Полный круг

Ты сидишь в большой, полной народу приемной. Все вокруг суетятся, шумят. Тебя никто не замечает; ты словно невидимка для них. Если быть честной с собой, ты сама толком не знаешь, что здесь делаешь. Ты пришла сюда наудачу, услышав от случайной попутчицы, что арт-директору «Подиума» необходим помощник. Девушка – всего на пару лет старше тебя – всю дорогу не умолкала о том, что работает манекенщицей и снимается для столичного журнала мод; наверняка наплела с три короба, чтобы произвести впечатление на наивную провинциалку, какой ты и была. И вот ты здесь. Направилась в редакцию прямо с вокзала, оставив вещи в камере хранения. Ты не знаешь, что будешь делать, если для тебя не найдется никакой работы. Домой ты не вернешься. Жить тебе негде, и в кармане всего двадцать фунтов. Дверь кабинета, расположенного в глубине приемной, распахивается, и на пороге возникает парень в темно-серых брюках и светлой рубашке, на вид ему лет двадцать пять, стильная стрижка. Он подлетает к секретарскому столу: – Фотограф уже здесь? Девушка отрывается от своих записей и отрицательно мотает головой. – Позвони в аэропорт, узнай, может быть, рейс задержали. – Звонила! – она выглядит оскорбленной. – Сел два часа назад. – Черт. Долорес в ярости! Мы отстаем от графика. Манекенщицы недовольны. А это кто? – он кидает взгляд в твою сторону. – Не знаю, говорит, у нас вакансия, – секретарша пожимает плечами. – Долорес выперла недавно очередную девочку на побегушках, – он недобро усмехается, осматривая тебя с головы до ног. Стараешься не сжаться под этим изучающим презрительным взглядом. Да ты и сама прекрасно знаешь, что платье на тебе дешевое и простое, но оно чистое и аккуратное. И туфли старые, а пальто с чужого плеча. Парень наклоняется к секретарше, что-то шепчет, и они вдвоем смеются. Сжимаешь кулаки, стараясь не подать вида. В этот момент открывается дверь и с улицы заходит молодая женщина, одетая в джинсы и теплый свитер интересной вязки. В правой руке сумка, что-то вроде большого кофра для фотоаппарата. На голове беспорядок, волосы влажные, взгляд блуждающий. Такое ощущение, будто она не понимает, куда попала. Она подходит к секретарскому столу. Откуда-то из кармана джинсов выуживает выдранный из записной книжки листок, изрядно помятый, смотрит на него и после секундной паузы наконец произносит: – Мне нужна Долорес Синклер. Я… – Сакс? Вы фотограф? – парень перебивает ее. – Да. – Почему так долго?! Мы ждем вас уже… – Потому что надо точнее писать адрес! – она резко осаживает его. Наступает минутная пауза. Эти двое смотрят на нее. Она же окидывает беглым взглядом комнату, ваши глаза встречаются. По ее лицу словно пробегает тень, но ты не успеваешь уловить эту вспышку эмоций, как она уже поворачивается к парню: – Вы сказали, что ждали меня? – Да, пойдемте, – и они уходят куда-то вглубь коридора. Набравшись смелости, ты тоже подходишь к секретарше. – Простите, пожалуйста, когда освободится миссис Синклер? – Не знаю, – она осматривает тебя с ног до головы надменным, слегка презрительным взглядом. На секунду захлестывает обида, но ты только сильнее сжимаешь кулаки и снова садишься на неудобный пластиковый стул. У тебя все равно нет выбора. Домой ты не вернешься, пусть даже придется умирать с голоду в подворотне. А вдруг им понадобится новая «девочка на побегушках»? Неожиданно становится тихо, слышно только стук каблуков и громкие сердитые голоса. Вскоре появляется та самая женщина-фотограф вместе с высокой респектабельной дамой в годах в дорогом костюме от Burberry. Эту знаменитую клетку невозможно с чем-то спутать. – Что значит «вы отказываетесь»? – в голосе дамы звенит угроза. – То и значит. Я не собираюсь работать с манекенами, которые не способны изобразить на лице какие-либо эмоции даже под дулом пистолета! Плюс ко всему, ваши, с позволения сказать, ассистенты совершенно не компетентны! Мне надо, чтобы они выполняли мои требования, а не мочились в штаны от страха при виде вас! – во взгляде дамы вспыхивает ярость, но на женщину-фотографа она определенно не действует, и уступать та не намерена. – Я не собираюсь оплачивать вашего личного помощника. – Тогда сами найдите мне адекватного. Неожиданно тот парень, которого ты уже видела сегодня, подскакивает к ней и начинает что-то судорожно шептать на ухо. И тут же на лице дамы расплывается хищная улыбка, все поворачиваются к тебе. – Как тебя зовут? – Мириам, – на удивление, голос даже не дрожит. – Мисс Сакс, ваш новый личный помощник, – она с усмешкой смотрит на фотографа. Та лишь кивает. Ты встаешь и подходишь к ним. – Теперь мы можем вернуться к съемкам? – Да, но без вашего участия, – наступает пауза. Они почти одного роста, глаза смотрят в глаза. Ты с интересом и долей восхищения наблюдаешь за этой безмолвной борьбой характеров. – Я бы вышвырнула вас сию секунду, если бы про вас не говорили, что вы гений… Что же, посмотрим, – зло шипит она. Фотограф лишь усмехается: – Разумеется, посмотрим, миссис Синклер. И тут же все вокруг завертелось. В одну секунду ты оказалась в мире, о котором всегда только могла мечтать. В безумном мире моды, где все казалось удивительным и восхитительным. Ты даже и не догадывалась, что входит в обязанности помощника фотографа, не знала, как происходят съемки… ты вообще представить себе не могла, что с тобой случится что-то подобное. У нее оказалось какое-то особое чутье. Ей удавалось сделать так, что похожие на разряженных кукол манекенщицы оживали, на лицах появлялись эмоции, настоящие эмоции, а не вымученные однотипные улыбки. Твоя задача, в общем-то, была простой – безоговорочно выполнять любое ее указание. Не прошло и полчаса, как тебе пришлось серьезно поспорить с девушками из отдела аксессуаров, потому что они разошлись с фотографом во мнениях по поводу выбранной для съемок галантереи. Общий язык вы нашли почти сразу же, и спустя пару часов ты без слов могла определить, что ей надо и что ей может понадобиться в ближайшую минуту, ты будто летала по студии, параллельно успевая помогать другим ассистентам. Работала она, по большей части, молча, при необходимости просто переставляя девушек по площадке, как кукол. Ты подавала ей аппаратуру, помогала со светом. Делала все, мысленно надеясь, что у тебя есть шанс. А еще ты наблюдала за ней. Что-то было странное в этой женщине, она казалась другой, она была непохожа на остальных. Ты не знаешь, сколько прошло времени, когда вы возвращаетесь в приемную. Тот парень – ты выяснила, что его зовут Джейк – уже меряет шагами комнату, определенно нервируя секретаршу. – Наконец-то! – фотограф вопросительно изгибает бровь, глядя на него. – Миссис Синклер уже заждалась! Пойдемте, – он направляется в сторону кабинета, но та не двигается с места. – Мисс Сакс? – Передайте миссис Синклер, что фотографии она получит завтра, – с этими словами она просто идет к выходу. Не зная, что делать, следуешь за ней. Она садится на ступеньки, достает сигареты и закуривает. На улице похолодало, и ты сильнее запахиваешь пальто. Небо висит низко – собирается дождь. – А там лежал снег… – тихо произносит она, обращаясь в никуда. – В Лондоне почти никогда не выпадает снег. Очень-очень редко, но сразу же тает. Она лишь улыбается с грустью. – Ты знаешь, где это? – она протягивает тебе еще один помятый листок с адресом. – Да, недалеко от Пэддингтона. В паре кварталов всего. – Покажешь мне, Мириам? Киваешь. Она выглядит уставшей; лицо бледное, под глазами синяки. – Кстати, я – Энди, а то мы так и не познакомились, – пожимаешь протянутую руку. Вы доходите до ближайшей станции метро, доезжаете до Пэддингтона, а дальше идете пешком. Она рассматривает город с любопытством и недоумением, не забывая снимать людей, дома, машины. – Город совершенно другой… – произносит она в задумчивости. – Мы пришли, – указываешь на здание. Она замирает, ты физически ощущаешь ее напряжение. Видишь, как у нее начинают дрожать руки, а потом она судорожно цепляется за перила. Успеваешь схватить ее, прижимаешь к себе, чувствуя, как тебя будто прошибает электрическим током от этих случайных объятий. А ее бьет мелкая дрожь. – Что с тобой? – Мне надо выпить, – сдавленно произносит она, стараясь дышать медленно и глубоко, – или закурить. Сигарета дрожит, и она никак не может справиться со спичками, ты поджигаешь ее сама. Потом помогаешь сесть на скамейку неподалеку. Что-то не позволяет тебе уйти, да и куда тебе идти? Смотришь на нее. После второй сигареты она произносит уже спокойнее: – А ты где живешь? – Я… – ты не ожидала такого вопроса и не знаешь, что сказать. Наверное, правду. – Я только сегодня приехала. Пока не думала, где остановлюсь. Первые капли падают на асфальт, и вскоре небеса разверзаются, выливая на землю потоки дождя. – Пошли! – она встает и тянет тебя за руку в подъезд. Вы поднимаетесь на пятый этаж, последний, под самой крышей. Она довольно долго ищет ключи по карманам. Наконец вы заходите в квартиру. Она пропускает тебя вперед, а сама останавливается на пороге. Перед тобой открывается вид на просторную, хорошо обставленную гостиную. – Я схожу с ума… или… или я просто умерла там, – шепчет она, опираясь на стену. Потом решительно проходит на кухню. Следуешь за ней. Она открывает холодильник. – Отлично! – достает две бутылки эля, одну протягивает тебе. Сомневаешься только секунду: по закону тебе еще нельзя пить спиртное, тебе всего шестнадцать. А, плевать. Помимо эля в холодильнике находите сыр и бекон. В гостиной садитесь прямо на пол. Энди что-то ворчит про телевизоры без пульта и какие-то дивиди-проигрыватели, не понимаешь ни слова. Она включает первый попавшийся канал, показывают какой-то фильм с Лоуренсом Оливье. От первого глотка эля ты кривишься – и что в нем такого? Но к концу бутылки по телу уже растекается приятное тепло. – Ты можешь жить со мной. Здесь две комнаты. Места хватит, – она поворачивается к тебе с улыбкой. – Я не знаю… – Я буду только рада, компания мне не помешает. Где твои вещи? – На вокзале в камере хранения. – Завтра заберем. – Я… я не знаю, что сказать. Спасибо! – улыбаешься до ушей. Выйдя утром из поезда, ты не знала, где будешь ночевать. Сейчас у тебя есть работа, и ты живешь недалеко от центра Лондона. – Здорово! – хихикаешь. – Ты пьяна, – она с легким недоумением смотрит на тебя. – Наверное, – снова хихикаешь, тянешься за второй бутылкой, еще непочатой. – Мириам, сколько тебе лет? – вопрос звучит неожиданно, она смотрит на тебя с подозрением. – Что это за допрос? – тебе все-таки удается дотянуться, открываешь и делаешь глоток. – Мириам! – Семнадцать! – врешь ты, не моргнув и глазом. Подумаешь, ну через пару месяцев исполнится. – Отдай бутылку! – после кучи малы приходится отвлечься, чтобы вытереть лужу с пола. Вы смеетесь. Впервые за целый день она кажется спокойной и умиротворенной. – Я спаиваю ребенка! – усмехается она, ложась на спину на пол. – Я не ребенок! – ты смотришь на нее с возмущением и недовольством. Она же лишь окидывает тебя долгим изучающим взглядом, от которого становится необычайно тепло: – Да, не ребенок. И ты чувствуешь, как щеки вспыхивают румянцем. На следующее утро, пока ты ходила на вокзал за вещами, она занималась проявкой фотографий. Потом долго и тщательно отбирала лучшие, подключив к этому и тебя. Сделанные ею снимки отличаются от всего, что ты видела раньше. Они другие, не похожие на обычные картинки в модных журналах. И тебе они все кажутся хорошими, но Энди критична, она забраковала большую часть фотографий. Отобрала только те, которые посчитала наиболее близкими к идеалу. Ты сразу понимаешь, она – перфекционистка. Иногда она кажется тебе очень странной, порой она говорит вещи, которых ты не понимаешь. Мобильные телефоны. Что это? Она не сумасшедшая, по крайней мере, ты пытаешься себя в этом убедить. Она адекватная, просто иногда бывает немного не в себе. Долорес приходит в восторг от фотографий, сразу же начинает говорить про новые съемки. В первый же день продажи ты покупаешь «ваш» номер «Подиума» и показываешь его Энди: – Смотри! – Ага, – воюя с газовой плитой на кухне, она даже не взглянула на журнал. – Тебе неинтересно? – садишься за стол, начинаешь листать его. – Нет. Я видела фотографии, а остальное… Пока этот журнал не дотягивает до нужного уровня, – наконец конфорка вспыхивает, и Энди водружает на нее турку. – Боже… Кофе! – она аж дрожит от предвкушения. – Почему? «Подиум» – самый известный журнал мод! Она доводит кофе почти до кипения, потом уменьшает огонь, добавляет тертый шоколад и корицу. Наблюдаешь за ее манипуляциями: немного сахара, мускатный орех и капелька коньяка для остроты. Готовый кофе Энди разливает по чашкам, одну ставит перед тобой: – Пей! – Почему ты считаешь, что «Подиум» не того уровня? – Смотри, – она начинает с самой первой страницы. К концу ты и сама понимаешь, как она права. Статьи по большей части неинтересны и скучны. Фотографии аляповатые, броские, порой нелепые – ну, за исключением тех, что сделала она. У номера нет единого стиля, реклама порой не имеет никакого отношения к моде. – По сравнению с другими журналами он лучше, но не лучший. – Ты говоришь как профессионал! – Я два года проработала помощником главного редактора американского… – она запинается. – …Одного модного издания в Нью-Йорке, – она забирает у тебя журнал и закидывает его куда-то в самый дальний угол кухни: – Пей кофе, пока он не остыл! Холодный кофе – это помои. Смеешься, делая глоток. Ты никогда не была любительницей кофе, но ее кофе божественен. Она ненавидит рано вставать по утрам, это выясняется в первый же день вашего совместного проживания. Ты будишь ее несколько раз, но просыпается она только тогда, когда ты силой заставляешь ее все-таки встать с кровати и доводишь до ванной комнаты. И все равно – окончательно она просыпается только после чашки кофе. Иногда вы завтракаете в небольшом кафе недалеко от дома. Она пьет кофе и ворчит: «Когда же в этом квартале наконец откроется «Старбакс»?». Ты делаешь вид, что понимаешь. Во время съемок она тоже иногда говорит странные вещи, например, как будет хорошо, когда появятся цифровые фотокамеры; жизнь фотографов станет проще и не придется делать такое количество снимков. Ты лишь многозначительно киваешь, протягивая ей объектив. После съемок Долорес обычно устраивает совещание, на которое тебе нет доступа, и ты дожидаешься Энди в приемной, иногда проходишь в «шкаф» или в отдел аксессуаров. Иногда ты заглядываешь к дизайнерам, там тебя уже все знают. Потом ты покупаешь кофе в кафетерии внизу и ждешь ее. Она ворчит, что это не кофе, а отрава, но все равно выпивает. После разговора с Долорес она обычно не в духе. Домой вы идете молча, она много курит. Тебе не нравится, когда она не в настроении, но ты не знаешь, что сделать, чтобы это изменить. Дома она тут же отправляется на кухню варить кофе, ты делаешь сэндвичи или салат. А потом Энди тащит тебя гулять, и улыбка возвращается к ней. Ты удивляешься, как после целого дня съемок ей не надоедает фотографировать город – или тебя. Но ты не жалуешься, тебе нравится наблюдать за ней во время работы, особенно вне студии. Нравится этот ее сосредоточенный взгляд; а когда она хмурится, на лбу появляются морщинки. Иногда, когда она фотографирует, ее губы двигаются, будто она что-то шепчет беззвучно. Иногда она смотрит на тебя немного странно, долгим задумчивым взглядом; и тогда кажется, будто она видит не тебя, а кого-то другого. Но все равно ее взгляд полон нежности, и от этого становится удивительно тепло. Ты не понимаешь, что происходит. Все в ней завораживает тебя – ее улыбка, ее глаза, ее смех. Когда она смеется, то словно светится изнутри. Это удивительно. И вот очередное совещание. Ты снова ее ждешь, сидишь в приемной с пакетом с кофе и шоколадными пончиками. Сегодня совещание длится дольше обычного. Наконец двери конференц-зала открываются. Первыми выходят дизайнеры; судя по лицам, они в хорошем настроении. Ты терпеливо ждешь свою Энди. На выходные она хотела поехать в Оксфорд, всю эту неделю только и разговоров было про эту поездку и про то, какие фотографии она там сделает. Ты никогда не выезжала дальше своей Богом забытой деревни. Теперь ты живешь в Лондоне, а на выходные вы собираетесь в Оксфорд. Наконец ты видишь Энди: она выходит последней, вместе с Долорес. Они о чем-то разговаривают; ты замечаешь, как арт-директор берет ее за руку, и она улыбается. Время будто останавливается. Ты не можешь понять, что происходит, внутри внезапно вспыхивает и разгорается злость. Сжимаешь кулаки, резко поднимаешься и, швырнув пакет с пончиками и кофе в ближайшую корзину для бумаг, уходишь. Ты бродишь по городу до тех пор, пока не начинается дождь. А потом, зайдя в метро, понимаешь, что у тебя совсем пусто в карманах. Последние деньги ты потратила на пончики и кофе, и приходится шесть кварталов идти пешком, сквозь холодный ветер и моросящий мелкий противный дождь. Что с тобой происходит? Ты добираешься до квартиры насквозь мокрая и замерзшая, с ощущением начинающейся простуды. Энди открывает дверь еще до того, как ты успеваешь достать ключи. Должно быть, она видела тебя в окно. Она бледная. Ты чувствуешь запах сигарет; кажется, вся квартира пропахла дымом. Ты ждешь, что она скажет, и знаешь: эти слова вряд ли тебе понравятся. Но вместо этого она просто берет тебя за руку и ведет в ванную. – Немедленно под горячий душ, я подогрею молоко, – ты слышишь напряжение в ее голосе, видишь затаившееся беспокойство в уголках глаз. Что на тебя нашло сегодня? Кажется, ты целую вечность стоишь под струями горячей воды. Тебе семнадцать, и ты никогда раньше не думала ни о чем таком. Тебя никогда особо не интересовали мальчики. Ты в недоумении наблюдала за своими одноклассницами, когда они бегали на свидания, а потом, хихикая и смущаясь, на заднем дворе школы обсуждали поцелуи. Ты считала, что это просто пустая трата времени. Ты думала о большем. Ты мечтала о другой жизни, о прекрасной жизни как можно дальше от этой деревни, и этой школы, и этих одноклассниц. Очень-очень далеко. Поэтому ты всегда держалась в стороне, подальше от всего этого. Тебя передергивало, когда девочки хвастались друг перед другом своими обновками, ты удивлялась их безвкусице, втайне листая купленный на все карманные деньги новый номер «Подиума». Его волшебный мир манил. До недавнего времени на всех знакомых и незнакомых девушек ты смотрела критическим взглядом, видя одни несовершенства. Если так, что случилось сегодня? Ты выходишь из душа, закутавшись в полотенце, стараешься не встречаться с Энди взглядом. Она же немедленно усаживает тебя на свою кровать, кутает в плед и вручает кружку горячего молока с медом. – Мне не хотелось бы, чтобы из-за твоей простуды мы завтра остались дома, – она идет к окну и закуривает очередную сигарету. Молчит. Дождь сечет по стеклу, где-то внизу шумят машины, диктор в телевизоре монотонно читает прогноз погоды на завтра – опять дожди. Ты не знаешь, что сказать, поэтому просто допиваешь молоко. Она тушит сигарету и поворачивается к тебе: – Хочешь есть? Киваешь и с любопытством наблюдаешь за ней. В плане готовки Энди безнадежна. Она приносит две тарелки макарон с томатным соусом, которые на удивление оказываются съедобными – и даже вкусными. Вы молча едите, наконец она отставляет в сторону свою тарелку и поворачивается к тебе. И смотрит – долго и пристально: – Мириам, что произошло сегодня? – Я… Мне надо было побыть одной, – ты не знаешь, что ей сказать, и решаешь солгать. Это проще всего. Она по-прежнему смотрит на тебя, и тебе кажется – она видит тебя насквозь, видит через твою ложь. – Мириам, я думала… – но ей словно не хватает слов, она встает, забирает тарелки, ставит в мойку: – Завтра помою, а ты ложись спать, – видишь, как она накидывает куртку, берет фотоаппарат и просто уходит. А тебе не до сна. И теперь уже ты стоишь у окна, вглядываясь в темноту. Куда она могла пойти, поздно вечером, в дождь? Утро застает тебя все там же, у окна. Правда, теперь ты уже сидишь на полу. Несколько раз за ночь у тебя возникало желание начать курить, и ты снова и снова поглядывала на лежащую на столе пачку ее сигарет. Хорошо, что сегодня суббота и тебе никуда не надо идти. Почти на автомате ты завариваешь чай и по уже выработанной привычке готовишь омлет на двоих. С ней легко. Дома тебя всегда раздражало, что вас было много и тебе приходилось готовить на всех. Выводило из себя, что ты почти никогда не была одна. Тебе приходилось сбегать на реку, чтобы побыть в одиночестве. Жить с Энди совсем иначе. Тебя совершенно не раздражает ее присутствие, даже наоборот – успокаивает. Тебе нравится наблюдать за ней. Тебе нравится, как она варит кофе. Как, напевая какой-то неизвестный тебе мотивчик, занимается своими фотографиями. Тебе нравится даже, как она курит. Тебе просто нравится всегда быть рядом с ней. Как-то сразу так получилось. Вы не чувствуете неловкость, находясь в обществе друг друга. Это странно и удивительно, вы ведь начали жить вместе сразу после знакомства. Она позволила тебе жить с ней в ее квартире… Ты наливаешь себе чай, делаешь тосты и садишься завтракать. Впервые за шесть месяцев – одна. Непривычно. Одиноко. Неправильно. Она приходит час спустя, уставшая, в промокшей одежде. От нее пахнет табаком и элем. – Энди, – твой голос звучит еле слышно, когда ты подходишь к ней. – Мне надо было подумать, – и она скрывается в ванной. Ты разогреваешь омлет и заново кипятишь чайник, чтобы, когда она вышла, ее ждал завтрак. Она смотрит на тебя с благодарностью. Ты наблюдаешь за тем, как она быстро сметает все с тарелки и потом, закрыв глаза, с наслаждением делает глоток чая с молоком. – Спасибо, – на губах легкая улыбка, и она смотрит на тебя так, как никто никогда не смотрел: с нежностью, теплотой и чем-то еще, чем-то большим. – Энди, вчера… Что хотела Долорес после совещания? – Она пригласила меня сегодня на ужин, но у нас же автобус до Оксфорда… Кстати! – она подскакивает, роняя стул и едва не опрокинув стол. Ты смеешься: – Хей! Полегче на поворотах! У нас еще три часа! И она тоже заливается смехом. Как же ты любишь ее смех. Любишь… Неожиданно все встает на свои места. Ты просто влюблена. – Энди… – осторожно берешь ее за руку, подходишь вплотную, смотришь в глаза: – Мы успеваем, – тихо произносишь ты, приподнимаясь на носочки. Ее глаза расширяются, когда она понимает, что ты хочешь сделать; и ты несмело прикасаешься губами к ее губам. Ждешь реакции, и когда она не отталкивает тебя, обнимаешь за плечи, притягивая ближе. Ты не умеешь целоваться, но стараешься не думать о том, что, наверное, все твои действия очень неуклюжи. Чувствуешь ее руки у себя на талии… и она отвечает на твой поцелуй. Секунды. Минуты. Ты теряешься в этом удивительном чувстве близости к ней. Наконец она немного отстраняется и прижимается лбом к твоему лбу. – Мира... – голос сбивается; и, сделав глубокий вдох, она произносит: – Мириам… – и добавляет с легкой усмешкой: – Я плохо на тебя влияю. Мало того, что спаиваю, так еще и развращаю ребенка. Ты фыркаешь, прижимаешься к ней еще сильнее и опускаешь голову на плечо. Ты могла бы сказать, что готова ждать до следующего дня рождения, когда тебе исполнится восемнадцать, но это слишком долго. Ты не хочешь столько ждать. Поэтому ты просто молчишь – так же, как и она. – Определенно, без президента Рослин явно не то… – Что ты делаешь? – ближе к вечеру выходишь из кухни с тарелкой свежеиспеченных вафель и находишь ее на полу перед телевизором, вокруг лежат недавно проявленные пленки и увеличительное стекло, но внимание Энди приковано к экрану. – В новостях рассказывали про сериал «Звездный крейсер «Галактика»… это классика фантастики. – А я думала, классика – это «Стар Трек», разве вы, американцы, не сходите с ума по «Стар Треку»? – протягиваешь ей тарелку и садишься на диван. Она фыркает, хватая с тарелки вафлю. – Ну, мне из всех частей «Стар Трека» больше всего нравился «Вояджер»… Не, Старбак в виде лейтенанта Кары Трейс мне однозначно нравилась больше… Пожимаешь плечами – ты все равно не знаешь, о чем она говорит. У тебя никогда не было времени смотреть телевизор, да и фантастика тебя не привлекает. Ты не замечаешь, как под рассказы о космических баталиях она приговаривает всю тарелку вафель. А ты надеялась, что хоть что-нибудь останется на утро… но не с ее аппетитом. Вздыхаешь. Как можно столько есть? – Обжора! – с наигранным возмущением бьешь ее диванной подушкой. – Хей! У меня здесь негативы! – И ты вспомнила про них только сейчас!? – еще один удар, от которого она успевает увернуться. Потом вскакивает на ноги и бросается на тебя, валит на диван и начинает щекотать. И ты не в силах вырваться. Со смехом пытаешься отбиваться, но безуспешно – она значительно сильнее тебя. Падаете на пол, и ты, по счастливой случайности, оказываешься сверху. Садишься, прижимая ее руки к полу, и издаешь победный крик. Она фыркает: – Тебе просто повезло! Довольно улыбаешься, а потом, наклонившись, целуешь ее в губы. И этот поцелуй не сравнить с теми, что были раньше. Он тоже нежный, но теперь ты уже гораздо смелее. Ты чувствуешь, что она отвечает без промедления, чувствуешь страсть в ответном поцелуе. Отпускаешь ее запястья, и она тут же обнимает тебя. Ее руки скользят по твоей спине, поцелуи становятся все более жаркими, и ты чувствуешь, как внутри разгорается огонь желания. – Энди… Энди… Андреа... – выдыхаешь ее имя. Она переворачивается, подминает тебя под себя. Покрывает поцелуями твое лицо, спускается к шее. Зарываешься пальцами в ее волосы. – Мириам… – на секунду она останавливается и поднимает голову, чтобы заглянуть тебе в глаза: – Мириам… – Я хочу тебя… И она лишь кивает. Ты никогда даже не представляла, как это может быть. Ты вообще не думала об этом. И, наверное, поэтому все было так удивительно. Были нежность и страсть, и усталость – потом. Ее нежный поцелуй в висок и тихий шепот: «Спи, любимая…». И ты засыпаешь с улыбкой. И ты счастлива. Лето 1979 года выдалось необычно теплым и сухим, но у вас почти не было времени им наслаждаться. Глава издательского дома выказал недовольство слишком низким рейтингом и сменил главного редактора «Подиума», и выбор его пал вовсе не на арт-директора, как надеялась Долорес Синклер. Со сменой редактора изменилось все. Все бегали как сумасшедшие. И все чуть ли не в буквальном смысле жили в редакции. Энди была загружена работой так, что порой ей приходилось ночевать в студии, когда вечерние съемки затягивались и плавно переходили в утренние. Полностью поменялась концепция журнала, и как раз в это время Долорес после очередного инцидента с макетом в порыве праведного гнева выгнала своего помощника. И ты… сначала ты просто временно исполняла его работу – в ожидании, когда она подберет кого-то нового, но после пятого кандидата, присланного отделом кадров и сбежавшего с площадки в тот же день, стало ясно: должность досталась тебе. Кажется, ты единственная, кто был в состоянии выдержать арт-директора. Весь июнь и июль вы с Энди, можно сказать, встречались только по выходным, и те редкие часы покоя тратили на то, чтобы выспаться. Иногда не было даже и этого; ты приходила, когда она уже уходила. Или она возвращалась только для того, чтобы принять душ, переодеться и отправиться обратно. К августу, когда уже начало казаться, что это никогда не закончится, стало спокойнее. – Боже, еще один такой месяц… – она вытягивается на кровати. Воскресенье и еще слишком рано, чтобы вставать. – Мне не верится, что можно просто валяться и ничего не делать… На сегодня не запланирован никакой апокалипсис? – поворачиваешься к ней. – Я не слышала, – она тянется к часам на прикроватной тумбочке. Половина седьмого. Не понимаешь: и что это вдруг в ваш первый настоящий выходной вы проснулись в такую рань? Зеваешь, натягиваешь одеяло на голову: – Я планирую спать дальше, – бубнишь из-под него. Она что-то отвечает, но ты уже не разбираешь слов. Но прежде чем ты погружаешься в сон, чувствуешь, как она обнимает тебя: – Я люблю тебя И ты засыпаешь с улыбкой. Долорес ругается с главным редактором в своем кабинете, До тебя долетают только обрывки фраз, что-то касательно обложки очередного номера и фотосессии с Мэгги Смит, которую по его личному указанию делала не Энди, а приглашенный фотограф. Теперь придется проводить новые съемки, назначать время, согласовывать с ее агентом. Главный редактор выходит из кабинета Долорес, раздражение и недовольство в каждом жесте, удивляешься, как он еще не хлопнул дверью. Синклер умеет быть невыносимой, ты успела убедиться в этом на собственной шкуре за последние месяцы. – Мириам, – голос Долорес звучит наигранно спокойно. Заходишь в кабинет. Она сидит за столом с самодовольной улыбкой: – Срочно договорись о новых съемках с агентом Мэгги Смит, надеюсь, наша ненаглядная Сакс еще не заскучала от безделья? К выходным надо все подготовить. Смотришь на нее выжидающе. – Я говорила ему, что фотографа лучше, чем Сакс, он не найдет, но разве кто-нибудь слушает арт-директора в этой чертовой редакции? – она тянется за сигаретами и закуривает: – К понедельнику все должно быть готово. И сделай мне чаю. – Конечно, Долорес. Энди не заскучала; она сняла небольшое помещение в соседнем квартале и организовала там частную студию. Не можешь сказать, что тебе это нравилось, особенно помощница, которую она взяла на работу. И видеться вы теперь стали еще реже, чем летом. Закрываешь глаза. Ты скучаешь, скучаешь по своей Энди, живя с ней в одной квартире, как такое возможно? Спускаешься вниз в кафетерий, не переставая думать об этом. Весь день проходит в подготовке к внеплановым съемкам, в звонках и согласованиях. К вечеру мышцы шеи сводит, и ты с трудом можешь повернуть голову. Домой приходишь только около десяти. В квартире темно. И вначале тебе кажется, что никого нет, но потом ты находишь Энди спящей на диване в гостиной. Забираешь у нее книгу из рук, нежно проводишь рукой по щеке. Она красива: бледная кожа, темные волосы, которые успели сильно отрасти со времени вашего знакомства, и тебе они безумно нравятся, а она будто нарочно все грозится подстричься. Во сне у нее спокойное, умиротворенное лицо. Опускаешься на колени возле нее, целуешь в уголок губ. Она вздыхает. – Энди, – поцелуй, – Энди, – поцелуй, – Андреа, – чувствуешь, что она начинает отвечать. – Я бы хотела всегда так просыпаться, – она открывает глаза, в них еще прячется сон. Улыбаешься. – Как прошел день? – у нее тихий и низкий со сна голос. – Долорес в своем репертуаре. Кстати, имей в виду: завтра после обеда у тебя съемки с Мэгги Смит на разворот для нового номера. – Завтра?! Разве ее уже не снимали? – Да, но главному редактору не понравилось, – снова целуешь ее. – А что делала ты? – поднимаешь голову и тут же чувствуешь напряжение в мышцах. Стон срывается с губ сам собой. – Мириам, – остатки сна мгновенно исчезают из ее голоса и взгляда, и она тут же резко вскакивает. – Что случилось? – Шея, – снова стонешь. Энди разворачивает тебя спиной к себе и начинает массировать затекшие мышцы. У нее сильные руки, она сильная. Такая сильная, твоя Андреа. Ты полностью расслабляешься. – Лучше? – она наклоняется и шепчет тебе на ухо. У тебя хватает сил только на то, чтобы кивнуть. По всему телу растекается тепло, тебе хочется спать, и нет ни сил, ни желания даже двигаться. Она с невероятной легкостью берет тебя на руки и несет в спальню. А потом ты забываешь про недавнюю боль, про все забываешь. Все отходит на второй план. Притягиваешь ее к себе, когда она опускает тебя на постель и страстно целует. – Андреа… Она вздрагивает, когда ты произносишь ее полное имя. Подняв голову, смотрит тебе в глаза: – Я люблю тебя, Мириам… А потом весь мир сужается до нее одной, ее рук и ее губ. Ты чувствуешь только ее, она для тебя – весь мир. Ее тепло окутывает тебя, и ты не хочешь, чтобы это заканчивалось – никогда. – Энди! – заходишь в квартиру, из комнаты доносится шум. – Энди! – Хей! Не заходи! – слышишь, как она судорожно передвигается по спальне. – Андреа! – в голос закрадывается раздражение, опускаешься на диван. Сегодня суббота, и именно сегодня Долорес решила устроить совещание с главами всех отделов, затянувшееся на пять часов. И как назло именно в этот день ты должна была присутствовать в качестве ее помощницы. А ты так надеялась провести его с Энди! Потому что, помимо всего прочего, сегодня твой день рождения. Ладно, день пропал, но у тебя были планы на вечер, ты надеялась, что после совещания вы погуляете по городу, потом закажете у Рикки ужин, возьмете бутылку вина и отпразднуете. Но пока ты получала от Долорес последние инструкции в ее кабинете, Энди ушла. Она даже не подождала тебя! Как она могла? – Энди, я устала, я хочу спать! – закрываешь лицо руками. Почему так? Ты думала, что это будет первый день рождения, который ты проведешь так, как хочешь, вместе с любимым человеком, со своей Энди. А она… К глазам подступают слезы. Кажется, будто тебя предали. – Что значит «спать»? Поднимаешь голову, стараясь незаметно вытереть глаза: – Андреа? На ней элегантное черное платье, туфли на высоком каблуке. Волосы рассыпаны по плечам. В руках большая коробка. – С днем рождения, любимая! – она опускает коробку тебе на колени и нежно целует в губы. Руки дрожат, когда ты открываешь крышку. Платье. – Переодевайся, мы идем ужинать, – и ее лицо озаряет улыбка. Это твой лучший день рождения. Лондон. Дорогой ресторан, в котором все кажется таким удивительно волшебным; на тебе платье от неизвестного модельера, но Энди в полной уверенности заявляет, что пройдет совсем немного времени и он будет знаменит на весь мир. И рядом с тобой женщина, которую ты любишь. А потом вы возвращаетесь домой по вечернему городу, ты не чувствуешь ноябрьского холода и стараешься не задумываться, сколько денег потратила Энди и как долго она их копила. Когда вы поднимаетесь к себе в квартиру, ты не успеваешь закрыть дверь, как оказываешься прижатой к ней. Андреа набрасывается на тебя, подобно оголодавшему хищнику. Гораздо позже, когда ты лежишь в ее объятиях, ты понимаешь, что это действительно твой лучший день рождения. Энди любит незабудки; эти мелкие полевые цветы, которые, ты помнишь, в изобилии росли на лугу за вашим домом. Ты никак не можешь понять, что в них такого особенного. Первый букетик появился в лондонской квартире на второй день вашего совместного проживания. – Посмотри, они ведь совершенны в своей простоте, – Энди с нежностью проводит кончиками пальцев по лепесткам. Наблюдаешь за ней. Иногда ты ее не понимаешь. Ее цветы стоят необычайно долго, гораздо дольше, чем твои. Как бы ты ни старалась, как бы тщательно не выбирала, у нее словно было особое чутье, или же просто цветы любили ее – так, как она любила их. Сначала это был один букетик в кухне, потом еще один в спальне, и еще один в гостиной. – Знаешь, я думаю, надо перекрасить стены, – она стоит в двери маленькой кладовки, которую приспособила под фотолабораторию, и с недовольством рассматривает гостиную: – И побелить потолок. Может быть, мне удастся взять пару дней и заняться этим, чтобы все закончить к Рождеству. Пожимаешь плечами. Ты уже целый час пытаешься придумать, как рассадить гостей на приеме в честь Рождества. Энди подходит к тебе и наклоняется над столом. – Пересади Долорес от Ричарда, иначе один из них до конца приема не доживет, и я сомневаюсь, что это будет арт-директор, – она проводит пальцем по схеме: – А Виктора лучше посадить с девушками из отдела аксессуаров, я думаю, они единственные, кто в состоянии выдержать его болтовню. – Черт! Как я могла пропустить, что эти двое оказались рядом! – вздыхаешь. Организационные хлопоты тебя окончательно вымотали. Ты даже не думаешь, что скоро Рождество. Хотя… тебе бы не хотелось провести это Рождество так же, как и прошлое. Как твое первое Рождество в Лондоне, ваше первое Рождество вдвоем. Правда в том, что тогда вы обе были настолько загружены работой, что, придя вечером домой с приема, упали спать. Это Рождество должно быть другим. – Ты не против, если я посажу тебя рядом с собой? – хитро смотришь на нее. Она лишь усмехается и кивает. Последние дни перед приемом пролетают, как одно сумасшедшее мгновение. Ты почти не появляешься дома. Все должно пройти по высшему разряду. Идеально. Ты не должна ничего пропустить. И все именно так и проходит, даже еще лучше. Незаметно улизнув в дамскую комнату, ты устало упираешься руками в мраморную столешницу и закрываешь глаза. Прием в разгаре, гости в восхищении, Долорес приятно удивлена. Она отметила твои усилия, сказала, что ты превзошла ее ожидания. Главный редактор тоже всем доволен. – Ты молодец, – шелестит тихий шепот, и сильные руки обвивают твою талию. Вздрагиваешь – ты не слышала ее шагов. Как ей удается так бесшумно передвигаться на каблуках? – Спасибо. – Устала? Еле заметно киваешь в ответ. – Тогда пойдем домой, думаю, твое дальнейшее присутствие здесь не обязательно. Снова киваешь. – Пойдем, – она обнимает тебя и ведет к выходу. Ты смутно помнишь, как вы добираетесь до квартиры, кажется, она вызвала такси. Она помогает тебе раздеться и надеть пижаму, потом укладывает в кровать и укутывает в одеяло. – Ты просто молодец. И очень скоро ты уже не будешь помощником арт-директора, а кем-то гораздо больше. Ты всего добьешься, – она наклоняется и нежно целует тебя: – Мир моды будет лежать у твоих ног, – в ее тихом мягком голосе столько нежности: – Я люблю тебя, – и ты засыпаешь с улыбкой на губах, забывая о смертельной усталости. Пока ты спала, пошел снег – крупные белые хлопья. Он начался ночью и к утру засыпал все кругом. Мир стал белым. Энди разбудила тебя только к ленчу ароматом свежесваренного кофе с корицей. Она садится на кровать – длинная футболка, волосы подвязаны шейным платком – и протягивает тебе чашку: – Как ты, спящая красавица? – Замечательно, – улыбаешься. – Снег выпал, город встал, а нам нужна елка! – Елка? – Да, это такое дерево… Смеешься, отставляешь кружку на тумбочку и хитро смотришь на Энди. Она не успевает даже взвизгнуть, когда ты толкаешь ее на кровать и начинаешь щекотать. Ты знаешь, как она боится щекотки. – Сдаюсь! Сдаюсь! – смех сквозь слезы, она пытается закрыться руками, вывернуться, но у нее не получается, хотя ты знаешь – она сильнее тебя. На улице снегопад, закутанные в шарфы пешеходы продираются сквозь белую пелену, по дороге медленно ползут машины – пробки повсюду. Ты никогда не видела столько снега. Энди дурачится, пиная сугробы, ты смеешься. Кажется, снегу рады только вы двое и дети… правда, вы спокойно сойдете за детей. В парке подростки играют в снежки – и вы вступаете в бой с ними, а потом греетесь в кафе за чашкой горячего шоколада, и она рассказывает про то, как в детстве они с братом строили снежные крепости и играли в «царя горы». Там, где она выросла, зимы всегда были снежные и холодные. Там, где выросла ты, в декабре чаще лил дождь. Просохнув и согревшись, вы все-таки идете за елкой, и ты держишь Энди за руку. Она улыбается. Весь мир вокруг кажется тебе другим, это не тот Лондон, который вы видели вчера, снег сделал его особенным. Снег и она. А еще… еще ты просто счастлива. В цветочном киоске ты покупаешь ей букетик незабудок. Крупные снежинки не тают на мелких голубых цветах, на ее синем пальто и синей шапке. Она смотрит на тебя с нежностью и любовью, и ты улыбаешься ей в ответ. На рынке она долго выбирает вам елку и наконец останавливается на небольшой пушистой красавице. Удивляешься, как такое роскошное дерево до сих пор не забрали. Продавец что-то бормочет о том, что ель слишком маленькая, и что времени не осталось и служба доставки перегружена. Видишь, как Энди одним только взглядом заставляет его замолчать. Протягивает деньги, а потом просит перевязать ветки. Ты догадываешься, что она планирует сделать. Но это просто безумие, вы довольно далеко от дома, и ты совершенно не представляешь, как она собирается тащить целое дерево, пусть даже и небольшое. Но как можно сомневаться в Энди? Впрочем, дома вы оказываетесь только поздно вечером, когда улицы вовсю горят сотнями разноцветных гирлянд. С трудом, но вам все-таки удается установить елку, правда, нет игрушек – вы просто про них забыли. Пока Энди придумывает, как выйти из положения, ты сооружаешь рождественский ужин из бутербродов с индейкой и овощного салата. Зайдя в комнату, замираешь в дверях: она повесила на елку ваши фотографии, а внизу зажгла свечи. – Ну, как? – она сидит на полу с бутылкой вина и штопором. – Здорово! – садишься рядом. Она разливает вино по бокалам, один протягивает тебе. Она удивительно красива в мерцающем свете свечей. – С Рождеством, Мириам! – бокалы лишь легонько касаются друг друга. – С Рождеством, Энди… Закрываешь глаза; голова лежит на ее плече, ты слушаешь ровное биение ее сердца. Она спит, а ты никак не можешь заснуть. Осторожно выбираешься из ее объятий и подходишь к окну. Иногда тебе кажется, что она произносит твое имя будто бы с запинкой. Начинает, но сбивается на втором слоге, на какие-то доли секунды. А ты не можешь понять, в чем дело. Иногда тебе кажется, что, глядя на тебя, она видит кого-то другого. Такое бывает редко, но иногда в ее взгляде мелькает что-то похожее на грусть. Ты боишься этих моментов. Боишься ее потерять. Вот и сейчас – ты стоишь одна и смотришь в окно, полночь миновала. Вдалеке замечаешь пожилую пару; они идут, держась за руки, возможно, возвращаются из ресторана. Ваше празднование Дня Святого Валентина ограничилось коробкой шоколадных конфет, съеденных в парке по дороге с работы. А потом дома вы тоже праздновали, но уже иначе. Были поцелуи и нежные прикосновения. Она шептала глупости тебе на ухо, и ты верила всем ее словам… Так почему же сейчас, вместо того чтобы спать в ее объятиях, ты стоишь у окна и смотришь в пустоту и темноту улицы? Пожилая пара давно скрылась за перекрестком. Что тебя беспокоит? Засыпая, она прошептала что-то похожее на выдох. Имя. И это было не твое имя. «Миранда…» Она прошептала: «Миранда». И теперь ты просто не можешь спать. Кто эта Миранда, так внезапно ворвавшаяся в вашу жизнь и разрушившая идиллию? Кто она? Закрываешь глаза, пытаясь удержать слезы. Ты никогда не спрашивала Энди о прошлом, ты никогда не хотела о нем знать. Не хотела знать о ее прошлых любовниках. А теперь… теперь ее прошлое само ворвалось в вашу жизнь, и ты не знаешь, что с этим делать. Ты можешь притвориться, что ничего не слышала. Будто ничего не было. Сможешь ли ты это сделать? Наутро она ведет себя как обычно. Варит кофе, напевая неизвестную тебе мелодию, пока ты сидишь на подоконнике, наблюдая за ней. Несмотря на то, что это обычный рабочий день, вам никуда не надо спешить. Долорес с Ричардом ранним утром на целую неделю улетели в Милан. Правда, ты не представляешь, как эта парочка сможет протянуть вдвоем так долго и не поубивать друг друга. А вдруг случится чудо, они наконец-то смогут разрешить все свои разногласия и эта бессмысленная война между главным редактором и арт-директором закончится? Ты знаешь: в редакции давно уже делают ставки на то, кто в итоге останется. Ты уверена – это будет Долорес. От мыслей отвлекает Энди. Ты и не заметила, как она закончила с кофе и подошла к тебе. – Что-то не так, Мириам? – в голосе беспокойство. – Просто… думала о Милане… – Кто кого? – она усмехается и тянется к пачке, лежащей на подоконнике рядом с тобой. Киваешь. Она закуривает, какое-то время молча смотрит в окно, а потом произносит: – Долорес. Через несколько месяцев она станет главным редактором, а ты – ее правой рукой, – тебя пугают такие моменты, когда она говорит, о том, что произойдет, с такой уверенностью, будто знает наверняка. Это ведь невозможно! – Кто такая Миранда? – ты не хотела спрашивать, но слова сами вырвались наружу. Наблюдаешь за ней. Видишь, как она замирает, сигарета дрожит в руке; чувствуешь, как в одно мгновение напряжение сковывает все мышцы. Она смотрит прямо перед собой. – Энди? – осторожно касаешься ее руки, она вздрагивает и тут же быстро отходит в сторону. Замечаешь, что она побледнела. – Энди, что происходит? – Я не знаю, – наконец произносит она. – Пытаюсь понять все это время – и не могу. Потому что это не поддается никакой логике, я не могу найти никакого объяснения, кроме… – она запинается и снова отворачивается к окну, затягивается: – Кроме того, что я погибла в той аварии… – Энди, что ты говоришь?! – ты слышишь панику в собственном голосе. О чем она говорит? Что с ней происходит? – Меня сбила машина на площади, и последнее, что я помню – серое небо, падающий снег и Миранда… Она просит меня не уходить… – по ее телу пробегает дрожь, ты в два шага оказываешься рядом с ней, обнимаешь, прижимаешься лицом к ее спине. Чувствуешь, как ее колотит. – Миранда – это, – сквозь сдавленный смешок, – это ты... Когда ты уедешь в Нью-Йорк и станешь редактором «Подиума», ты больше не будешь Мириам, тебя будут звать Мирандой… – она поворачивается в твоих объятиях, поднимает голову, ты смотришь в ее карие глаза, в которых застыли слезы. Ты готова поверить во все, что она говорит, каким бы безумием это не казалось: – Я люблю тебя. Прости. Она с грустью улыбается: – Я знаю, ты считаешь меня ненормальной, я сама себя такой считаю. Мириам, меня не должно здесь быть. Я еще даже не родилась. – Энди… – Я знаю, – она нервно смеется. – Это звучит как бред сумасшедшего! Но послушай меня: Маргарет Тэтчер будет премьер-министром до конца девяностого года. В девяносто первом году распадется Советский Союз, в сентябре две тысячи первого террористы взорвут Всемирный Торговый Центр в Нью-Йорке, после этого США развяжет войну в Ираке… – ты чувствуешь, как она крепче прижимает тебя к себе. – Энди, – гладишь ее спину успокаивающими круговыми движениями и чувствуешь, как она потихоньку расслабляется в твоих объятиях. – Энди… Андреа… – ты редко называешь ее полным именем, но сейчас оно вырывается само собой. – Ты будешь называть меня только так, Андреа, с французским акцентом. – Я выучу французский? – улыбаешься. Она кивает в ответ. – Холодный кофе – это помои, – она нехотя отстраняется от тебя, берет со стола турку, выливает ее содержимое в раковину и начинает все снова. Ты не знаешь, веришь ли ты ей… как вообще можно в такое поверить? Путешествия во времени… Единственное, что тебя по-настоящему беспокоит – авария, о которой она говорила, и Миранда. Наблюдая, как Энди колдует над кофе, ты пробуешь имя, которое, как она сказала, будет твоим. «Миранда». Почти неслышно, одними губами: «Миранда». Тебе нравится, как оно звучит – изысканнее, величественнее. «Миранда». Улыбаешься – и присоединяешься к Энди у плиты. – Как насчет оладий? – Я – за! Долорес возвращается из Милана подозрительно довольной и в первый же вечер вызывает тебя к себе. За день по редакции уже поползли слухи о романе между Долорес и Ричардом, но тебе с трудом в это верится. Она не из тех, кто пойдет на служебный роман, тем более с человеком, которого ненавидит. Она хочет пост главного редактора, и она его добьется – но не через постель. И в этом ты уверена на все сто процентов. Заходишь в кабинет, закрываешь за собой двери, останавливаешься. Она сидит, склонившись над фотографиями, привезенными из Италии. – Что думаешь? Подходишь к столу и сразу отмечаешь, что снимки не дотягивают до уровня журнала. Энди избаловала тебя, научив разбираться и видеть разницу. – Это не наш уровень. – Верно, это не Сакс. Что скажешь насчет девушек? – Деревянные, как и наши. Долорес усмехается. Она – как и ты – давно уже поняла, что только Энди может заставить манекенщиц показать настоящие чувства и эмоции. И никто из вас не знает, как она это делает. – Что ты думаешь насчет одежды? – Оригинальные задумки, но, на мой взгляд, сочетания могли бы быть поинтереснее... Их можно было сделать немного агрессивнее, например, ярче, контрастнее, – мысленно ты уже видишь эти сочетания, видишь ваших девушек в этой одежде, видишь снимки, которые обязательно будет делать Энди. – Нам надо взять за основу эту коллекцию, но кое-что следует изменить… и это обязательно должна снимать Энди. – Когда я стану главным редактором, ты будешь моим первым помощником! Замираешь: вот оно, то самое, что сказала Энди. Долорес будет главным редактором. Иногда тебе кажется, что в Лондоне существует только одна погода, только одно время года. Снег на Рождество явно был приятным исключением – и в этом году дождливая зима снова незаметно перешла в дождливую весну. Ты сидишь на пластиковом стуле с чашкой горячего шоколада, наблюдая за съемками. Девушки из отдела аксессуаров, манекенщицы, технический персонал. В павильоне, арендованном для съемок, холодно, а горячие напитки, захваченные утром, уже на исходе. Вокруг громкие голоса, ты только что слышала, как Энди отчитывала кого-то из осветителей. Когда она злится, то срывается на высокие ноты, ее голос невозможно ни с чем спутать. На эту сессию Долорес решила даже не приезжать, оставив тебя за главного. Тебе льстит ее доверие, но и немного страшно от этого. Что, если ты не справишься? Энди же только смеется, когда ты говоришь ей об этом. – Перерыв! – ее раздраженный высокий голос легко перекрывает шум в студии, Энди быстро направляется к тебе, хватает за руку и тащит за собой. Подчиняешься, не обращая внимания, что ее стальной захват оставит синяки на твоем запястье. Она затаскивает тебя в подсобку и закрывает дверь. Ты не успеваешь опомниться, как ее губы оказываются на твоих губах. Она яростно прижимает тебя к двери. Никогда прежде она не была с тобой так агрессивна, ты всем телом чувствуешь ее силу – и ее желание. – Энди… мы не можем… Она заставляет тебя замолчать новым поцелуем. Ее руки тянутся к застежке твоих джинсов, тащат вверх толстый теплый свитер, заставляя вздрогнуть от холода. Ее губы, ее руки повсюду, и ты тут же забываешь обо всем, кроме ее поцелуев и ее прикосновений. Есть только она и ты… Потом, спустя полчаса, когда вы возвращаетесь в павильон, тебе кажется, что все знают, что произошло между вами, все на вас смотрят. А она просто выпивает залпом остатки твоего остывшего шоколада и продолжает съемку. После Долорес назовет эти фотографии лучшими. И именно они войдут в ее первый номер, когда она займет пост главного редактора. Как и предсказала Энди, это случилось в июне. И это лето было таким же безумным, как и год назад. Долорес наводила свои порядки, и вы обе почти не появлялись дома. Порой ты ночевала на диване в кабинете главного редактора, у Энди был матрас в студии. Иногда ты перебиралась к ней – когда сама Долорес оставалась в кабинете на ночь. Бывали дни, когда Энди проводила время не на съемках, а с ней. Совещания с самого утра, потом час-полтора, не выходя из кабинета, на то, чтобы перекусить принесенной из ближайшего китайского ресторана едой, и снова совещания допоздна, а ты изо всех сил старалась не ревновать. Долорес перестраивала журнал, меняла его. Ты не сомневалась – когда все нормализуется, это будет лучший журнал мод в стране. К августу рейтинги выросли вдвое, к сентябрю поднялись еще. Совет директоров пел новому главному редактору дифирамбы. Она привлекала новых дизайнеров и художников; многие известные авторы, пишущие для других журналов и газет, мечтали публиковаться в новом «Подиуме». Ты видела печать преображения на всем, и ты снова и снова вспоминала слова Энди. Долорес делала все возможное и невозможное, чтобы «Подиум» стал лучшим, не одним из многих, а единственным в своем роде. Повысились расценки на рекламу, и одновременно стал жестче отбор для тех, кто ее размещал. Долорес повсюду возила тебя с собой. На презентации, встречи. Первой давала читать традиционное обращение редактора к читателям. Всегда интересовалась твоим мнением и порой соглашалась с твоими выводами. Она учила тебя. Как-то однажды ты спросила Энди об этом. – Она видит твой потенциал. Простой ответ, но ты ожидала другого от человека, утверждающего, что он не из этого времени. Впрочем, как бы ты не старалась, она больше не возвращалась к этой теме, потом ты и сама перестала. Октябрь выдался на удивление сухим. После дождливого сентября погода стояла просто необыкновенная. Почти все съемки проходили на открытом воздухе, и Энди редко появлялась в редакции. Тот день был похож на все другие; середина недели, и утром ты проснулась от нежных поцелуев. – Давай сегодня вместе пообедаем? – она нависает над тобой, прежде чем встать и отправиться варить кофе, ты улыбаешься в ответ. С вашим безумным графиком почти не остается времени друг для друга, и ты рада ее предложению. За завтраком она рассказывает о прошедших в Гайд-Парке съемках; говорит быстро, жестикулирует. И ты сразу же понимаешь: она нервничает. Ее глаза блестят, подпитывая твое любопытство. И все время до ленча ты не можешь думать ни о чем другом. Она что-то замышляет. Что? Встретившись в обеденное время, вы направляетесь вниз по Оксфорд-Стрит, сворачиваете на Пикаддили. Она молча рассматривает витрины, кажется необычно задумчивой и какой-то отстраненной. Ты первой замечаешь кафе и тянешь ее за руку. У столика она, будто очнувшись от какого-то транса, замирает и нервно оглядывается по сторонам, и ты видишь, как пальцы судорожно цепляются за спинку стула. – Энди? – Кафе на той стороне мне нравится больше, – наконец произносит она. – Пойдем туда, – раньше, во время ваших прогулок, ты замечала, что она неуютно чувствует себя здесь, хотя и не придавала этому особого значения. Но сегодня в ее глазах ты видишь самый настоящий страх. Пешеходная зебра, зеленый сигнал светофора. Ты не знаешь, откуда меньше чем за секунду появляется эта машина, и не успеваешь никак среагировать, она тоже ничего не успевает – только повернуться к тебе. Скрип тормозов, глухой удар. Ты чувствуешь, как подкашиваются ноги, но бросаешься к ней, переборов себя. Крики прохожих сливаются для тебя в единый гул где-то на периферии сознания. Падаешь на колени рядом с ней. Она вся в ссадинах, на асфальте у ее головы кровь, но глаза открыты, невидящий взгляд устремлен в никуда. – Ми… ри… ам… – хрипящий голос, прерывистое дыхание; она словно пытается вдохнуть – и не может. Ты не знаешь, что делать; не знаешь, можно ли вообще трогать ее сейчас. – Энди! – осторожно прикасаешься к ее щеке, кожа странно холодит ладонь. Другой рукой сжимаешь ее руку. Ей тяжело дышать, она почти не может говорить, с трудом ей удается достать что-то из кармана и вложить в твою руку, и почти сразу же она расслабляется, закрывая глаза. – Андреа! – твой крик тонет в вое приближающихся сирен.