Записки из темного подземелья

Когда с товарищами я ходил в ночной налет, Когда живыми выходили мы из битвы, Когда в карманах пела медь, и отдалялся эшафот, Лишь ей одной я посвящал свои молитвы. (c)

Дисмас верит в свою удачу сильнее, чем весталки и рыцари в Священное Пламя, чумные доктора в науку, а чернокнижники-оккультисты — в тварей из Бездны. У его разбойничьей богини лихой, щербатый оскал, глаз левый подбит, а правый выколот, и она уже успела исполосовать самому Дисмасу шрамами пол-лица, но поди-ка, сыщи кумира получше. Меткая пуля, поразившая цель, горячая кровь из отворенных вен, крапленая карта, исчезнувшая в рукаве, утяжеленная кость, выпавшая на нужную грань — всё, что принадлежит ему, проходит через её руки. Одной ладонью отсыпет звонких монет, другой их отнимет. Поцелует ли нежным прикосновением губ юной девушки, закатит ли оплеуху тяжелой рукой сварливой старухи? Нельзя угадать. Но придержи-ка слезливые слова молитв да потоки грязной кабацкой брани, и будешь любим капризным, своенравным, но, ко всему прочему, отчаянно щедрым божеством. Дисмас верит в свою удачу. Она не раз спасала его и от петли судьи, и от ножей собратьев по ремеслу в драке за большую долю при дележе добычи. От шальной пули из пистолета вооруженного путника — раньше, от когтей монстров, неведомых тварей — теперь. Дисмас верит в свою удачу. Верит — и обходит храм в городке у подножия серой скалы за версту, избегая фимиама чужих жертвенных даров. Не изменяя своей страшно ревнивой богине и мыслью, не то, что словом или подношением к чужим алтарям. Запах ее жертвы — аромат дешевого пойла. Дым ее жертвенника — чад сальной свечи над карточным столом. А сам жертвенник — стойка в трактире, постель шлюхи или место засады на заезженном тракте. Молитва — звук выстрела, предсмертный крик, звук удара, пение напоенного кровью короткого клинка. Дисмас вполне доволен своим божеством. Простая медная монета, которую даже спьяну не примут ни в одной таверне — единственный знак его бога, ему дороже всех богатств на свете. Потемневшая от времени, с тонким царственным профилем, полустертым женским лицом с обеих сторон; брошенная — уже сколько лет назад, с криком “фальшивка!”, ему под ноги; божество, которое он сам, с ухмылкой, поднял из пыли. Она не обещает ни счастья в мире, ни загробного блаженства. Удача разбойника, счастье убийцы — один единственный шанс, который лучше бы не упустить, без всякой гарантии на успех. Таково оно, божество случая. Божество, волей которого Дисмас все еще жив. До этого дня — и теперь, валяясь в лазарете вторую неделю, с горячкой от переохлаждения и воспаленной раной от зазубренного гарпуна в боку. До этого дня — и теперь, после не самого удачного похода в Бухту. Даже если Рейнальд, вытащивший его из темных вод, на этот счет совсем другого мнения. Больница мало чем отличается от тюрьмы — воистину был исполнен мудрости чернокнижник, знающий движение звезд и значение линий на руке, что поместил их в один дом. Дисмас чувствует слабость во всем теле — даже поднять ладонь не так-то просто, однако жар спал ненадолго, и впервые за несколько дней он может мыслить связно. На истрепанной занавеске, тонкой преградой отделяющей его палату в лечебном отделении от всего остального мира, восемь заплат, и все разноцветные. Одна — черный бархат, другая — белый атлас. Кто-то явно не жалел обрывков дорогой ткани, чтобы залатать расползающуюся ветошь. Дисмасу кажется, что за все время здесь — и в бреду, и в минуты относительно ясного сознания, он уже проглядел в пестрой рухляди еще пару дыр. Последним, что он мог вспомнить, очнувшись и увидев пробившийся сквозь занавеску слабый луч поднимающегося солнца, были каменные своды подводной пещеры. Обросший бахромой кристаллов потолок, стены, пропитанные влагой — очередной тупик в сложной, запутанной сети тоннелей, отблески огня поверх темной глади. Дрожащий свет факелов — из-под воды. Темной толщи, сомкнувшейся над головой, постепенно лишавшей дыхания. “Теперь эти воды — мой дом…” “... и моя могила”. Боль пульсировала в левом боку; в соленой воде, льющейся в горло, он чувствовал собственную кровь. Голова раскалывалась от удара — будто всей мощью приливной волны его швырнуло на каменную гряду; темными, бесплотными тенями на поверхности воды виделись силуэты друзей и врагов. До тех пор, пока в его отяжелевшее тело, в воротник намокшего пальто не вцепилась намертво, казалось, тысяча рук. До тех пор, пока не забурлила вокруг вода, не блеснула сквозь темно-алую пелену холодная сталь, рассекая стянувшие ноги путы, что медленно тащили его во тьму и вовсе не имевшую дна. Оглушенный, он не отбивался, когда ладонь в латной перчатке схватила его за волосы, с силой потянула вверх, заставляя поднять голову над водой. К тому моменту он уже не чувствовал ни боли, ни холода — собственное тело казалось распухшим, раздутым, как зачарованные трупы несчастных утопленников. Последнее, что он помнил — чужие серые глаза. Испуганный и яростный взгляд. И одну соль — моря и крови, в тот миг, когда затхлый воздух подземелий прорвался, наконец, к закупоренному горлу. Обратный путь начисто выпал у Дисмаса из памяти, но узнать, кто принес его в лечебницу, не составляло никакого труда. Рейнальд здесь, рядом. Спит на соседней, не занятой койке — Дисмас готов поклясться, что в больничном отделении кроме них никого, иначе крестоносца давно бы выставила за порог угрюмая, начисто лишенная хоть какой-то женственности, сестра милосердия. Она и так смотрит без одобрения — ничего, кроме глухого недовольства во взгляде и сжатых в тонкую линию губ, Дисмас от нее и не знал никогда. Да только Рейнальду все равно: игнорировать ее присутствие он умеет просто потрясающе. Во всех тех случаях, когда не имеет желания окатить в ответ полным презрения взглядом, крепче сжав в ладони деревянную ручку отхожего ведра, которое давно не выливали куда положено, полного грязи и рвоты. На вторую неделю Дисмаса перестает мутить от одного вида скудной больничной пищи. Рейнальд возится с ним больше всех местных лекарей — никого другого сюда и не пускают, и упрямо молчит в ответ на все вопросы о том, чего ему стоила скрипучая койка в палате, больше похожей одновременно и на узкую тюремную камеру, и на широкий каменный гроб. Чего стоила вообще вся эта палата, если уж на то пошло — Дисмас более, чем уверен, что за его лечение и пребывание здесь платил уж точно не Наследник из городской казны или своего кармана. Свою счастливую монету-талисман он находит во внутреннем, потайном кармане висящего на спинке кровати пальто. Рейнальд наверняка осведомлен о существовании “тайника”, но, после одной, не самой приятной обоим истории с шарфом, он не трогает личные вещи Дисмаса больше необходимого. Монета на месте — и кажется, теперь только она одна и составляет все их средства к существованию. Согрев в ладони холодную, слегка позеленевшую медь, Дисмас усмехается, думая о том, что бывало и хуже. Он впервые за несколько дней не чувствует жара, но левый бок пронзает острая боль, когда он пытается просто встать с постели. Значит, об очередном походе, о реванше мерзким рыбьим мордам — и, соответственно, и о деньгах заодно, в ближайшее время можно даже не мечтать. Рейнальда будит поднятая им возня — как бы Дисмас ни старался производить как можно меньше шума, тело слушается плохо, не свалился с постели — считай, уже повезло. Он ненавидит это — собственную слабость, бесполезность, и ему одновременно невыносимо тошно от сочувствующего, тоскливого взгляда в чужих, кристально чистых серых глазах. Рейнальд перебирается на стул у его постели. Ближе, будто бы — будь его воля, он бы вообще выдрал из пазов прикрученную к стене убогую кровать и передвинул бы ее; или просто спал бы на этом же стуле. Без своих доспехов и шлема, с отчаянной тоскою во взгляде, он выглядит почти беспомощным. Не рыцарем, святым и незыблемым — мальчишкой, который все еще боится смерти. Даже после всего, что им уже довелось пережить. Дисмас проводит указательным пальцем по ребру монеты, нащупывая вырезанные по кромке знаки, которые никогда даже не пытался прочесть. Вспоминая осколок цитрина — желтого, как исчезающая надежда, полупрозрачного камня, который сам когда-то совал в трясущиеся руки спутника, пытаясь успокоить. — Вот. Возьми. Голос хриплый, едва его слушающийся. И ладони Рейнальда, в которые он вкладывает медный дар своего единственного божества, холодные как лёд, как вода в бесконечных тоннелях Бухты. — Я хочу, чтобы ты вернулся. Почти обещание. Почти признание. Дисмас сам не знает, что ожидает услышать в ответ. И вздрагивает, когда, вместо ответа, рыцарь, светловолосый и сероглазый, склоняет голову, едва касаясь губами его сухих, пылающих под кожей пальцев. Так касаются рук первосвященника — или же серебряной раки со святыми дарами. Он сознает это, но, в конечном счете, все же не отнимает руки. Походы в Бухту могут длится неделями. Валяясь в горячке в лазарете при храме, Дисмас не считает дни. Просто однажды — когда ему становится лучше настолько, что он уже в силах выползать погреться на солнышке, на скамью во двор, — Рейнальд возвращается. В один из таких дней. Возвращается пропахшим морской солью, тиной и рыбьей кровью. Волоча за собою свой тяжелый меч и товарища по несчастью — какого-то рыцаря-новичка, которому явно бы не помешало дойти до трансепта. — Все живы? — спрашивает Дисмас, терпеливо дождавшись, пока всполошенный внутренний двор опустеет, пока кроме него и Рейнальда там не останется никого. — Победа? Хриплое “да” звучит в ответ на оба вопроса. Руки рыцаря дрожат — не от страха, от огромного внутреннего напряжения. Он вернулся живым, не потерял никого, и его серые глаза смотрят Дисмасу в самую душу, выискивая ответ на вопрос, который он никогда в жизни не решится задать вслух. Дисмас знает, что тому причиной. Линия рта на царственном профиле с монеты — раньше едва видимая тонкой прорезью, ощутимая лишь с прикосновением, расползлась в кривой улыбке до почти уродливой щербины. Капризной и злой, или, быть может, болезненно-отчаянной — спутать эти выражения легко. Возвращая талисман, Рейнальд смотрит потеряно, но прямо: не прячет глаза и не ищет слова оправданий. Ему и не за что оправдываться — на мягкой меди нет следов повреждений. Будто бы она и всегда была такой. И на невысказанное, почти детское “я берег её!” — растерянный, отчаянный взгляд, Дисмас только усмехается ободряюще, пряча собственные невеселые мысли. “Я знаю”. Его рана в левом боку затянулась. Спустя время, на ее месте остался розовый рубец — все еще чувствительный, но не причиняющий боли и не способный хоть чем-то помешать в бою. Твари из Бухты чуют страх, кровь в воде и свежие раны под бинтами, но найти с первого раза следы старых, давно забытых, еще не удавалось ни одной. Не удается и теперь. Дисмас легко уклоняется от первого удара, парирует атаку. От второго замаха сабли, выточенной из острой, твердой кости, увернуться уже сложнее: тупые рыбьи морды с пустыми водянистыми глазами медленно, но верно теснят их вглубь подводных пещер. “Спасибо, нам туда не надо!” Он, кажется, единственный, кто находит все происходящее забавным. Стреляя в одну из тварей в упор, отступая назад и снова прорываясь вперед, нанося удары из-под чужой руки. Дважды или трижды — с целью все-таки добраться до сети вен и артерий, скрытых под скользкой чешуей, а слепящей вспышкой от выстрела — прикрыть измотанного Рейнальда, защищающего женщин: невозмутимую Весси и хрупкую, закутанную в шелка вместо брони, Фарангис. Все не может закончится с их стороны совсем уж бескровно. В этот раз — нет. Дисмас знает даже, чья это будет кровь, не отшатнувшись и не вскрикнув, когда острые края костяного оружия рассекают ему лицо. На щеке остается длинный, глубокий порез. “Всего на пол-пальца ниже — и перерезал бы горло” — он знает, что об этом, и, скорее всего, с ужасом, подумали остальные. Однако осьминога они все-таки добили, и Дисмас хмыкает только, всю дорогу до привала прикрывая рану на лице алым шейным платком. Будет новый, свежий шрам — в память о том, что божество, молитва которому никогда не остается без ответа, ревниво и нелегко прощает измены. На привале Весси, прокалив в огне тонкую иглу, зашивает рассеченные края — в три стежка, и мажет аккуратный шов невероятно вонючей, едкой мазью. Пальцы Рейнальда, в слабом свете костра кажущиеся в два раза тоньше без привычных латных перчаток, мягко очерчивают линию челюсти. Виновато — и Дисмас отмахивается привычно, отводит чужие ладони, и, желая разрушить неловкость момента, благодарно кивает Весси и легонько толкает рыцаря в плечо: — Теперь-то все в порядке. Им, конечно, невдомек, где здесь связь, почему тонкий, полустертый медный профиль снова смеется прежней, ехидно-покровительственной улыбкой. И почему ночью на привале, выпавшая из кармана монета звенит о камни, пробуждая лагерь ото сна, и пылающей головней, выхваченной из костра, Дисмас как нельзя вовремя успевает выжечь глаза рыбьему шаману. Пусть Рейнальд молится Пламени — белому яростному огню, которым пылает рыцарская вера и доблесть. Маленькая рыжая Тибо — нежный огненный цветок, расцветший без солнца, в подземельях, под сталью тяжелого доспеха — она говорила им, что Пламя бывает иным. И знать это точно — уж кому, как не ей? А Дисмас верит в свою удачу. У его разбойничьей богини переменчивый, скверный нрав, капризный характер — и подчас ее ревнивая любовь принимает весьма прихотливые, ироничные формы. Дисмас помнит об этом, всегда, но на деле все же не слишком страшится утратить ее благосклонность. По-настоящему он боится только одного: упустить тот миг, когда за все свои милости она потребует таких подношений, что ему уже не по карману.