Сломленный

Тот, кто не надеялся, не отчаивается.

Бернард Шоу

Дэрил с трудом открывает глаза, прогоняя остатки темного и тяжелого сна. Взгляд тут же упирается в идеально белый потолок – ни единой трещинки. Дэрил секунды три тупо пялится в эту белоснежную пропасть чистой до скрипа поверхности, забыв, кажется, где он вообще, моргая часто из-за всё ещё сковывающего глаза сна, но вспоминает: Он, мать его, дома. Он в Александрии. Он трет глаза, силясь избавиться от томной вязкой усталости, забившейся в самые кости, и, внезапно резко подорвавшись, пытается настроить ориентиры. Сбившиеся координаты. Дом. Александрия. (почему опять нет сигарет, черт) И сладким, приторным, с комьями липкого сахара словом по обожженным нервам: Безопасность. Дэрил морщится, натягивает жилетку и, стараясь не шуметь, покидает коттедж. Бредет по сонным улицам Александрии. Рассвет, целовавший сухой александрийский асфальт, сейчас сменился ласковым солнцем – потягиваясь, просыпался новый день. Кое-где уже шуровали особо ретивые домохозяйки, где-то шумела газонокосилка. Газонокосилка, блядь. Дэрил раздраженно трет лоб, словно пытаясь выцарапать из трещащей по швам головы этот назойливый звук. Газонокосилка в этом гнилом мире кажется каким-то железным монстром. Страшнее ходячих. У Дэрила в голове – неторопливые едкие мысли, норовящие впитаться в язвы, покрывающие изнанку. Каждая – горечь. Каждая – обыденное отчаяние, ослепляющее своей повседневностью. Он идет в сторону склада – дым сейчас желаннее и нужнее, чем этот чистейший, выедающий легкие воздух пасторальной Александрии. Он сам себя ненавидит. (слишком много спеси, оставь это, не нужен, уходи, господи, блядь, когда уже всё закончится) Мысли – перемалываемый поток беспрецедентного в его жизни пиздеца. А вот и склад. Оливия – мягкая и румяная, словно сдобная булка, - несколько брезгливо улыбается и вежливо желает доброго утра. Дэрил хмыкает ей в ответ, пряча взгляд между стройными железными полками со снедью. Он не любит разговаривать с мягкими и румяными – ему всё мерещится под слоем сахарной пудры смрадная гниль. Он хватает с полки две пачки сигарет и уже было собирается показать их Оливии, но тут током словно шибануло: Она. Новый кардиган – голубые узоры плывут по белой (идеально) ткани. Строгие брюки, плотно облегающие бедра. Аккуратные ботинки, явно не предназначенные для спринтерского забега по воняющему гнилью лесу. И улыбка-трещина – разлом. Разлом, который щерится неперевариваемой фальшью. Её Дэрил не мог видеть. Она каждым своим словом словно била под дых – она лгала, и он изверялся в собственном прошлом. Прошлом, которое они вместе выстрадали. - Кстати, тот рецепт – просто чудо! Кэрол, ты моя спасительница, что бы я без тебя делала! Он появляется как раз в тот момент, когда кончик этой возбужденной тирады покидает пухлые губы Оливии – она замирает, с некоторым боголепием глядя на Кэрол, улыбающейся ей своей улыбкой-трещиной. Они одновременно поворачиваются к нему – он видит, как улыбка Кэрол медленно слезает с её лица, как облупившаяся краска, и вместо этого мелькает былая теплота и ласка. Едва заметная, поглаживающая, обезоруживающая. - Доброе утро, Дэрил, - едва прищурившись, говорит она. - Доброе, - отвечает Дэрил, глотая её приветствие, словно горькую пилюлю. Он показывает Оливии зажатые в ладони сигареты и спешно покидает склад. Он чувствует, как два года их изодранного в лохмотья прошлого медленно перевариваются Александрией, и ему хочется взвыть, распахнуть ловушку ребер и вырвать к херам из нутра то, что болит. Дрожащими руками он срывает тихо шелестящую обертку. Едва дрожащими руками вытаскивает сигарету. Совершенно спокойно подкуривается и выдыхает дым в подернутый запахом мертвечины воздух. Закрутились жернова нового дня.