Миротворец

Остановившись на ночлег, шевалье не пренебрег никакими из предосторожностей, которые рекомендуются состоятельным путешественникам. На полу возле его кровати спали сразу четверо молодых и крепких слуг, и все как по команде открыли глаза и приподнялись, стоило Тримале толкнуть дверь и заглянуть в темную спальню. С такими стражами шевалье мог ослабить бдительность, и скрип двери не нарушил его глубокий сон. Впрочем, спал он одетым, и прямо у него под боком лежала шпага в ножнах. Как же заботится о себе этот сукин сын. Тримале никогда таким не был, не только сейчас, когда жизнь стала ему в тягость, но и раньше, в годы счастья. Перешагнув через одного из слуг, он подошел к кровати и молча потряс шевалье за плечо. Тот открыл глаза, узнал Тримале и так же молча кивнул. Убедившись, что шевалье окончательно проснулся, Тримале оставил его собираться и вышел. Он тяжело спустился по скрипучей деревянной лесенке, такой узкой, что шпага у него на боку задевала перила при каждом шаге, затем вышел на двор и огляделся. Местность была гористая, сплошь крутые подъемы и спуски. Где это чертово поле, которое углядел тут шевалье? Может, он имел в виду пастбище, которое раскинулось на склонах пологого холма? Вершина холма была почти плоской. Правда, там уже толпились и гортанно блеяли овцы, которых стерегли два замызганных и оборванных ребенка, но их можно согнать оттуда. Тримале вышел за ворота и побрел к пастбищу. Ноги двигались медленно, как будто он брел в глубокой воде. Он надеялся, что на свежем воздухе дурнота пройдет, но нет. Ему не хотелось драться. Вообще не хотелось двигаться. Все было как во сне. Он заставлял себя идти вперед на одной лишь силе воли, и эта сила неуклонно слабела. За спиной послышались приближающиеся шаги. Подкованные железом каблуки энергично стучали по каменистой дороге. Это, конечно, шевалье. Чувствуя его сзади, Тримале подобрался и расправил плечи. Если бы только шевалье сейчас догадался просто вонзить клинок ему между лопаток. Ему ведь это ничего не стоит, он знать не знает, что такое честь, а риска еще меньше, чем с Мадам: у этой сцены нет свидетелей. Какое это было бы облегчение – укол в спину, и все. Давай же, ну давай. Но шевалье просто поравнялся с Тримале и какое-то время молча шел рядом с ним, а потом обогнал, и теперь уже он показывал Тримале спину, обтянутую кожаным колетом поверх сорочки. Парика шевалье не надел. Было странно видеть его с короткими волосами. Они были пшенично-золотые и, похоже, вьющиеся, но из-за того, что шевалье так коротко их стриг, торчали вихрами. Это придавало ему мальчишеский вид, как и открытые уши и шея – довольно худая, но крепкая, сухожилия на ней проступали под кожей, как туго натянутые веревки. Шевалье первым достиг подножья холма и начал большими шагами, не останавливаясь, взбираться вверх. Тримале не мог угнаться за ним при всем желании. Он вдруг стал старым, усталым и разбитым. Подъем был слишком крут для него, и он не выдержал и остановился, переводя дыхание. Даже шевалье заметил его странное состояние и оглянулся: - Гиш? Что с вами? - Ничего, – ответил Тримале, поразившись тому, как слабо и тускло прозвучал его голос. В самом деле, как у древнего старика. - Выпили лишнего вчера? - Я пил не больше, чем вы. Идите вперед, я сейчас догоню вас. Шевалье молча пошел дальше по каменистому склону, ловко перепрыгивая с одного валуна на другой. Тримале одолел еще несколько шагов – и устало опустился на камень, чувствуя, что больше не может. Тем временем вершина холма опустела: маленькие пастухи заметили приближающихся кавалеров и погнали свое стадо вниз. От благородных господ со шпагами лучше держаться подальше. Тримале рассеянно следил за овцами, бегущими по склону с монотонным блеяньем. Вот одна из них споткнулась, но резво побежала дальше, когда пастушонок наподдал ей посохом. - Гиш! – снова позвал шевалье. Он уже стоял на вершине холма, и ветер раздувал пузырями широкие рукава его сорочки. – Вы скоро? Тут холодно, знаете ли. Тримале попытался встать, опираясь рукой о камень, но тут же бессильно опустился обратно. Шевалье наблюдал за ним, хмурясь, и наконец не выдержал и сбежал по склону вниз. - Как хотите, но вы не в состоянии драться, – заявил он, затормозив рядом с Тримале, отчего из-под ног его посыпались мелкие камешки и комья сухой земли. - Я в порядке, – огрызнулся Тримале и из гордости заставил себя встать и выпрямиться, но шевалье это не убедило. - Вы нездоровы. Не знаю, что с вами – похмелье или иная напасть, но вы еле двигаетесь. Посмотрите только на себя. Вы ужасно выглядите. - Я немного отдохну, и тогда мы… - У меня нет времени ждать, когда вы отдохнете. Я спешу. Тримале пытался найти в себе злость, которая укрепила бы его силы. Он вызвал в памяти пузырьки с ядом. Потом вспомнил рассказ Эффиа о том, как Месье при содействии своего милого исполнял супружеские обязанности. Но тщетно, он не чувствовал при этом ничего, кроме ужасающей усталости, гнетущей его к земле. Шевалье что-то говорил ему. - …Мы встретимся снова, если вам угодно. Ваше изгнание не продлится долго. Если уж даже мне позволили вернуться… - Вас, наверное, и наградят за заслуги… – пробормотал Тримале. Шевалье пристально посмотрел ему в лицо. - Вам нужно лечь в постель. Держитесь за меня, я вас отведу. Он хотел положить руку Тримале себе на плечо, но тот вырвался. - Оставьте меня в покое! - Ладно, – равнодушно ответил шевалье. – Я пришлю сюда вашего слугу, если не хотите иметь дело со мной. Когда он ушел, Тримале наконец-то мог снова сесть на землю. Или даже не сесть, а лечь. Он вытянулся на склоне, ноги оказались выше головы, но это было неважно, он не ощущал никакого неудобства. Он вдруг понял, что дни его сочтены и он скоро умрет. Необязательно сегодня, но уже вот-вот. Поэтому все кажется ему таким неважным и далеким. Как во сне. Маркиз д'Эффиа ногой открыл дверь в кабинет секретаря герцога Орлеанского. - Варанжевиль! Где документ, касающийся графа де Беврона? Я жду уже вторую неделю. Берегитесь, если вы не подготовили его, мошенник. - Я каждый день подаю его на подпись монсеньору, – с достоинством ответил секретарь, – но вы же знаете… Эффиа знал. Месье ненавидел подписывать бумаги. При каждом удобном случае Варанжевиль подкладывал очередную стопку ему под локоть, но Месье с неизменной изобретательностью ухитрялся их не заметить, отложить или потерять. Возникал порочный круг: груда бумаг все росла, и пропорционально таяла готовность Месье сесть и разобраться с ними. - Дайте его мне, – сказал Эффиа. – Я сам отнесу на подпись. Выйдя от Варанжевился, он просмотрел документ – и удивленно приподнял брови. - Монсеньор, – сказал он, положив бумагу на стол Месье, – я вижу, вы назначаете Беврона капитаном своей гвардии. Месье, все еще облаченный в лиловый королевский траур, тут же утек из-за стола, переместившись к расписному клавесину. - Это даже почетнее, чем его предыдущая должность, – заметил он. - Возможно, но мне было бы приятнее, если бы он был, как прежде, вашим камер-юнкером. Тогда он больше времени проводил бы во дворце. - Но что же делать, – Месье слегка развел руками, взмахнув широкими рукавами траурной мантии, – если камер-юнкерское место занято маркизом де Шатильоном? Эффиа чуть не сел. - Вы собираетесь оставить его?! - Он сам просил меня не прогонять его, – вздохнул Месье, – и мне оставалось только согласиться, ибо у меня нет к нему нареканий. - Бедный цыпленок, он не знает, о чем просит. Эффиа блестящим и точным маневром переложил документ на крышку клавесина и поставил там же чернильницу с пером. Месье и тут попытался ускользнуть, но путь к отступлению был предусмотрительно отрезан. - А что скажет шевалье, когда вернется и застанет его тут? – спросил Эффиа. - Шевалье, – ядовито откликнулся Месье, взявшись за перо, – получит по заслугам. Сам в Риме валялся с какой-то дрянью, а потом еще настрочил мне отчет. Сами судите, как я могу оставить без ответа этакую наглость? – и он мечтательно зажмурился, предвкушая скандал.