Sonne

Музыка: https://vk.com/id320017027?w=wall320017027_1484%2Fall ✹Ben Woods — An Attempt To Fly Светило солнце. Оно отражалось в стёклах витрин, прыгая по ним жёлтыми зайчиками, в глади луж, оставшихся после дождя. Оно пряталось в лицах людей. Чьё-то лицо оно просто освещало, а кто-то светился им изнутри. Таким человеком был Артур Хольц и именно в этот день он готов был осветить не только встречавшихся ему по пути людей с закрытыми мокрыми зонтами, но и весь белый свет. С людьми у него, по крайней мере, точно проходил этот трюк. Солнце запуталось в его белоснежных волосах и ресницах, заблудилось в тёплом взгляде мужчины, в его кончиках улыбки, искрясь и переливаясь. И тот нёсся сверкающим бликом сквозь фигуры мимо проходящих людей. Он стремился навстречу новому, ещё неизведанному, которое так хотелось увидеть. С похожим чувством дети вскакивают после Рождества с пуховых кроватей и бегут к своим подаркам под ёлкой. Но в Артуре сейчас это чувство просто не вмещалось. Эмоции хотели вылететь из него ярким криком восторга и не делали этого только потому, что кричать мужчине двадцати пяти лет посреди улицы, пусть и совсем немноголюдной, было бы странным явлением. Да, Хольцу было уже относительно немало, но выглядел он лет на пять моложе. Может, виной тому послужили яркие голубые глаза, которые видели лишнее для своих и вообще любых лет, а может это потому, что радостная улыбка всегда делала каждого хоть немного моложе. Вихрем мужчина взлетел по больничной лестнице, чуть не сшибив кого-то из персонала. Найдя нужную дверь палаты, он резко затормозил перед нею. Его потревожило странное чувство, которое пришло именно в этот самый момент на смену радости. Чувство, что ему очень надо в эту дверь, что выбора-то и нет, но он совсем не представлял, что испытает, когда зайдёт внутрь. Вдруг, это будет что-то не очень хорошее? «Нет, — решил для себя Артур, — такого просто не может быть. Просто не может.» — и с этими мыслями он заставил себя приоткрыть дверь. Сначала совсем немного, чтобы в последний раз постоять секунду-другую в нерешительности и, наконец, медленно её открывать. Из помещения ударили одновременно солнечный свет и обилие белого: белая кровать, белые занавески и окно, белые полы и белые стены. Центром картины выделялись чёрные волнистые волосы молодой женщины, спускавшиеся ей по плечам. Девичье лицо было почти таким же белым, как больничная рубашка. Несмотря на всю измученность, написанную на лице, она держала в руках что-то так бережно, будто оно было намного драгоценнее вазы из самого дорогого хрусталя, и это «что-то» заставляло её сейчас улыбаться. — Артур? — она подняла своё бледное лицо и посмотрела на открывшуюся дверь. Тот вздрогнул и, прикрыв за собой дверь, неуверенно двинулся к жене. Сейчас его выражение лица выглядело очень забавно — как у ученика, который выходит к доске совершенно неготовым. Правда, мужчину совсем не волновало, как он выглядит, его больше заботил вид Кохэку*, устало сидевшей на кровати. Он присел на край её постели и слегка приобнял, вложив в это объятие всю свою заботу о ней. Артур провёл по волосам женщины своим носом и невесомо поцеловал в макушку. Она была слегка влажной, но пахла свежестью постельного белья. — Как ты себя чувствуешь? — обратился он к ней. Этот вопрос, возможно, был немного глупым сейчас, но Хольц и правда не мог дать на него ответа самостоятельно. Вместо ответа женщина кивнула на новорождённого, лежащего в её руках. Он был совсем игрушечным, живого из него делало только слабое посапывание. Кажется, он задремал совсем недавно. — Мальчик? — решил подтвердить свои догадки Артур. В этот миг его переполнило всем прекрасным и чистым на свете. Будто не было всего того, что ему давалось видеть: убитых друзей, распотрошённых гулей, свои уродливые шрамы… Работа голубя никогда никого не щадила. — Мальчик, — слегка кивнув, отозвалась Кохэку. Следователь коснулся подушечкой пальца лица сына так аккуратно, как только позволяла огрубевшая кожа. Он взял его на руки и почувствовал чувства, никогда не возникавшие в нём до такой степени. Он ощущал биение маленького сердечка через свою одежду, и каждая клетка мужчины отзывалась чем-то особым на эти стуки. Артур принялся засыпать это маленькое тельце мягкими поцелуями, освобождая нахлынувшую любовь, а та всё никак не могла кончиться. Она всё лилась и лилась нескончаемым потоком. Почувствовав волну прикосновений, мальчик проснулся и раскрыл карие глаза. Резкий запах больницы и аромат маминого тепла смешались с незнакомым доныне — папы. — Ты уже решила, как назвать его? Японка пожала плечами и ответила: — Раз он возьмёт мою фамилию, то пусть имя выберешь ты. Как насчёт имени твоего отца? — Отца… — задумался Артур. Имя его отца означало на английском — «Луч», на испанском — «Король», а на японском — «Дух» или «Душа». Мужчина приподнял сына над собой, крепко держа его. — Значит, Рей. Светило солнце.

***

— Ре-е-е-ей, — в тенистом парке раздался заботливый голос. — Рей, нам пора, уже закат. Что ты там рассматриваешь? Маленький мальчик лет пяти сидел на корточках у дорожки и всматривался в ползущую мимо него с необыкновенным спокойствием улитку. На то, какой странный след она оставляла после себя, и какой красивой была её занятная раковина-домик. Всё этому мальчонке было интересно, всё хотелось исследовать и разузнать, отчего постоянных вопросов, льющихся на его родителей, было не избежать до сих пор. Рей провёл пальцами по следу и сразу же их отдёрнул — липкий и противный. — Рей, сейчас солнце зайдёт и прилетят злые духи, — звала Кохэку. — Выкрадут тебя и спрячут в тёмном подвале. Считаю до десяти! — Сейчас-сейчас, — торопливо отозвался мальчик, пока его мама уже начинала отсчёт. Он погладил панцирь улитки, отчего та остановила свой медленный ход и спряталась в раковине. Сузуя аккуратно взял её двумя пальцами и переложил с дорожки на траву. — Здесь тебя не задавят, — довольно сказал он и поспешил на голос, произносящий числа, — Иду, уже иду! — Что ты там делал? — спросила женщина, проведя рукой по белым волосам сына, когда тот догнал её. — Снова со своими муравьями возился? — С улиткой! — воскликнул мальчик. — Они такие медленные, но забавные. Он схватился за тёплую мамину ладонь, и они, беспечно о чём-то разговаривая и смеясь, пошли по дороге домой. Рей был ребёнком, о которых говорят: «Фигаро здесь, Фигаро там». Вот он минуту назад рвал цветы для букета маме, а тут уже резко вскочил и понёсся за чудесной бабочкой, порхающей мимо этих цветков. Вот он падает, но не плачет, как сделали бы многие дети на его месте, а встаёт, отряхивается и бежит за прелестной крылатой дальше. Наконец, он ловит её и подносит ладони к уху — слушает лёгкий трепет крылышек. Затем Рей разжимает ладони, чтобы увидеть вблизи те крылья, которые только что шуршали у него над ухом. Насекомое неподвижно лежит пару секунд на раскрытой руке, и его чешуйки светятся на солнце. Нежданно и негаданно оно дёргается и отправляется в свободной полёт высоко в небеса, подальше от всей этой прогнившей земли и людей. Даже бабочка, ставшая бабочкой ещё день назад, понимает это, а маленький ребёнок, облетевший на земном шаре пять раз вокруг солнца, что не удавалось ни одной бабочке, — нет. Сузуя вздрагивает и растерянно хлопает глазами, смотря сначала на свою ладонь, а потом вслед улетающей бабочке. Ему хочется верить, что это белоснежное создание ещё вернётся к нему однажды. Когда-нибудь… Несмотря на свою активность и любознательность, Рей был послушным ребёнком. Воспитание влияет на таких детей сильнее всего, их разум чист и бел, как холст — рисуй, что хочешь. Каждый человек, пришедший в нашу жизнь, рисует на огромном холсте души любые рисунки разными цветами. Иногда достаточно одного человека, чтобы заполнить медленно, но верно всё пространство яркими цветками и прекрасными бабочками, а порой мало и десятка, двух, сотни… Если на листе скапливается слишком большое обилие разных цветов, создающих в итоге грязь, или просто ужасные рисунки чьей-то кисти, мы пытаемся закрасить этот лист белой краской, сделать его таким, как в начале. Говорим, что наша жизнь начинается с нового листа, но лист-то остался прежним. На одну жизнь даётся всего один лист. И цветные краски уже не будут ложиться на покрашенный лист в белый так, как прежде. И что же тогда делать?.. Дома Рея ждал черничный пирог, который тот уплетал со скоростью света, при этом пытаясь рассказывать о своих приключениях и новых открытиях. Ждали его и сказки от мамы, и правдивые истории от папы. Сказки всегда кончались хорошо, а вот истории — не очень. В конце концов, это не истории рыбака, где он рассказывает смешные случаи и наглядно показывает утрированную длину пойманной добычи. Его отец — следователь, и этим Рей гордился. — Когда я вырасту, — говорил он, — я буду следователем! — и его лицо буквально начинало светиться. — Рей, — тут Артур печально улыбался и трепал сына по голове, — ты вырастешь сильным и большим, я знаю. — Больше, чем ты? — удивлялся Сузуя и, сидя в кровати, тянулся руками к потолку. Ему очень хотелось вырасти. — Больше, — кивал Хольц. — Но я бы правда не хотел, чтобы ты был следователем. — Почему-у-у-у-у? — мальчик сразу делал обиженное непонимающее лицо и тянул мужчину за рукав. — Всё дело в твоих шрамах? Это не страшно. Мне они нравятся. Когда ты научишь меня делать такие же? — и он улыбался, надеясь, что теперь-то сможет заставить папу рассказывать ему больше. Рей провёл своими пальчиками по ниткам на руке следователя. Да, Артур зашивал свои шрамы сам. Скорее, это было похоже на вышивку, но так они смотрелись действительно лучше, чем простые красные выпуклости. Хотя, никто не мог осудить следователя за шрамы или протезы так же, как ребёнка за своё любопытство или нищего за то, что тот носит обноски. Сузуя смотрел на эти чёрные крестики и ему только оставалось догадываться, каково это. Именно поэтому он и стремился узнать это ощущение на себе, как и любой ребёнок, стремящийся познать что-то новое. — Из-за этого тоже, но если бы дело было только в них, — отвечал Артур. Он дотронулся до повязки на одном глазу и, предвидев следующий вопрос, добавил. — Я потом тебе расскажу, когда подрастёшь. Обещаю. А потом он поправлял одеяло на улёгшимся Рее и начинал новую историю, которых у него был целый вагон, чтобы сын не забрасывал его вопросами дальше. Конечно, многое он не рассказывал. Например, то, что нельзя рассказывать не только ребёнку, но и простому взрослому. Поэтому рассказы Хольца не были в стиле «Паровозика, который смог»**, но от всего уберечь ребёнка невозможно, особенно, когда его становится некому оберегать…✹

***

Рей стоял посреди сцены, похожей на цирковую, рядом с шатром. Свет рамп свысока бил прямо в лицо. Он очнулся буквально минуту назад или две, когда кто-то заставил его подняться и идти на свет. Перед глазами застыли сразу две реальности — нынешняя и последняя, которую он видел. Там бледная голова его мамы лежала у мальчика на руках. Она была вся в запёкшейся крови, которая осталась у Рея на ладонях до сих пор. Тёмные глаза женщины, недвижимые и широко открытые, как будто наблюдали удивительную картину на потолке, настолько удивительную, что даже не моргали. Её губы уже синели, но казались даже красными из-за обилия крови. Сузуя пытался тормошить её, услышать биение сердца или почувствовать хотя бы слабое дыхание. Он гладил себя по волосам её холодной ладонью. Может, мама почувствует его тепло и снова проснётся, станет обычной? Он толком не понимал, что происходит. Даже если бы и понял, в таком возрасте невозможно осознать потерю до конца, зато она будет отдаваться в душе на протяжении всей жизни, сделав дыру. Близкие люди выполняют свою роль в нашей жизни. Возлюбленные не смогут заменить отсутствия матери, потому что они не будут вести себя, как мама, потому что мы не будем относиться к ним, как к матери, потому что они — не она. И Рей, ещё ничего этого не зная, слепо надеялся, что с мамой просто что-то не так. Он никогда не видел её такой, и всё же она должна была вот-вот моргнуть, улыбнуться и пойти умываться, стирать своё грязное покрасневшее платье. И всё же же через минуту, да, вот сейчас, ещё немного…и всё же…и всё же… Люди — бабочки. Улетают и не возвращаются. Кажется, он и сам как будто уснул или провалился куда-то, поэтому не помнил, как сюда попал и что здесь делает. — Только взгляните на этого маленького мальчика! — чревовещал рядом стоящий мужчина в маске. Он не вызывал никаких добрых чувств, что уж говорить о доверии. — Белоснежные волнистые волосы! Вы видите бледную кожу и длинные ресницы? А эти большие глаза? Настоящая фарфоровая кукла, нет, даже ангел! Начинаем совсем с небольшой суммы, ну же. Зрительский зал был набит битком, кто-то даже стоял в его углах. Толпа людей в масках или без восседала на своих местах. Все подчистую смотрели на открывавшуюся их взору арену, где стоял шатёр, маленький мальчик и мужчина в маске. Они о чём-то разговаривали, перешёптывались, но из-за сплошного потока невозможно было понять, о чём. Одни смотрели на маленького человечка на сцене с презрением — зачем им возиться с бестолковым человеческим детёнышем? Что он может дать им? Им нужен был мясник, а такое существо явно для него не годилось. Другие же уже называли суммы всё выше и выше, дабы побороться за право владеть этим. Каждый из них преследовал свои цели — от приемлемых и даже хороших до самых извращённых и омерзительных. Рей чувствовал, что ещё чуть-чуть и он упадёт, но кое-как, шатаясь на подкошенных коленях, он стоял. Всё его тельце содрогалось в резких толчках изнутри, это было видно. Мальчик постоянно делал шаг-другой в какую-либо из сторон, чтобы не свалиться. Он не знал что с ним будет, если это произойдёт. Вдруг, эти люди соскочат мигом со своих кресел и разорвут его, беззащитного, в клочья? Из-за произошедшего недавно мальчику казалось, что он умер. Его тоже убили, как и маму. И теперь он стоит, освещённый со всех сторон, такой нелепый и одинокий. Стоит на Страшном суде, где все судьи видят его насквозь. Воздух давил, было тяжело дышать и даже думать, но мысли не могли не нестись в голову. «Что они хотят от меня? Я на небе? — думал он, и маленькие слёзки пытались выползти из его глаз, — Где моя мама? Верните меня…верните меня домой. Я не хочу быть здесь, я не знаю этих людей, что они хотят от меня? Что они хотят?» Числа становились всё больше и больше, и вот, кажется, одна крупная дама выдала число, заставившее некоторых сидящих охнуть. Зал мгновенно накрыла мёртвая тишина, а мужчина начал считать до трёх. «Считаю до трёх, Рей! Всего до трёх, беги скорее! — этот мелодичный голос всплыл в его голове прямиком из воспоминаний, — Один…» — Мой хорошенький, — раздалось тем временем из зала от той Мадам. По-другому её вряд ли назовёшь, если иметь хоть толику культуры. Было в её голосе что-то такое, вызывающее омерзение. Что-то, что от подобного существа никогда не захочешь услышать, хотя её слова и казались…милыми. — Я позабочусь о тебе, можешь не волноваться.~ Этот голос заставил Сузую окончательно подкоситься. Мальчик упал на колени. Он ещё не знал, мёртв или жив, но ясно понял — теперь эта женщина заберёт его к себе. Он будет жить у неё. Каким бы шикарным не был её дворец, судя по тому, что из всех богачей в этом зале именно она смогла купить Рея, он не хотел к ней идти. Ни за что. «Не надо! Я не хочу, не надо! — он хотел закричать это как можно громче. Может быть, тогда его желание отправиться домой наконец выслушают. Может, его маму отмоют и она снова будет улыбаться. Может, они снова будут жить вместе, как раньше, как всегда. Нет, точно, так и будет. Так и будет. Но Рей не мог сказать совсем ничего. Он беспомощно открывал рот и почти бесшумно заливался слезами, чтобы его никто не услышал. Он и правда боялся того, что с ним станет, сделай он хоть что-то неверно сейчас. — Я хочу домой. Верните меня домой.» — Три! — воскликнул ведущий. — Человеческий детёныш отдаётся во владение Мадам Биг. Кто-то остался сидеть с лицом, полным равнодушия, кто-то забормотал вновь, чьи-то эмоции скрывала маска. Приспешники Биг начали поздравлять госпожу с новой покупкой, а сама она радостно засмеялась, прислонив пухлую руку в перчатке к подбородку. «НЕ НАДО!» Молоток судьи Страшного суда стукнул. Приговор вынесен.

***

✹Ben Woods — With Open Arms Светило солнце. Оно пробивалось лучами августа сквозь оконные стёкла. Джузо открыл глаза и тут же был ослеплён ими. Он поморгал несколько раз, глаза привыкли, и белена света перед ними рассеялась. Сузуя лежал во всём мягком и белом. Кровать была согрета его телом. Он не хотел вспоминать, что было перед тем, как попал сюда, не хотел знать, сколько спал, и что будет дальше. Хотелось просто лежать так и совсем ни о чём не думать, при этом чувствуя необычайный покой. Джузо почти никогда так не делал и теперь понял, что зря. В лучах солнца, освещающих комнату, летала пыль. В обычной пыли нет ничего красивого, но когда она плывёт по солнечным лучам, как сейчас, это зрелище действительно чудесное и умиротворяющее. Солнечные зайчики ползали по персиковым стенам, по светло-коричневому паркету, по горшкам с цветами. Они задорно прыгали на корешках каких-то книг на полках, хранящих в себе не просто сотни тысяч слов, но и прекрасные истории, великие знания и тепло тех, кто их читал. Особенно зайчикам нравилась кровать, на которой лежал сам Сузуя и письменный стол у приоткрытого окна. За столом сидела девушка, и звук пишущей ручки в её руке был единственным, что нарушало тишину вместе с чириканьем птиц. Нет, эти звуки, скорее, добавляли комнате большего уюта. Любой человек почувствовал бы себя дома, войдя он в эту комнату, настолько всё было в ней по-домашнему светло. Рука девушки дёргалась вместе с ручкой, что выдавало явно неаккуратный почерк. Из-за света её волосы казались золотом тончайшей работы или даже вторым солнцем. ✹ — Интере-е-е-есно, — вдруг начала она, отложив ручку в сторону и заложив руку под голову, — что чувствует тот, кто отнимал у других самое дорогое, смеясь над этим, а теперь это отняли ради забавы у него? Как иронично. Кажется, вся наша жизнь — ирония судьбы. Джузо молчал. Эти слова неожиданно заставили его задуматься о подобных вещах. Тяжело совершать ошибки, но ещё тяжелее, когда ты не можешь их исправить, и всё по своей же глупости. Прошлое остаётся в прошлом, но несёт свои плоды в будущее, к счастью ли или к сожалению… Теперь это место казалось Сузуе Судом. Но не тем, где он однажды побывал, а…противоположным? Что-ж, умереть — вовсе не плохо, раз так. Он даже не понял, когда умер, но его это и не волновало. Интересовало одно — где сейчас Шинохара-сан? Может, он просто в другой комнате, сидит себе тоже на мягкой кровати и читает книги с запахом старых страниц. А может, он остался там, внизу?.. Пересилив себя, парень всё же заставил губы шевелиться. — Где я? Где Шинохара-сан? — спросил он. Одна тихо сказанная фраза не смогла нарушить этот покой, в отличие от блондинки. Она резко развернулась на колёсиках стула и вскочила. — О, ты у меня дома! — воскликнула она, как ни в чём не бывало. — Я думала, ты больше проваляешься без сознания. Если хочешь знать, сегодня двадцать третье августа, и ты спал две недели. Не советую делать резких движений, у тебя прошло сразу две операции, одна из которых на ногу. Скоро ты сможешь нормально ходить и даже бегать. Нет-нет, их делала не я. — замотала руками девушка. Её акцент и облик в целом говорили явно не об азиатском происхождении. — Я обязательно дам тебе возможность поблагодарить Димыча за пришитые детали к твоему телу. Она говорила быстро и увлечённо, но Сузуя ничего не мог сказать. Он просто сидел и смотрел на неё, а в это время его переполняли эмоции. Кажется, он и вправду в Раю… Как же ОН туда попал? Скорее, сейчас он засмеётся, заплачет, вскочит на ноги или даже всё вместе, но не сможет выразить всё накопившееся словами. Он боялся это выразить, даже если бы смог, потому что всё ещё не мог поверить. Говорят, чтобы поверить во что-то удивительное, надо увидеть это, но сейчас Джузо нужно было что-то другое. — А, да-да, — спохватилась она, — меня зовут Олеся или Леся — как тебе удобно. Как ты хочешь, чтобы я называла тебя? — Как…меня зовут? — уточнил юноша. У него перехватило дыхание, он не издавал ни шума, словно тишь перед бурей. Его взгляд был прозрачен, а сам Джузо, кажется, ничего не слушал, вперевшись куда-то взглядом. На самом деле, он слушал намного внимательнее, чем обычно, ловя слухом даже слабый окрас голоса девушки, а глазами — мельчайшие детали. Слушал, а не вслушивался в еле-слышные шорохи, как в охоте на гулей. Сейчас он ждал. Ждал той фразы. — Не-е-е-ет, — махнула рукой Олеся, — ты не понял. Неважно, как тебя зовут. Важно, как ты хочешь, чтобы тебя звала я. И он дождался. В горле что-то застряло, точно он проглотил недожёванный кусок какой-то еды. Как давно не испытывал он этих чувств, а сейчас они, сговорившись, навалились на него все разом, желая удушить. Но Сузуя не так прост. Разве он может, как обычный человек, выплеснуть их наружу? — Ты — ангел?... — не отводил взгляда от улыбающегося лица девушки он, — я и правда умер? На этом вопросе Леся ещё больше расплылась в улыбке и сказала: — Да, ты прав. А, что, не верится? — тут она сделала паузу, наблюдая за реакцией Джузо. Тот так и продолжал смотреть на неё, ожидая следующих слов, чтобы понять, правда это всё-таки или нет. Сейчас ему хотелось поверить во всё, что говорит собеседница, но и проверить это. — Не в этот раз, — наконец продолжила она, — А мог бы. Или нет…ты же довольно крепкий, удивительно. — она хотела добавить что-то ещё, но вовремя одёрнула себя, — Главное, что все мы живые и настоящие. — эта фраза была такой простой, но вмещающей в себя намного больше, чем на первый взгляд. — Олеся, — парень произнёс всего имя, но вложил в него столько, сколько никогда не вкладывал в другие, беззаботно сказанные, слова. — Да-а-а-а! Правильно! Вот это да, ты даже «л» смог произнести.*** А те редиски (нехорошие люди) из CCG никак привыкнуть не могли. Мощь произношения! — последние два слова она произнесла подобно фразе «СИЛА ЮНОСТИ!», а для пущей мощи потрясла руками, показывая всё величие своих слов. — Но, по правде говоря, я ждала, что ты всё же дашь мне ответ по поводу твоего имени. — Рей…Рей! — наконец он поверил в это. Джузо буквально слетел с кровати и попытался побежать навстречу, но тут же грохнулся на колени. Будто не заметив это, он снова поднялся, снова сделал пару шагов и снова упал. Ему хотелось одновременно докоснуться до Леси, чтобы убедиться в её реальности, но за его кисть словно зацепилось ещё что-то, тянущее назад — страх того, что этот человек сейчас развеется по ветру пылинками в луче солнца. По лицу девушки было видно, что она пришла в некоторое замешательство. — Эй-эй-эй, — наконец нашла она слова, — ты же не хочешь, чтобы твоя нога прямо сейчас отвалилась? И минуты не прошло, как я тебе лежать сказала. Нога, конечно бы, не отвалилась, Димыч постарался на славу, но вот что-то в ней сместиться могло ещё как, а это не повлечёт ничего хорошо. А Джузо было всё равно сейчас на свою ногу и все указания мира в его адрес. Он просто хотел дотянуться до кожи девушки и одновременно боялся своего желания. Подушечки пальцев слегка тронули её ногу, а затем ладонь Сузуи мягко легла на переднюю часть голени. Двое застыли, как каменное изваяние, как статуи самого умелого архитектора. На удивление, девушка не распалась на части и не разлетелась пёрышками. Она была настоящая, живая. И это была она. «Настоящая» — разделось в сознании. — Настоящая… — шёпотом констатировали губы. — Настоящая. — эхом отозвалась Олеся. — Ты помнишь меня, Леся? Ты ведь помнишь? — с надеждой во взгляде и голосе повторял Джузо. — А ты жива…а я не знал…а ты жива… — он не знал также и то, что он вообще должен сказать, с чего ему надо начинать. — Да-да, я бы рада помнить, — растерялась девушка. Она не стала убирать ногу. Ей показалось, что если она сделает это, то её пациент сейчас расплачется прямо на этом самом месте. Любопытство решило, что так будет намного интереснее, но внутреннее сострадание не давало провести подобный эксперимент. — Но я-то и не знаю тебя. Извини, если мы встречались лет восемь назад пару раз. Может, ты был со мной в лагере, раньше я во многих была, со многими знакомилась, всех не упомнить ведь… — тут она осеклась. «Лет восемь назад» Джузо жил у гуля в каких-то подвалах, а не где-либо ещё. И она знала это, ведь изучила все данные Сузуя-чи, которые ей удалось заполучить. Так почему забыла именно сейчас?! — Знаешь, — попыталась исправиться она, — я не могу помнить, что было так давно, — и для пущей убедительности добавила, — отвечаю. — В лагере?.. — Джузо перестал по-глупому улыбаться от накатившейся радости, но всё ещё держал ногу девушки. Той захотелось треснуть себя по лбу раз пять за допустившую ошибку, но ошибка была вовсе не в этом. — Ты правда не помнишь? Неужели не помнишь? Как же так…я не понимаю, — теперь Сузуя казался действительно беззащитным ребёнком, ничего непонимающим о мире. Теперь получалось, что у него ничего никогда и не было. Олеся начала думать, что у него что-то в мозгах замкнуло из-за операций. Похоже, зря они были сделаны… Как себя чувствует человек, который впервые нашёл кого-то близкого? Кого-то, кто принимает его таким, какой он есть со всеми его недостатками, прошлым и даже ужасным настоящим? Необыкновенно счастливо? Можно сказать и так, но почувствовать всё из этих двух слов просто невозможно. Всего один человек, заменяющий тысячу знакомых. Всего один. Как себя чувствует человек, который потерял этого близкого? Всего одного, но единственного, кто дорожил им и кого любил он. Того, кто разговаривал часами напролёт, не просто скрашивая бессмысленное пребывание, а придавая ему смысл. Вот их двое, а вот уже…ни одного. Умер один, а ни одного. Странно? Этот человек забрал всего тебя. Теперь его нет. Ты одновременно один и тебя нет. Необыкновенно ужасно? Можно сказать и так, но почувствовать всё из этих двух слов просто невозможно. Всего один человек, заменявший тысячу знакомых. Всего один. Как себя чувствует человек, который приобрёл этого близкого назад? Того самого, из-за кого ему было так необыкновенно. Того, с кем ты прожил так много, но хотел намного больше. Того, кто смотрит сейчас на тебя сверху вниз с полным недоумением. Он просто не помнит тебя. Страшно. Хуже, чем если тебя забудет твоя мать, твоя семья, мир, что ты знал. Всего один человек, значащий больше, чем весь маленький мир индивидов, которых повстречал Джузо за свою жизнь. Всего один. Но Сузуя не так прост. Разве он может, как обычный человек, выплеснуть их наружу? Он смотрит в эти глаза и не находит в их голубизне ничего, кроме самого себя. Что-то прозрачное, как кристаллик, выкатилось из его глаза и начало прокладывать свой путь вниз, и чем дальше оно бежало, тем меньше становилось, тая на коже. Он молчал, не зная, что именно хочет сказать сейчас. Да, он был всего лишь человеком, чувствовавшим себя сейчас самым беспомощным. Он уже отпустил ногу Леси, превратившись в комок, прикрывающий лицо руками, пряча его в волосах. Так что он испытывал? Радость от того, что дождался, хотя и не ждал. Счастье, потому что нашёл, хотя и не искал. Грусть от того, что все те дорогие воспоминания остались забытыми, неразделёнными, хотя он этого совсем не ожидал. Может, они и не нужны были Олесе, раз она их забыла? А ещё он чувствовал беспомощность, потому что совсем не знал, что с этим всем надо делать. Джузо не мог ответить на вопрос о своих эмоциях. Все чувства окончательно смешались. «Хотела, как лучше, а получилось, как всегда, — подумала обескураженная Леся, — я ведь даже за ногу хлопцу подержаться дала.» Сейчас её ощущения тоже были не из лучших. Желаешь помочь какому-то человеку, а потом он так неожиданно сильно расстраивается из-за того, что «ты его не помнишь». Всё это больше походило на проказы судьбы-плутовки, которая обвила запястья двоих красной нитью.**** Девушка присела на корточки и заключила дрожащего юношу в объятия, пытаясь удержать равновесие. При этом действие у неё что-то щёлкнуло. — Давно не приседала, поди, — сказала она сама себе. — Уже кости хрустят: стареем. Сузуя-чи вздрогнул. Он не привык, чтобы кто-то дотрагивался до него, тем более для хороших целей. От девушки исходил приятный запах шампуня и тепло. — Пахнешь, как моё одеяло, мне нравится, — выпустила его из объятий Леся, заметив некую скованность. — Мне вообще нравится всё, что связано с кроватью. Ну, то есть…а не заварить ли нам чай? — тут девушка поняла, что ей вообще не стоит так много болтать. А Джузо ничего не понял, кроме того, что Олесе понравился его запах. Спасительной ситуацией послужило обоняние девушки. Она наморщила лоб, встала и попыталась уловить, откуда идёт странный запах… — Мои булки горят! — закричала она, бросившись на кухню. Оттуда послышались наборы букв и шипение. Кажется, кое-то не взял прихватку. Назад она вернулась с чёрными пирожками, копиями тех, которыми пугали детей в страшилках. — Не так уж и плохо, — оценивающе посмотрела на них Олеся, — но до Димыча далеко. Ты будешь? Конечно, будешь, кто от таких отказывается, — и она кинула в сидящего парня пирожком. Тот удачно приземлился, к счастью, не в лицо, а на живот. — Джузо на пузо, — проявила девушка все свои поэтические способности, — Видишь, как он к тебе хочет. Ешь скорее, пока не остыло. Нельзя такому добру пропадать. Сузуя недоверчиво, но всё же начал жевать брошенный в него пирожок, ведь раньше Леся давала ему только вкусную еду. Сначала он подавился обгорелой частью, но внутреннее повидло оказалось неплохим. — Первый пирожок — комом, — выкрутилась девушка. — У меня было на этот случай кое-что получше! С этими словами она притащила кастрюлю пельменей и половник. — Любимые мои, — потёрла Леся руки. — Давай вылавливать. Пельмени были ещё теплые, что делало их, несомненно, вкуснее, но в этом блюде блондинка и так прекрасно преуспела. — Может, — обратилась она к парню, сидящему напротив, который вылавливал очередную пельмешку и смешно дул на неё, — ты расскажешь мне пока всё, что помнишь обо мне? Если мы и правда были знакомы так давно, и ты узнал меня… Проницательный. — парню показалось, что в этот момент она отметила что-то в вечном блокнотике своей головы. Тот кивнул. Он уже улыбался. «Пельмени творят чудеса, я знала.» — довольная собой и пельменями всего мира заключила Олеся. Джузо начал свой рассказ с проживания у Мадам Биг, с того момента, который он ещё помнил. Само повествование было не из весёлых, что очевидно, но Леся постоянно разбавляла эту беспросветную историю комментариями типа «Ядрён мой пирожок», переходя неожиданно на интересные случаи, приключавшиеся с ней. Она вскакивала на ноги и начинала показывать настоящее шоу с помощью интонации слов, эмоций и жестов. Смотришь — и ты уже посреди всех событий. Сила актёрского слова. А затем Сузуя-чи продолжал своё повествование, которое то и дело прерывалось собеседницей, но ему это вовсе не надоедало, а даже нравилось, ведь всё было так, как когда-то. От всех этих разговоров Джузо стало неожиданно легко на душе. Ему не было так легко, когда он слушал очередную лекцию Шинохары, рисовал или даже получал пару пончиков в кафе даром, потому что что-то, уцепившееся за душу, разжало свои слизкие руки именно сегодня, именно сейчас. Так они болтали, сидя на тёплом полу, до самого вечера, пока тот не стал холодным, а комната не начала наполняться темнотой. — Думаю, пора тебе спать, — сказала девушка, взглянув на сумерки за окном. — Так и до поздней ночи болтать можно. — Мне нравится эта идея, — задорно улыбнулся Сузуя. Болтать он мог, похоже, трое суток и ни разу не повторяться. Может, девушка согласится ради такой его улыбки? Но Леся была непреклонна. — Твоё тело сейчас не в лучшем состоянии. В том числе, ослаблен иммунитет. А ты его совсем сгубить хочешь. Юноша со вздохом залез на кровать. Всё-таки он счёл, что Лесе виднее. — А где будешь спать ты? — Я не буду спать, — отмахнулась та, продолжая повседневным тоном. — Буду сидеть на кровати рядом с тобой и беречь твой сон. Звучит заманчиво, да? Но сейчас Джузо это вовсе не показалось хорошим. — Ты не выспишься, — сказал он, вложив в голос как можно больше серьёзности для предстоящих уговоров. — Всё нормально. Я уже позаботилась об этом. К сожалению, пока я не придумала того, что могло бы совсем отбить потребность человека во сне, но уже сделала то, что поможет ему не спать в данный момент, чтобы спать дольше потом. Мне просто придётся следующую неделю как следует высыпаться, — тут её лицо тоже превратилось из беспечного в преисполненное ответственностью, чтобы юноша понял — спорить бесполезно, — но я же не могу допустить, чтобы тебе стало плохо. Операции могут дать побочный эффект и ещё какой. ✹Fleur — Колыбельная для Солнца В подобных уговорах Сузуя был не мастер. С Шинохарой они проходили в пользу паренька только тогда, когда лицо Юкинори было не таким серьёзным, а выражало заботу. Но почему-то Джузо разобрался во многих эмоциях наставника только сейчас. Лёжа на подушке, он рассматривал узорчатые потолки и оригинальную люстру. За приоткрытым до сих пор окном слышались громкие разговоры и смех молодых компаний, поэтому Леся решила, что хватит на сегодня проветривать помещение и захлопнула окно. — Ты знаешь, где сейчас Шинохара-сан? — вдруг спросил парень. — Ты сказала, что я потерял дорогое, — он ещё не мог оценить всю тяжесть потери, но уже причислил её к большой, — Он…умер? Леся присела на край его постели. — Знаю только, что он жив и в больнице. Жив — это хорошо, а в больнице — не очень. Голуби туда часто попадают, но не с растяжениями… — она коснулась рукой его белоснежных волос. — Мы обязательно его проведаем, когда ты сможешь хорошо ходить. Пока тебе не стоит об этом думать. В любом случае, ты уже ничего не сможешь изменить и знаешь это. Судьба всегда делает всё так, как нужно, я знаю. Не думаю, что наша встреча сейчас — простое совпадение. Или, как говорится, случайности не случайны. — теперь её улыбка вызывала чувство покоя и дремоту. Джузо кивнул. — Ты точно будешь здесь, когда я проснусь? — ему все ещё немного не верилось, особенно в данный момент, когда он мог закрыть глаза, а через секунду открыть и понять, что всё это — сон. — Если я говорю, что буду — значит, буду, — помолчав, она добавила. — Обещаю. — Можешь спеть мне что-нибудь? — по-детски попросил он. — Колыбельную. — Я не знаю японских колыбельных, но могу что-нибудь на своём. Не дожидаясь согласия Сузуи, которое он, конечно же, даст, Олеся стала тихо петь какую-то песню на своём языке и слегка путаться пальцами в его волосах. Мелодия лилась сквозь слабый, появившейся в комнате, лунный свет, который упирался в пол, сквозь блёклое мерцание звёзд. Джузо ничего не понимал в словах, но сама мелодия могла рассказать намного больше. Она говорила о необыкновенном умиротворении и неком смирении, даже грусти. О конце света для одного маленького одинокого человека в этом большом, необъятном мире. Она говорила о том, как уснуло солнце. Джузо закрыл глаза. Он знал, что этой ночью его посетят полузабытые воспоминания, которым лучше бы исчезнуть из его памяти, но…если бы предоставился такой шанс, он бы не стал убирать их. Всего ради одного человека. Всего одного. Он знал, что ему приснится кошмар. Знал и всё равно закрыл глаза.