Миротворец

В пути Тримале прилагал все усилия, чтобы снова стать собой и жить, как прежде жил. На постоялом дворе в Броне он страшно надрался с одним приезжим капитаном драгун и два дня не мог прийти в себя. В Гренобле проиграл почти десять тысяч экю. В крошечном городке Коломбье среди ночи залез в окно жены перчаточника, про которую ему сказали, что она - самая красивая женщина в Дофине (хотя кто это, собственно говоря, решил?). Внешне все эти бесчинства напоминали прежнего Тримале, но он не мог, как ни старался, участвовать в них душой. Пила, играла и лазила в чужие окна только его пустая внешняя оболочка. Сам же Тримале как будто наблюдал за собой со стороны, но даже от наблюдения не испытывал радости. Он боялся, что пустота в душе и скука пребудут с ним всегда, и не знал, как с ними бороться. На ум приходило только одно решение: продолжать в том же духе в надежде, что со временем он привыкнет и втянется. Что ему оплакивать? Погибшую дружбу, которую он сдуру променял на страсть? К чёрту такую дружбу. Мадам? Ее больше нет, а ему надо жить дальше. Добро и справедливость? Ха-ха-ха. Да, он в опале, но это не первая опала в его жизни и не самая страшная. Ничто на свете не стоит даже пяти минут его уныния. Очередная придорожная гостиница уже в самых предгорьях Альп. К несчастью, совершенно пустая, если не считать нескольких крестьян, везущих свое добро на ярмарку. Эти заплатили только за то, чтобы их кляч распрягли и накормили, а сами устраиваются на ночлег прямо в своих повозках. Скверно. Выходит, даже напиться не с кем, и ночью предстоит лежать без сна и смотреть в потолок. Поэтому Тримале так обрадовался, когда уже в сумерках пожаловал еще один путешественник - важная птица, судя по тому, что прикатил в карете в сопровождении целого отряда верховых и своим появлением поднял в гостинице изрядную суету. Он прибыл со стороны Италии, но под окнами, где толпилась его свита, слышалась французская речь. Это хорошо. Впрочем, будь приезжий кавалер даже итальянцем, всё равно хорошо. Есть с кем свести знакомство, а дальше по обстоятельствам - либо закутить, либо затеять ссору. Тримале спустился в общую залу и, как и ожидал, застал приезжего там. Он стоял у очага, и высокое пламя ярко озаряло его стройную длинноногую фигуру. Вот он надменно повернулся - посмотреть, кто это посмел его потревожить (видно, считал себя единственным знатным путешественником в гостинице и воображал на этом основании, что общая зала безраздельно принадлежит ему одному). Тримале от неожиданности попятился. Перед ним был шевалье де Лоррен собственной персоной. Значит, это все-таки случилось. Он вернулся. Тримале до последнего надеялся, что помилование, объявленное шевалье, – не более чем хитрый тактический ход, дабы заманить его во Францию и тут уже арестовать и предъявить обвинения. Но оказалось, что Тримале слишком хорошо думал о короле, приписывая ему такие изощренные планы мести, да и вообще какое-либо желание мстить. Шевалье вступил в пределы королевства, и никто не собирается его арестовывать. После всего, что он натворил, ему правда позволили вернуться, без всякой задней мысли. После минутного замешательства, равно глубокого с обеих сторон, шевалье запрокинул голову и разразился своим обычным хохотом - громким, раскатистым, заливистым и веселым, но отчего-то совершенно не заразительным. - Вот так встреча! - обрадовался он и быстро подошел к Тримале, протянув руки, как будто хотел обнять его, но остановился на некотором расстоянии. - Мой дорогой Гиш! Какими судьбами вы оказались в этой дыре? Не вдаваясь в лишние подробности, Тримале объяснил, что ему приказано покинуть королевство. Шевалье уважительно кивнул. Оба не могли не оценить символизма, который приобрела их встреча: один отправлялся в изгнание, другой из него возвращался. И, конечно, был еще Месье. Мысль о нем добавила неловкости. Тримале проклинал себя за то, что потащился знакомиться с приезжим. Чего ему не сиделось в своей славной уютной комнате? Он, конечно, рассматривал ссору как одно из возможных развлечений на вечер, но с шевалье у него выходила не просто веселая бодрящая ссора, а нечто более гнусное. Тримале не хотелось затевать объяснения, возвращаясь в прошлое, от которого он, наоборот, бежал, но, раз уж они встретились, без этого не обойтись. - Кажется, нам есть, что обсудить, - сказал он. Шевалье снова засмеялся. - Вы находите? Тримале вдруг пришло в голову, что до шевалье сначала в тюрьме, потом в изгнании могли и не доходить некоторые новости. Месье вряд ли написал ему об этом, а доброжелатели находятся не всегда. - Вы, может быть, просто не осведомлены… – начал он, сердясь на свое смущение. - …О том, что вы как следует порылись в моем садике? – весело договорил шевалье. – Отчего же, осведомлен. Но не знаю, как вы, а я не собираюсь делать из этого проблему. Я как-никак долго отсутствовал, ожидать от монсеньора столь продолжительного воздержания было бы и наивно, и несправедливо. Вот если бы вы претендовали на то, чтобы остаться при нем даже после моего возвращения, это было бы сложнее. Но в нынешних обстоятельствах нам нечего делить, вы не находите? Тримале вообще-то находил, что им очень даже есть чего делить, и нет, дело вовсе не в чьей-то заднице. Перед ним был человек, которого он по-настоящему ненавидел – глубоко, тяжко, яростно. Как сказала однажды Мадам: «Каждый день я молюсь Господу, чтобы эта тварь, эта ехидна получила то, что заслуживает, и умерла в самых ужасных мучениях». В тот момент, когда эти слова прозвучали, чувства Мадам казались Тримале чрезмерными, но после всего пережитого он полностью разделял их. И какая невыносимая, циничная несправедливость в том, что… После деликатного стука в залу бегом вкатился хозяин гостиницы, водрузил на стол блюдо с жареным каплуном и встал рядом с перекинутой через локоть салфеткой, готовясь прислуживать. Шевалье выхватил салфетку и небрежно затолкал за воротник, а самого хозяина мановением руки выставил вон. Казалось, что при виде каплуна он мгновенно потерял всякий интерес к Тримале и опомнился не раньше, чем оторвал ножку и пару раз хорошенько впился в нее зубами. - О боже! Как мне неловко, что у меня за манеры!.. Прошу вас, Гиш, поужинайте со мной. Простите великодушно, что не пригласил вас сразу, но знали бы вы, как я голоден, просто умираю. Ничего не ел со вчерашнего дня. Я путешествую почти без остановок. Спешу, видите ли, утешить нашего вдовца, – шевалье осклабился и снова вонзил зубы в ножку. Каплун был плохо прожарен – видно, на кухне торопились накормить важного гостя, который потребовал: «Скорее», – и возле кости мясо сочилось кровью, но шевалье не обратил на это внимания. Он не пользовался приборами и даже обходился без тарелки, просто усевшись на столешницу, жадно обгрызая ножку и вспоминая о салфетке, только когда золотистый сок начинал струиться по пальцам, но столь полное забвение застольных манер вовсе не выглядело отталкивающе. Просто здоровый молодой аппетит. Крепкие зубы, разрывающие мясо, размалывающие хрящи. Тримале не мог поверить, что можно вот так спокойно насыщаться, когда перед тобой стоит свидетель твоих преступлений. Он сам не был особенно щепетильным, но на месте этого типа ему бы кусок не лез в горло. - Да ешьте же, Гиш, ешьте! – повторил свой радушный призыв шевалье, когда расправился с ножкой и бросил кость лохматой собаке, которая давно уже скромно заняла место под столом, поглядывая на ужинающего кавалера. – Составьте мне компанию. - Благодарю, но я не голоден, – сухо ответил Тримале и, не удержавшись, прибавил: – Не думаю, что хоть кто-то во Франции осмелится принять из ваших рук еду или питье. Кроме, разве что, Месье. Шевалье ответил не раньше, чем расправился со следующим куском каплуна (что, впрочем, не заняло у него много времени). - Вот как? Почему же? - Да потому что вы отравитель. Новая пауза. Даже чрезвычайность этого сообщения не вынудила шевалье оторваться от каплуна. Только обглодав косточку и отрывая от тушки новый кусок мяса, он отозвался: - Вот, значит, каковы последние новости. А я только хотел спросить вас, что говорят в свете… Но кого же я отравил? - Зачем тратить время на обсуждение того, что нам обоим известно. Я знаю. Вы знаете, что я знаю. Шевалье с неослабевающей жадностью жевал волокнистое белое мясо. - Я видел подарок, который вы прислали монсеньору, – зачем-то сообщил Тримале. – Два маленьких флакона с жидкостью, одна из которых – антидот. - Ах, вот вы о чем! Я прислал их Эффиа, а вовсе не монсеньору, и это можно проверить. - Увы, шевалье, я лично присутствовал при том, как Эффиа передал их по назначению. Так уж вышло. - Кто-нибудь может подтвердить ваше ценное свидетельство? – скучающе полюбопытствовал шевалье. – Не думаю. В таком случае, не следует возводить такую чудовищную напраслину на брата короля. - Хорошо. Вы прислали яд Эффиа. Какая, в сущности, разница? - Ох. Допустим. Заметьте, я не подтверждаю ваши бредни, я лишь говорю: допустим, я действительно прислал нечто Эффиа. Но разве я могу нести ответственность за то, как он употребил мой подарок? Однажды, было дело, я подарил ему кинжал. Что же теперь, если Эффиа кого-то пришьет этим кинжалом, в этом тоже буду виноват я? В любом случае, – шевалье старательно вытер жирные пальцы салфеткой и вытащил пробку из пузатой винной бутылки, – если вы боитесь поужинать со мной только из-за моей зловещей репутации, то напрасно, ей-богу. Если бы я желал вам смерти, то действовал бы не с помощью яда, а иным способом. - Так сделайте это, – спокойно предложил Тримале. – Попробуйте. Шевалье сделал несколько больших глотков прямо из бутылки. - Да ну вас, Гиш, – отмахнулся он, оторвав губы от горлышка. – Дайте поесть спокойно. Но Тримале уже перестал жалеть об их встрече. Он хотел справедливости, и судьба дает ему возможность установить ее своими руками. Что с ним, в самом деле, происходит? Что за странная апатия овладела им? Прежний Тримале отомстил бы сразу и без раздумий, не тратя времени на разговоры. - Если кто-то узнает, что мы встретились и просто разошлись, одного из нас могут счесть трусом, – заметил он. - Но откуда этот кто-то узнает? – спросил шевалье. – И кого же, позвольте, могут счесть трусом? Уж не вас ли? - Подначки, достойные школяра. Пока вы не сделали ничего, чтобы доказать свою смелость. - Ох, ну ладно, уговорили. Я буду с вами драться, если вы так хотите. Где вы предполагаете это делать? – шевалье оглядел заставленную мебелью залу, в которой было негде развернуться. Однако это было самое просторное помещение в гостинице. – За оградой есть поле, там было бы вполне удобно, но вы видите – совсем стемнело. Давайте сделаем так: сейчас отправимся спать, а утром вернемся к нашему объяснению. Как раз наберемся сил, необходимых для такого предприятия. Если вы подниметесь первым, не стесняйтесь разбудить меня. Я лягу, не раздеваясь. Ну а сейчас… Вы ведь не будете в претензии, если я оставлю вас? Верите ли, устал до того, что с ног валюсь! Доброй ночи, Гиш!