Сломленный

Кафель в ванной белый. Идеально белый. Кэрол ловит себя на мысли, что за эти два года вообще редко видела белый цвет – всё вокруг было либо грязно-серым, либо черным. Красным. Но не белым, нет. А эта ванная, сверкающая чистым белым кафелем, становится вдруг бельмом на глазу – и смотреть почему-то тошно. Почти так же тошно, как на седую женщину, глядящую на неё из зеркала. Кэрол упирается руками об край фаянсовой раковины и вытягивает шею вперед, пристально изучая женщину в зеркале. Женщина устала. Женщина измождена и подавлена. У женщины, кажется, глаза мертвеца. Кэрол чуть покачивается на руках, а затем ухмыляется своему отражению, и ухмылка эта выглядит немного сумасшедшей, но Кэрол плевать. Она щурится на солнце, улыбающееся в окно, умывается холодной водой и идет одеваться. Одежда пахнет порошком, и этот запах въедается в ноздри. Кэрол скупа на движения и знает цену каждому из них. И нет такого движения, которое бы не задевало старый шрам. Или новый. Кэрол тянет руку вперед – извивается тонкий серый шрам на лопатке. Кэрол делает шаг – в движение приходит пятилетней давности шрам на бедре (ох, Эд, надеюсь, с чертями в аду тебе не скучно). Кэрол скупа на слова и знает цену каждому из них. И нет такого слова, которое бы не задевало старую рану. Кэрол каждое слово взвешивает, анализирует, издает порционно свои тщательно профильтрованные мысли, но слова всё равно ранят. Особенно сейчас. Особенно ложь. Особенно… - Доброе утро, Дэрил. (Дэрил, я вижу, что тебе плохо, скажи мне, скажи всё, что угодно, что захочешь, я прошу, не молчи, Дэрил, мне больно, пожалуйста, останься со мной, здесь, всё будет хорошо, господи, возьми меня за руку, Дэрил. Дэрил.) Дэрил вздрагивает и оборачивается. Чуть наклоняет голову, отчего его волосы закрывают даже кончик носа, и кивает. Отвечает хрипло: - Доброе. Мнется пару секунд, словно хочет что-то спросить, но, незаметно (думает, что незаметно, но это ведь Дэрил) сжав руку в кулак, спешно уходит. Кэрол закрывает глаза, считает до десяти и идет на кухню. На кухне пахнет кофе. На кухне Мэгги, кажется, всерьез ударившаяся в домашнее хозяйство, варганит оладьи. Кэрол почему-то вспоминает Лори, готовившую по субботам отвратительные оладьи с кусочками муки. Озноб, пробравший до костей – секунда, но тревожный осадок на то и осадок, чтобы отравлять дно. Навсегда. Кэрол чувствует, как складирует подобные секундные вспышки, и склад, кажется, почти полон. Кэрол видит в движениях Мэгги истеричную усталость. - Доброе утро, - улыбается она, чувствуя, как крошатся кости. Мэгги от неожиданности роняет лопаточку и, вынырнув из проруби своих (колких) мыслей, отвечает, сдобрив слова улыбкой: - Доброе утро, Кэрол. Садись, завтрак почти готов. Кэрол устраивается за столом, присев на краешек стула. Мэгги бросает ей через плечо обрывочные новости, не прекращая своей возни с оладьями. - Слышала новость? Спенсер, вроде, начал ухаживать за Сашей. Думаешь… Смотрит без улыбки, и Кэрол тоже не улыбается. В глазах у обеих уверенное «нет». - Не сейчас, - отвечает дипломатичная Кэрол, чуть прищурившись. Мэгги кивает, переворачивает на сковороде последнюю оладью и, уставившись в окно, говорит: - Знаешь, за последнюю неделю я наконец смогла понять, чего мы лишились. Не в плане комфорта, а… Возможность выбирать. У нас не было выбора, а теперь есть. («если ты не борешься, ты погибаешь») Она молчит пять секунд, а затем продолжает: - Мы можем выбирать. Мы можем выбирать и нести за это ответственность. Мы теперь живем, Кэрол. По-настоящему. Она обрывает мысль и выключает плиту. - Завтрак чемпиона, - улыбается она, поливая оладьи кленовым сиропом, но в глазах её Кэрол видит кровоточащее месиво. - Спасибо. Пахнет чудесно, - говорит Кэрол, чуть втягивая ноздрями запах. Мертвечина, подернутая тонким флером выпечки. - Приятного аппетита. Кухня, залитая солнечным светом, молчит, и раздается только стук вилок. Кэрол чувствует, как на зубах скрипит та самая мука. Она отхлебывает горячий кофе, закончив с оладьями (Лори, наверное, дала рецепт), и смотрит в окно. За окном, кажется, жужжит газонокосилка. Они молчат, когда на кухню приходит Рик. Рик уже при параде – форма полицейского сидит на нем очень хорошо. Он как-то скомкано улыбается и идет к кофейнику, но Мэгги, вскочив, усаживает его на стул: - Я сама! Садись. Рик покорно садится рядом с Кэрол, ободряюще ей улыбаясь. Кэрол улыбается в ответ. Она внимательно наблюдает за Риком. - Как тебе оладьи? – спрашивает Мэгги, грея руки об кружку с кофе. - Замечательные, - улыбается Рик, спрятав взгляд в стол. Чудесная компания – три мертвеца и оладьи. - Ладно, мне пора бежать, - поднимается Кэрол, торопливо убирая свою кружку и тарелку в раковину. – Оливия ждет меня на складе. Рик и Мэгги синхронно приподнимают уголки губ в улыбке. Как по команде. Кэрол, едва ступив за порог кухни, неторопливо идет в ванную и, закрыв её дверь, с остервенением моет руки. Когда исцарапанные руки начинают ныть, она закрывает кран и, издав судорожный вздох, прикрывает глаза. Закрутились жернова нового дня.