Миротворец

Небо наконец-то посветлело, чернильные краски ночи окончательно растворились в предрассветной серости, и Тримале сел на кровати. Он проделал это, по привычке, одним движением и вдруг почувствовал себя совершенно обессиленным. Ноги едва слушались, и он тяжело опустился обратно на край кровати, ожидая, когда противная слабость пройдет. Такое бывает на рассвете после бессонной ночи – почти непреодолимая тяжесть в членах и небольшой озноб. Длится несколько минут и исчезает бесследно. И Тримале сидел на кровати, спустив ноги на пол и упираясь локтями в колени. В такой же позе он сидел в спальне Атмо и так же ждал рассвета, чтобы отправиться в Париж. Это было прямое нарушение королевского запрета, ведь его ссылку никто не отменял, и Тримале не сразу решился на этот шаг, но ему было до смерти нужно рассказать королю о шкатулке с двумя флаконами, которую прислали из Италии. В тот момент он еще верил, что его величеству это будет интересно. По дороге в Париж Тримале жадно слушал разговоры других путешественников в гостиницах и придорожных тавернах. Так он узнал, что произошло нечто неслыханное – король распорядился о публичном вскрытии тела усопшей герцогини Орлеанской. В первый и, наверное, в последний раз в истории тело принцессы оказалось в анатомическом театре, и герцог Орлеанский долго отказывался отдавать останки жены на поругание и сумел завербовать на свою сторону несколько прелатов, в том числе епископа Боссюэ, которые тоже заявили протесты. Однако король остался непреклонен, труп чуть ли не вооруженной силой отобрали у Месье, и целый консилиум придворных врачей и профессоров Сорбонны произвел вскрытие и исследовал внутренние органы, дабы определить причину смерти. Тримале тоже был шокирован такими новостями, ему была невыносима мысль о маленьком серебристом теле нимфы, распростертом на столе и кромсаемом хирургическими ножами на виду у целой толпы, точно это труп какой-то грязной нищенки, подобранный на улице. Но он наивно оправдывал короля, который, наверное, что-то подозревает, раз пошел на такое кощунство (а Месье есть что скрывать, если он так упирается). Профессора Сорбонны сделали заключение, что смерть наступила от естественных причин: cholera morbus* – так звучал официальный диагноз, который был опубликован за подписью всех участников консилиума и даже разослан иностранным дворам. «Идиоты, – подумал Тримале про профессоров-медиков, – бессмысленное племя. Но ничего, ничего, я и приеду и расскажу им всю правду». А пока он скакал в Париж, торжество грандиозного лицемерия продолжалось, теперь и по ту сторону Ла-Манша. Уверяли, что в Уайтхолле разыгралась та же сцена, что и в Сен-Клу: как Людовик, стоя у ложа умирающей Мадам, забылся и обвинил во всем шевалье де Лоррена, так и король Англии, получив горестное известие, забыл обо всех на свете расчетах и наговорил лишнего. Только он пошел еще дальше и вскричал: «Мою сестру отравил Орлеанский!» Но вот перед ним предстал французский посол Кольбер де Круасси и холодно поинтересовался, правда ли, что в адрес брата его государя высказываются какие-то странные обвинения. Карл к тому времени уже немного остыл и думал о том, что милую Минетт не вернешь, тут даже нечего положить на одну чашу весов, в то время как на другой чаше лежит недавно заключенный договор, французское золото, французские войска и возможность освободиться от ига Голландии, а у себя дома – от ига парламента… И, подобно французскому государю и брату своему, Карл заявил, что ничего подобного не было и быть не могло, такие безумные мысли никогда не приходили ему в голову. Кольбер де Круасси передал ему собственноручное письмо от герцога Орлеанского, пространное, коряво написанное и благоухающее фиалкой. В нем трогательно описывались последние часы существа, равно дорогого им обоим, Филиппу и Карлу, выражались соболезнования, а в конце Месье просил Карла не оставлять его в горе и оставаться ему любящим братом. Поговаривали, что Карл разорвал это письмо и топтал его ногами, но это могло быть и неправдой, а вот то, что он написал такой же вежливый и сентиментальный ответ, не подлежит сомнению. Еще некоторое время спустя все слышали, как Карл гневно оборвал голландского посла, заговорившего о странных обстоятельствах смерти Мадам, и благодарил Кольбера де Круасси, который торжественно вручил ему заключение профессоров Сорбонны. Карл, правда, сначала не хотел брать в руки это заключение: к чему, если он никогда не сомневался, что смерть его любимой сестры наступила от естественных причин? Но посол настоял, чтобы его величество ознакомился сам и дал ознакомиться всем, у кого таковые сомнения вдруг с чего-то возникнут. Тем временем во Франции другой Кольбер, брат посла и всесильный министр, поздравил своего государя с тем, что дипломатических осложнений удалось избежать. Осталось уладить только одно маленькое дельце. Как сообщал Кольберу брат-посол, Карл внешне смирился со смертью сестры, но неофициально дал приказ своим агентам удвоить и даже утроить усилия к тому, чтобы вывезти шевалье де Лоррена из Рима, а если не удастся, то просто убить его там как собаку. - Согласитесь, ваше величество, – сказал Кольбер, – что смерть этой личности вновь возбудит ненужные нам толки. Вообще, сир, ссылка шевалье де Лоррена, продолжающаяся, несмотря на то, что в ней нет необходимости, ибо его вражда с Мадам окончена… так вот, сама эта ссылка подогревает толки. Вам известно, что многие называют шевалье виновником случившегося. Дабы показать, что это не так, осмелюсь советовать вашему величеству вернуть его и даже, может быть, оказать ему какую-нибудь милость… «Разве я мало дал вам, Кольбер, – желчно подумал Людовик, – если вы едите с руки моего брата?» Ибо он безошибочно расслышал за тусклым бубнением своего министра выразительный и богатый обертонами голос Месье. Вообще после этой истории король начал смотреть на брата новыми глазами. По-человечески он ужасался, но как государь не мог не восхититься дерзостью, предприимчивостью и непреклонной решимостью, которую вдруг явило это женоподобное существо, ни на какие решительные действия, как до сей поры казалось, не способное. Месье сумел как-то окрутить Кольбера – фокус, который до сей поры не удавался никому. Более того, он, как выяснилось, лучший друг Папы. Первопричиной завязавшейся между ними переписки был обитающий в Риме шевалье де Лоррен, но со временем Папа и Месье пришли к взаимопониманию и по другим вопросам бытия и начали писать друг другу просто для собственного удовольствия. Когда Людовик решил добыть кардинальскую шапку для архиепископа де Буйона, Месье как-то прознал об этом и предложил свое посредничество, и де Буйон действительно стал кардиналом. Людовик дошел до того, что подумывал поручить Филиппу какое-нибудь настоящее дело. Пусть приносит пользу, а не только занимается своими пакостями и разоряет казну. Но помиловать шевалье де Лоррена?! - Подождите, Кольбер, – сухо сказал Людовик. – Я не могу сделать этого сейчас. Ее еще даже не похоронили. - Разумеется, сир, – Кольбер глубоко кивнул, – я просто подумал, что, коль скоро мы уже ведем переговоры о новом браке его высочества, присутствие шевалье может этим переговорам поспособствовать. - Вы с ума сошли? – опешил король. - Сир, насколько мне известно, Месье не проявляет интереса к новому супружеству. Как вы знаете, Мадам он в свое время выбрал сам, по собственной склонности, каковой склонности в нем не вызывает ни одна из наших кандидатур. Он отказывается от переговоров, ссылаясь на траур. Возвращение шевалье де Лоррена могло бы стать условием, которое вы ему поставите. «Которое он на самом деле ставит мне, – уточнил про себя король. – Браво». В перевернутом мире, где мужу, отравившему одну жену, сразу начинали искать другую, где для того, чтобы как можно успешнее женить Месье, следовало воссоединить его с шевалье де Лорреном, у Тримале и его правды, конечно же, не было никаких шансов, но эта истина дошла до него не сразу. Подумать только, прибыв в Париж, он додумался явиться к Кольберу – к тому самому Кольберу, который подговаривал короля простить шевалье. Тримале сделал это сразу, не заезжая даже домой, чтобы обнять отца, ведь он был ссыльным, нарушившим условия ссылки, и первое, что ему следовало совершить, – это сдаться властям. Он бы предпочел увидеться сразу с королем и сдаться ему, но это было невозможно, он выбрал Кольбера, который казался ему самым разумным и доступным из всех министров. - Не удивляйтесь, сударь, что я посмел нарушить запрет его величества и появился в Париже, – начал Тримале, представ перед ним. Кто-то другой, наверное, начал бы показательно негодовать, но Кольбер ответил спокойно: - Не сомневаюсь, господин граф, что у вас были на то самые веские причины. Тримале начал рассказывать, как однажды они с Месье остались наедине (он умолчал о том, что они были в постели, но Кольбер, кажется, догадался, потому что на мгновение смущенно отвел взгляд от рассказчика), и маркиз д’Эффиа принес посылку, доставленную из Италии. - Эффиа не знал о моем присутствии, – пояснил Тримале. – В противном случае он бы, уж конечно, поостерегся и выбрал другой момент. Но было поздно. Когда он заметил меня, я уже успел увидеть содержимое посылки. - И что было в посылке? – беспокойно спросил Кольбер. - Там был яд, господин министр. Налит в два флакона, которые я могу описать или опознать, если потребуется. - Может быть, вы ошибаетесь? Вдруг в этих флаконах содержалось что-нибудь безобидное, какой-нибудь эликсир? - Это был яд, – Тримале уверенно положил обе ладони на столешницу, как бы припечатывая сказанное. – Эффиа сам так сказал. И я головой поручусь, что это тот самый яд, который убил Мадам. - Тяжкое обвинение, – молвил Кольбер после паузы, и его свинцовое лицо побледнело еще больше. Тримале разглядел даже испарину на его лбу, и эти признаки волнения обнадежили его: ему верят! Может быть, не хотят верить, но верят. - Я не стал бы выдвигать его, если бы не был готов повторить в любой момент под присягой, перед лицом любого суда. Я не отступлюсь от своих слов. Можете быть уверены во мне. - И как бы вы поступили на моем месте? – осторожно спросил Кольбер. - Арестовал бы маркиза д’Эффиа, – выдохнул Тримале. У него язык чесался ответить: «Взять за жабры Месье и хорошенько потрясти», но он понимал, что это невозможно. Месье, скорее всего, выйдет сухим из воды, с этим придется смириться, но, если удастся достать Эффиа, а через него – шевалье де Лоррена, будет уже счастье. – Допросил бы его и всех, кто прислуживал Мадам, особенно подавал ей пищу и воду. - А вы бы сами согласили участвовать в этом расследовании, господин граф? - Ничто не доставило бы мне большего наслаждения, – выдохнул Тримале. – Я прошу вас об этом. - Но сначала, как вы понимаете, я должен обсудить это все с его величеством. - О, конечно! Мы могли бы поехать вместе. Я готов еще раз повторить свое свидетельство. - В этом пока нет необходимости, – ответил Кольбер с каким-то странным выражением лица. И они расстались. Кольбер отправился к королю, а путь Тримале лежал в Пале-Рояль. Резиденция герцога Орлеанского была погружена в траур: ни музыки, ни смеха и болтовни многочисленных придворных, ни пестрых толп, гуляющих в саду. Приемная Месье была заперта, и посетители не допускались. Швейцарцы, замершие у дверей в его покои, имели зловещий вид, как будто, если кто-то возымеет бестактность приблизиться, они не просто скрестят перед невежей алебарды, а, чего доброго, проломят ему этими алебардами череп. Но Тримале туда не собирался. Ему не о чем было разговаривать с Месье. Он шагал по шахматным полам галерей, выискивая знакомые лица. И вскоре они стали попадаться ему – библиотекарь, капельмейстер придворного оркестра герцога Орлеанского, раздатчик милостыни… Все это были славные люди, обожавшие Мадам и преданные ей. Их даже не нужно было просить рассказывать, они сами шепотом делились с Тримале тем, что видели и о чем догадывались. Тримале слушал и запоминал. Сопоставлял одни показания с другими. Он уже вошел в роль следователя, которую ему обещал Кольбер. Он был занят местью, плел паутину, и это занятие поддерживало его на плаву, не давая свалиться в отчаяние. Кольбер же, встретившись с королем, посетил маршала де Грамона. Тему беседы он обозначил сразу, не хотя вокруг да около: Тримале. Подумать только, какой блестящий молодой человек. Какое происхождение и положение в свете, какие способности ко всему, за что он ни брался, какой счастливый характер, какая великолепная наружность, наконец! Но в последний год с ним как будто что-то случилось. - Скажите, господин маршал… – Кольбер похрустел пальцами. – Я понимаю, что родитель, тем более, столь любящий, как вы, будет всеми средствами отворачиваться от подобной истины и закрывать на нее глаза, но постарайтесь отринуть эту естественную слабость, порожденную любовью, и увидеть все как бы при дневном свете… Итак, не кажется ли вам, что граф де Гиш, к нашему всеобщему прискорбию, сходит с ума? Не замечали ли вы никаких тревожащих признаков? - На какие же признаки, по-вашему, я должен обратить внимание? – полюбопытствовал маршал с сухой иронией. - О, я не верю, что вы не понимаете, о чем я говорю. Я никогда не был особенно близок с графом де Гишем, но даже я давно уже подозреваю, что с ним что-то не так. Первые подозрения возникли у меня после его дикой выходки в отношении Месье. Все-таки это ни с чем не сообразно, согласитесь. Подобное можно сотворить лишь в припадке безумия. Но окончательно я уверился сегодня, когда он посетил меня. Он был исхудавший, небритый, в нечесаном парике и грязной одежде, глаза воспалены и лихорадочно горят. Я просто не узнавал его. А что он говорил! Тягостный, путаный бред про какие-то яды и заговоры. Господи, помилуй! Я постарался, как мог, его успокоить, мне пришлось для этого делать вид, будто я ему верю, ибо я не знаю, что сталось бы, возьмись я с ним спорить и разубеждать его. Наконец мне удалось выпроводить графа де Гиша, но я никак не мог забыть это печальнейшее зрелище и на докладе у его величества не выдержал и заговорил о состоянии вашего сына. Оказалось, что его величество давно подозревает то же, что и я. Не передать словами, как это его мучает, ведь король с детства горячо любит графа де Гиша. Он считает необходимым назначить медицинское освидетельствование и далее поступать сообразно указаниям ученых медиков, но, так как граф де Гиш – ваш сын, его величество уполномочил меня сперва спросить, что думаете вы. - Не нужно никакого освидетельствования, Кольбер, – спокойно ответил маршал. – Я усвоил урок, и мой сын тоже усвоит. Я об этом позабочусь. Он уберется из Франции и перестанет вас тревожить. - Но его величество уже однажды позволил ему уехать, – усомнился Кольбер. – Это не помогло. Граф де Гиш вернулся в еще худшем состоянии. - Больше не вернется. Обещаю. Умоляю вас и его величество поверить нам в последний раз, – голос маршала на миг дрогнул, но он любезно смотрел в лицо собеседника и даже слегка улыбался, а говорил он так, будто просил о пустячной любезности, например, угоститься из табакерки Кольбера. Так и отец принял участие в этом сговоре сильных, бессердечных и бессовестных. Но Тримале его, единственного, ни в чем не винил, хотя отец был среди тех, кто лишил его последнего утешения – мести. Хотя почему лишил? Месть свершится сейчас. Уже рассвело. Держась рукой за стену, Тримале поднялся на ноги. Слабость никуда не делась, она окутывала его, подобно невидимой сети. Или паутине. Но для того, чтобы убить шевалье, он силы найдет. * Сегодня трудно сказать, что это за болезнь, вызываемая, как тогда считалось, «воспалением желчи». По симптоматике похожа на целый спектр заболеваний от гастроэнтерита до язвы желудка.