, хмельного пойла, свечного сала, грязных человеческих тел и крепкого табака. Пахнет теперь душным ладаном да застоявшейся водой; болотной гнилью, сладковатым запахом мокрого перегноя. Ядовитыми цветами, что растут вдоль гиблых трясин, тянущихся по бокам старой дороги, да пыльным ковылем, прорастающим сквозь серые камни мэнора, взмывшего ввысь над отравленной смертью долиной. Гнилью болотной пахнет от нарамника без герба, латы вместо надлежащего доблестного блеска так и отливают мутной зеленцой. Лишь на иссеченном забрале пляшет отброшенный очагом лоснящийся рыжий отблеск. Серый тусклый доспех, закрытый шлем и гробовое молчание – завсегдатаи отодвигаются невольно. Не увидев сквозь прорези за сталью человеческих глаз и боясь увидеть вместо них истекающие гноем дыры в черепе. И боятся не зря. Нежить, бывает, так и лезет из окрестных топей в новолуние. Смотритель – чокнутый старикашка с кривыми, гниющими зубами – бессменный хранитель дома на скале, омываемой с юга черными водами буйного моря, торопливо подсаживается напротив. Дисмас машинально подается назад, забрасывая сапоги туда, где за мгновение до того танцевала, поблескивая, золотая монета. - Скажи своему господину, что на его месте я нашел бы себе телохранителя получше. От распахнутой настежь двери, что и так давно висит на одной петле, тянет промозглой сыростью ночи. Придорожный трактир на холме – последний оплот перед тьмой. В нем сбывают награбленное на лесной дороге, пропивают добычу, разбавляя густую вязкую кровь дрянным дешевым вином; иногда дерутся и убивают – за чью-то гулящую девку, карточный долг или, напротив, крупный выигрыш. Не святая, отнюдь, но все-таки – жизнь. А впереди – дальше – нет ничего. В руинах старого, заброшенного города у подножья серой скалы живут лишь вороны да крысы. Единственные, кого не коснулось холодное дыхание смерти, кого не затронули гниение и тлен. Единственные, кому не ведом ужас, вползающий в душу липкими щупальцами и рваными клочьями тьмы свивающийся в голове. Безумием разжижающий мозг, холодным обручем сдавливающий горло и сердце. Нечто страшное, за гранью самой жуткой фантазии избрало своей вотчиной этот проклятый край. Но на двери дилижанса, остановившегося во дворе, еще виден полустершийся герб, а на крыше прикручены тюки с сундуками. И за задернутой занавесью острый, наметанный глаз различает нечеткий силуэт: склоненную голову, фигурный профиль, нервно сжатые плечи. Наследник мертвого королевства вернулся домой. Полустертые знаки рода – контур черной птицы, башня, возвышающаяся на темном поле, – все еще узнаваемы. И никто не дал себе за труд хотя бы завесить их, если не стереть с потемневшего от времени дерева совсем, сокрыв проклятое, преданное анафеме имя. Трясясь то ли от холода, то ли в припадке, полусумасшедший старик-слуга прибавляет еще с десяток-другой монет, и смотрит, скалясь желтой безумной улыбкой. Воздух из сморщенной годами груди вырывается со свистом, слова с растресканных губ слетают невнятным шипением. Старая беззубая змея, не привыкшая к тому, чтобы ее хозяин – хоть старый, хоть новый, ведал слова отказа хоть в чем-то. И крестоносец по-прежнему, молчаливой серой глыбой, возвышается у него за спиной. Дисмас вспоминает невольно все слухи о чернокнижном искусстве прошлого властителя этих земель, прежде чем позволить выползти на лицо ухмылке, хищной и наглой. Золото тихо звенит, перекочевывая из кармана в карман, и напоследок он сплевывает в глиняную кружку, разбивая посудину с остатками дрянного вина об пол. На удачу. И на прощание. Его место в дилижансе на козлах, рядом со старым безумным возницей. И он забирается туда ловчее кошки, увернувшись от серой латной перчатки, от холодной руки, коснувшейся было его плеча. Звук удара истрепанных вожжей, хлестнувших по лошадиному крупу, и визгливый свист кнута разрывают мертвое оцепенение. Вслед, из раскрытой настежь двери таверны, летят робкие слова нескладной молитвы. Шорохом листьев, ветром в деревьях, стоном камней на мощеной дороге тьма раскрывает навстречу руки, распахивая впереди удушающий покров. Дилижанс, поскрипывая старой, разбитой осью, выныривает со двора, из рыжего пятна света, и Дисмас плотнее закутавшись в потрепанную длиннополую куртку, тянется за кремниевым пистолетом за пазухой. Достает и тихо взводит курок, ощущая на лице холодное дыхание теней, втягивая в легкие запах мокрой могильной земли. Назад он уже не вернется. Никогда. Старая дорога к поместью ведет только в один конец, и он это знает. А о том, не слишком ли дешево продал свою шкуру – не хочет и думать. Древний лес, раскинувший над дорогой изломанные, колючие кроны деревьев, в багровых лучах закатного солнца будто вымазан кровью. И разбойничья засада на давно не езженном тракте под покровом сумерек – самое меньшее из всех возможных зол. Ночью, в кромешной темноте, за дорогой следят тысячи глаз – и едва ли хотя бы дюжина из них принадлежит человеку. Тени, поднимающиеся из проклятых болот, перекликаются друг с другом свистящим шепотом, тянутся навстречу путешественникам, и даже самые быстрые лошади не сумеют унести дилижанс от их скользких, удушающих объятий. Им еще повезло, что нынче их противник – разбойный люд. Рожденные женщиной. Из плоти и крови. Дисмас стреляет – не целясь, а короткий клинок одним ударом вгоняет рослому громиле в печень. Кровь окрашивает пучки жухлой травы у дороги и течет горячей рекой на пыльные камни. Серый рыцарь тоже сражается – у разбитого дилижанса, и звон стали его меча подхватывает далекое эхо проклятого леса. Дерется он хорошо – отточено, смело, яростно. Пылая одновременно гневом, благоговением и надеждой – в каждом движении, в каждом замахе. Тяжелый клинок, описав в воздухе сияющий полукруг, рассекает смертную плоть точно глину, и отражает, не дрогнув, чужое оружие. Задержав на нем взгляд дольше краткого мига, Дисмас даже не сразу чувствует, как левую руку обжигает, жадно вгрызаясь в тело, разбойничья плеть. Истекающий кровью верзила все еще пытается достать своего убийцу, пока пуля, всаженная в упор между глаз, не прекращает его мучений. Одновременно со свистом тяжелого двуручника, отделившего голову здоровяка от тела в один удар. Одобряюще хмыкнув, Дисмас наклоняется снять с пояса мертвого ублюдка туго набитый кошелек, но собственная кровопотеря все же дает о себе знать. Перед глазами мутнеет на мгновение, и уже труднее теперь разогнуть обратно спину, не вызывав этим дикую пляску черных точек перед глазами. Тогда он осторожно садится на измазанную кровью траву, позволяя себе отдохнуть. Понаблюдать за тем, как чокнутый старикашка, с полчаса назад бывший за кучера, пытается теперь присобачить обратно на крышу дилижанса тяжелый тюк с хозяйским тряпьем. Крестоносец, после схватки вонзивший свой меч в землю наподобие распятия и преклонив перед ним колени, не стремится помочь. Не интересует его и хлам, которым можно разжиться с трупов. Он молится, а окончив короткую молитву и вложив меч обратно в ножны – стаскивает с себя тяжелый латный шлем и забавно встряхивает головой. Точно необъезженная лошадь или норовистый жеребенок, с которого сняли уже, наконец, надоедливый недоуздок. В смоляном свете факела по его плечам рассыпаются солнечно-светлые кудри. И глаза у него то ли синего, то ли серого цвета. Безбородое лицо и мягко очерченная линия рта, высокий, чистый лоб, совсем без морщин и шрамов. Совсем не то, что можно было ожидать, если бы у Дисмаса еще были какие-то ожидания. Только мысли о том, что чего-то подобного – здесь, – просто не должно быть. Рыцарь молод. И для этих мест, пожалуй, даже слишком. Крепкое, сильное тело – воина, мужчины, а улыбка – мальчика, поднявшего святые, чистые глаза на вынужденного товарища по несчастью. Глаза, в которых стремительно гаснут радость и покой от только что произнесенной молитвы. «Серый» – думает Дисмас. – «Как и камни клятого поместья на скале». Там, под серым сколом породы, скрывается драгоценная яшма. Тускло-зеленая, с прожилками цвета крови. Раньше ее добывали в землях мэнора, называя с почтением «кровью дракона». Только Дисмасу этот камень неизменно напоминает мертвую, гниющую плоть. - Рейнальд, – говорит крестоносец, называя свое имя легко, без титулов, точно последний из простолюдинов, и протягивает руку, помогая подняться с земли: - Позволишь? У меня где-то были бинты… На разорванный рукав он указывает только взглядом, полным беспокойства и сострадания, но Дисмас все равно отмахивается от него как от надоедливой мухи, так и норовящей жадно припасть к густо сочащимся кровью ранам. Страх, у которого нет ничего общего с позорной трусостью – первобытную дрожь, жажду жизни, рожденную близостью со смертью, он, сам вор и убийца, чует за версту. Видит – в потерянном взгляде, чувствует – с прикосновением рук, неловко перевязывающих рассеченное плетью плечо. Тени воют и мечутся за пределами очерченного факелом круга. Дисмас тычет им в морды рассыпающим рыжие искры огнем, заставляя отступить обратно во тьму. Слыша безумное ликование в их стонущем шепоте и ненасытную жажду. Крестоносец стоит рядом с ним, намертво вцепившись в рукоять своего меча – маленькой, пылающей частицей света во мраке. Сжав ладонь, и зачарованно всматриваясь широко раскрытыми глазами в бездну, жадно шепчущую его имя. - Идем, - говорит Дисмас, отгоняя назойливое видение истекающих кровью и гноем пустых глазниц, расклеванных вороньем; крыс, пожравших сердце, заточенное в клетке ребер, и светлых локонов на голом черепе, обмытом дождями.