Сломленный

Дэрил спешил обратно в Александрию, и ему всё голову кружили мысли, испуганными потревоженными птицами бьющиеся об стенки черепа. И Кэрол – взятая в плен надтреснутых ребер, запертая в клети жаркого сердца, - шептала тихо, влажно, искренне: - Нужен. «Нужен», - вторит ей Дэрил, обветренными губами шепча лесу простую, но такую сложную истину. Истину выстраданную, выцарапанную с самого дна. Необходимую. Жизненно важную. Темная зелень вечернего леса взрывалась нервным бегом Дэрила. Он тяжело дышал. Горло саднило, словно его стенки исцарапал хрип. Александрия уже маячила на горизонте – оплот сомнительного комфорта в этом море гнили и крови. Сомнительного – несомненно. Но если семья верит, если пытается – он будет пытаться тоже. Пытаться, если что – помочь. Прикрыть, уберечь, защитить. - Откройте ворота! Розита спешно спускается, минута – ворота, лязгнув, открылись, обнажив уютную Александрию. Едва кивнув Розите, он вдруг задержался взглядом на её спокойном лице и чуть улыбнулся – на миллиметр вверх уголок губ. Розита заметила. И вдруг тоже улыбнулась – широко. Красиво. Кивнула головой, шутливо отсалютовав. Дэрил, смяв свою неловкую улыбку, поспешно ещё раз кивнул и, развернувшись, устремился к дому. Их дому. В доме горел свет. Дэрил различил в окне силуэты Мэгги, Кэрол, Карла, Гленна и Рика с Джудит на руках. Слышался смех. Он, сделав ещё шаг, вдруг замер, пойманный уютным светом, льющимся из окна. Он встал перед окном, оперевшись об раму рукой. Порыв, волной накрывший Дэрила, вдруг исчез. Испарился. Он снова стал грязным оборванным мальчишкой, жмущимся к оконному стеклу в надежде поймать кроху небрежно разлившегося счастья. Он вспомнил обрывок фразы, услышанной где-то и когда-то немилосердно давно, но запомнившийся: «Счастье в секундах». И сейчас он держал эту трепыхающуюся секунду на кончике пальца – чуть сожми, и она твоя. Шагни вперед, дотронься. Осмелься. Вытянись в полный рост. Хлопнула входная дверь. Дэрил резко отпрянул от окна, но вопрос застал его ещё беззащитным: - Дэрил? Лукавая интонация, где переливами – вечная тревога. Мягкий, родной голос – Кэрол. Она стоит в тени, но даже так Дэрил видит, как сияют её глаза. Не бьют ослепительным светом по сетчатке, а блестят – мягко. Нежно. Рывком один шаг, а потом уже слишком поздно, чтобы думать – близость обезоруживает. Всю её – к себе. Потеряться в её пахнущей так приятно одежде, прижаться к ней всем телом, сжать её – такую хрупкую, - в своих грубых, тяжелых руках. Вопрос, секундой ранее висевший в воздухе, растерся, прижатый его грудью к её. Вопросов нет – есть нырнувшая несмело под жилетку рука, робко прижавшая его ещё ближе, есть вторая рука, легшая в сердцевину растрепанных грязно-серых крыльев, прямо между лопаток, есть сбившееся дыхание, опаляющее шею, есть волосы, запахом кружащие голову, есть зажмуренные до боли глаза. И понимание. Невозможное, но существующее. Абсолютное. Он медленно вдыхает и выдыхает, всё так же прижимая её к себе, а она непроизвольно дышит с ним в ритм, впиваясь пальцами в его одежду. Цепляясь со всей силой. Время остановилось – секунда, трепыхающаяся на кончиках пальцев неразбавленным счастьем, растянулась, впитывая в себя минуты и часы. Годы. Дэрил понял – пока рядом семья, он счастлив. Пока они счастливы, он счастлив. Пока есть возможность вот так прижать к себе Кэрол – он счастлив. Мерл, плевавший ему на макушку, взгромоздившись на глыбу сомнительного житейского опыта, махнул на прощание рукой и скрылся, оставшись рубцом на подживающей изнанке. (не скорби, но помни) Бет, поющая светлую пьяную песню, щедро улыбается и машет рукой, чуть склонив голову набок, словно птичка – впитывается в сердце, чтобы остаться там навсегда. Но не ноющей болью, а скупой улыбкой – благодарность за то, что она всё-таки была рядом. Пела. Любила, как могла. Кэрол, наконец найдя силы, чтобы отстраниться, слабо кивает, и он видит на её глазах слёзы. Она шепчет, что вернется через секунду, и убегает в дом. Затем, вернувшись, улыбается и тянет ему свою руку, надеясь обрести в ней тепло его руки. Обретает. Его ладонь больше тонкой ладони Кэрол – она хватается за его пальцы, вручая ему в ладонь всё своё нерастраченное тепло. Или даже больше. Влечет за собой к горизонту, обрывающему темную александрийскую улицу, глазами обещая покой. Минуты, которые только их. Дрожь, на секунду пробравшая Дэрила, пробирает и её. Они приходят к самой границе Александрии – ощерившийся высокий забор да тихий шелест листвы. Свет в близлежащих домах не горит – там пусто. Они одни. Она садится на траву и хлопает по месту рядом с собой, приглашая Дэрила сесть рядом. Он, всё ещё смущаясь, садится, чтобы вскоре откинуться на спину и попасть в плен бесконечной звездной пыли, брошенной неосторожной рукой на чернильно-черное небо. Он знает, что, повернувшись, он увидит в сантиметрах он него её лицо. Её глаза. Её скулы, которые хочется целовать. Её всю, которую хочется забрать себе без остатка. Он широко улыбается молчаливому небу, чувствуя, что секунда, растертая по его груди, превращается в вечность. Он чувствует её теплое дыхание на своей щеке и поворачивается к ней, променяв бездонное ночное небо на её светлые глаза. Она вдруг совершенно серьезна – ни одной лукавой смешинки в глазах. Он чувствует, как под его ногами блестит гладь того самого Рубикона – шаг, и он не сможет вернуться. И он не хочет возвращаться. Она осторожно целует его сухие губы и слышит рычание подреберного зверя, чувствуя уютную тяжесть властной руки на своей талии. Луна, украдкой ставшая свидетелем совершенной нежности, улыбается на прощание. И воздух, забившийся в легкие, кажется не таким необходимым, как её влажный шепот: - Нужен. (мне. пожалуйста) Хрипло: - Я с тобой.