forbidden love.

– Это твоя вина. Мальчик тихо шептал, опустив голову. Горькие слезы текли по щекам, спускаясь на подбородок и теряясь на грудках черного пиджака. Тонкие пальцы сжались в кулаки до побеления костяшек, а он проклинал всё, на чем стоит свет. – Твоя, черт возьми, вина! Твоя! Твоя! - шепот сорвался на истерический крик, из-за чего стоящие подле него люди нервно вздрогнули, обратив взгляд на черноволосого парня, чьи плечи содрогались от сдерживаемых слез. – Чанёль, прекрати, ты позоришь меня, - шепотом отозвался его отец, осторожно прикасаясь к спине парня. – Это тебя сейчас волнует? - он откидывает руку отца, поворачиваясь к нему лицом, глаза в глаза. Взгляд полный боли и ненависти, против равнодушного, совершенно пустого. - Она умерла из-за тебя, а ты беспокоишься о репутации? - злоба в нём закипает до отметки "максимум", еще чуть-чуть, и он сорвется, набросится на него в попытке вбить в его мозг реальность, и не важно, что он слишком мал, что еще слаб, что его, как щенка, отбросят в строну, даже не заметив. Не важно. - Чтоб ты сгнил, в своей репутации. Мразь, - он добавляет совсем тихо, боясь, что его услышат, и не дожидаясь реакции, уходит прочь, как можно дальше. За спиной слышится укоризненный шёпот, десятки незнакомых ему людей с осуждением глядят вслед, и уже сейчас начинают перемывать кости неблагодарному ребенку. Юношеский максимализм, наверняка наркотики, и никакого сочувствия отцу, который потерял жену, и никого не волнует, что сам он тоже потерял мать. Единственного человека который любил его так искренне и по-настоящему. Горький комок подступает к горлу, а глаза уже щиплет от слез, эта чертова несправедливость раздирает его на кусочки, так и подмывает развернуться лицом к стоящим у могилы людям, высказать, как ему противна их напускная жалость, и с чувством выполненного долга ткнуть им гордо оттопыренный средний палец и добавить, что Она, в отличии от всех стоящих здесь, имеет все шансы попасть в рай. Останавливает лишь чувство глубокого уважения и безграничной любви к матери, даже сейчас она не должна видеть своего любимого сына за таким постыдным делом. Сегодня ее последний праздник - похороны, и у него нет права порочить его своим отвратительным поведением, он еще успеет высказать им всё. Дом встречает Чанёля гробовой тишиной. Отчего-то становится так тяжело и так больно, словно тишина - материальна, тяжела и безгранична, принимает его в свои холодные объятия и сжимает что есть мочи до хруста костей и отвратительной боли в грудной клетке. Дышать становится всё тяжелее, не иначе кто-то домешал в кислород немного свинца, тело тянет вниз, прямиком в мягкую кровать, где уткнувшись в подушку лицом есть шанс хоть немного вдохнуть. – Это твоя вина, отец… - он из последних сил ударяет кулаком по подушке и смыкает влажные, воспаленные от слез глаза, погружаясь в такой желанный сон, который вот-вот обернется очередным кошмаром.

***

– Чанни, сладкий мой, иди ко мне, я тебе кое-что принесла! - завидев ребенка, женщина присаживается на корточки, раскрывая руки для объятий. – Мама! - еще совсем ребенок, черноволосый мальчик обвивает тонкими ручками ее шею и звонко целует в щечку. Радостный женский смех наполняет комнату, и ему вторит детский визг. Женские пальчики осторожно проходятся по ребрам ребенка, слегка щекоча, в ответ на что мальчик начинает вырываться из крепких объятий. – Смотри! - она чуть отпускает мальчика, и достает из-за спины небольшого плюшевого щенка, отдаленно напоминающего бигля. Чанёль радостно взвизгивает, обнимая игрушку, и вновь целует мать в щечку.

***

– Мама, а почему папа не пошел с нами? - Чанёль увлеченно крутил в руках шарик сладкой ваты, наблюдая, как забавно слипаются маленькие пальчики. – У папы много работы, любимый, - она чуть грустно улыбается и достает из сумочки бутылку воды и упаковку ароматных салфеток, - не играй с едой, Чанни, и дай сюда ручки. Мальчик послушно тянет липкие ладошки к маме и тихо хихикает, когда по пальчикам начинает стекать прохладная жидкость, а тонкие женские пальцы осторожно потирают детскую ручку.

***

– Почему ты плачешь? - дрожащими руками мальчик обнимает плечи матери. Он уже такой взрослый, но все еще не до конца понимает причины женских слез. – Ох, прости, Чанни, - женщина судорожно вытирает дорожки слез и натягивает дежурную мягкую улыбку, только чтобы ее мальчик не волновался о таких мелочах, как ее слезы, - все в порядке. – Ты врешь, мама, я ведь уже не маленький, я все вижу! - Чанёль обиженно дует губки и прижимает мать к себе. Ему только шестнадцать, но он уже такой высокий, или может быть это она слишком маленькая и слишком хрупкая, что так уютно помещается в теплых объятиях сына. Он вырос в точности как и его отец, такой же высокий, такой же статный, такой же невероятно красивый, и только улыбка и безумно нежные счастливые глаза достались ему от матери.

***

– Мам, почему ты здесь одна, где папа? - Чанёль заходит в гостиную, осматривая небольшой праздничный стол, накрытый на двоих, и пышную ёлку в углу комнаты. Женщина сидит за столом, с легкой улыбкой смотря на горящий камин, перебирая пальцами прядку волнистых черных волос. – Его сегодня не будет, сладкий. Садись за стол, скоро уже полночь, - она вновь широко улыбается, протягивая к сыну руки. – Его никогда нет, - с нескрываемой злобой и обидой говорит Ёль, но тут же подходит к ней, обнимая мать за плечи, целуя ее в щеку. - С новым годом, мама! - он крепче жмется к женщине. – Зато у меня есть ты, любимый! С новым годом, Чанни!

***

– Зачем ты лезешь в мою жизнь? Мы с тобой женаты, ты получаешь ровно половину моих денег, что тебе еще от меня нужно? - грубый мужской бас раздавался из-за закрытой двери кабинета. Чанёль совершенно случайно оказался сейчас здесь, спонтанное желание выпить перед сном чая, привело его в темный коридор, к кабинету отца, за дверью которого определенно происходило что-то из ряда вон выходящее. – Милый, но ведь Чанёлю уже шестнадцать лет, он растет, а ты проводишь с ним так мало времени, ему ведь необходимо воспитание отца, - голос матери казался таким подавленным, и даже неуверенным, из-за чего сердце мальчика беспокойно забилось в груди. – Это твой сын, ты его и воспитывай! - слишком резкий ответ, и голос, который заставил поежиться даже Чанёля. – Он такой же мой как и твой! Он наш! - голос женщины срывался на крик, и нет никаких сомнений, что она уже давно плачет. - Не обделяй своего сына вниманием! – Он не единственный, кому нужно внимание! - отчеканил взбешенный отец. - У него есть все, чего душе угодно, пусть пользуется, у меня есть и другие, кому нужна забота, кроме него. – Что ты… - голос матери дрогнул и совсем стих, а Чанёль пытался хоть как-нибудь растолковать то, что он слышит, найти этому нормальное объяснение. – Вы - ничто по сравнению с теми, кого я на самом деле люблю, - все поплыло словно в тумане. Очередные слезы матери, ее судорожные вздохи и шепот о том, что все это уже слишком.

***

Давящая тишина, темное помещение и хрупкое женское тело, бледность которого бросается в глаза на фоне плотной ткани бордового пододеяльника. Флакончик со снотворным в руке и несколько таблеток, рассыпанных на глянцевой ткани. Ни одного вдоха. Ни одного удара сердца. Больше ничего. И только тишина, стучащая в висках ударами метронома, словно напоминая о том, как должно биться сердце, которое больше никогда не отзовется... тук-тук... тук-тук... тук...