Миротворец

У Тримале сна не было ни в одном глазу, и он остался в общей зале. Хозяину, который зашел, чтобы убрать со стола, он велел принести вина и уселся возле очага. Он вспоминал свои прошлые дуэли, в основном, как водится, имевшие самые дурацкие причины – неловкую фразу, к которой удобно прицепиться, носовой платок, оброненный женщиной, которая вообще-то даром не нужна Тримале, случайное соприкосновение рукавами в толчее, после которого можно воскликнуть: «Смотрите, куда прете, невежа!» Каким бы ничтожным ни был повод, перед каждым поединком Тримале испытывал радостное возбуждение, как будто запах крови уже щекотал его ноздри. Он опьянялся близкой опасностью и упивался своей веселой, окрыляющей злостью. Но в настоящую минуту он не мог найти в себе даже маленькой искры от той злости. Ему определенно не хотелось драться с шевалье. Но почему? Уж конечно, не из страха, хотя шевалье загубил немало душ и имел репутацию опасного противника. Когда несколько лет назад шла война за фламандское наследство королевы, Тримале имел возможность увидеть его в деле. Шевалье в самом деле хорошо дрался, а потом был тяжело ранен в ногу и вынес прижигание раны кипящим маслом, даже не поведя бровью. Да, тут надо отдать ему должное, он был славным рубакой и отважным человеком (пожалуй, единственные его достоинства), но ведь и Тримале был не пальцем деланный. Кому из них следовало опасаться другого – большой вопрос. Обыкновенно в таких неоднозначных ситуациях возникает искушение выяснить наверняка, кому же принадлежит первенство, а тут еще дело осложнялось чрезвычайной склочностью и неуживчивым характером шевалье, однако до этой встречи в придорожной гостинице они с Тримале только раз попытались всерьез разобраться между собой. Тримале не мог вспомнить, из-за чего именно они тогда сцепились. Дело было в компании, шел общий разговор, кавалеры перебрасывались шутками, потом кто-то пошутил чуть менее удачно, другой ответил, шевалье потребовал, чтобы Тримале взял свои слова назад, тот послал его к черту, и вот уже они вскакивают из-за стола и обнажают клинки, пинками расшвыривая стулья, чтобы освободить место посреди комнаты. Но поединку Ахилла с Гектором помешало появление Месье. Его предупредили, когда он сидел за ломберным столом, и он примчался на место событий, прижимая к груди бубновую восьмерку, короля треф и червонного туза. - Прекратите! Остановитесь немедленно, иначе оба окажетесь в Бастилии! Я не шучу. Сейчас же отдайте мне шпаги. Когда возникала необходимость, монсеньор Орлеанский мог говорить почти так же внушительно, как его брат, но на шевалье его властный тон не произвел особого впечатления. Он вручил принцу свою шпагу со снисходительным видом, как терпеливый муж вздорной женушки, и еще добавил: - Не понимаю, чего вы хотите этим добиться. У нас есть еще оружие, и мы возьмемся за него, как только вы отвернетесь. Что толку пугать нас Бастилией? Вам ли не знать, что дуэлянты, едва выйдя оттуда, немедленно принимаются за старое? Месье, конечно, это знал и понимал, что одними запретами ничего не добьется. Поэтому на следующий же день он самолично нанес визит Тримале, прикатив с утра пораньше (видно, торопился, пока шевалье не прислал своих секундантов). Не повелевая, но прося, он призвал своего друга отказаться от поединка. Тримале резонно заметил, что это шевалье его вызвал, стало быть, остановка только за ним. Сам он вовсе не желал этой дуэли (тут он, заметим, несколько покривил душой), но если от поединка отказывается вызванная сторона, это однозначно трактуется как трусость, посему со своими проповедями мира и согласия Месье следовало обратиться по другому адресу. Месье на голубом глазу заявил, что проповедь была услышана шевалье, и он готов отозвать свой вызов, но тоже опасается, что его поведение сочтут малодушным. - Тогда все совсем просто, – ответил Тримале. – Если и шевалье не хочет драться, то мы должны просто встретиться и подтвердить, что не имеем друг к другу претензий. - Нет уж! – отрезал Месье. – Я слишком хорошо знаю вас обоих, чтобы допустить эту встречу, на которой один из вас что-то ляпнет, второй неправильно поймет, и все начнется сначала. Уж лучше я буду посредником между вами, пока эта глупая ссора не исчерпала себя. Надо сказать, что сей парламентер не вызывал у Тримале особенного доверия. Он сомневался, что шевалье действительно готов отступиться. Скорее, по своему обыкновению уперся рогом, и Месье, чтобы умиротворить его, собирается сказать, что, дескать, противник умирает со страху, ах, будьте великодушны, милый. Но для этого ему надо добиться, чтобы Тримале прекратил рваться в бой. И в самом деле, Месье пленительно взмахнул ресницами и с невинным видом спросил: - Так что же, я могу передать шевалье, что вы не хотите драться? - Можете передать, что я не хочу, но готов, если ему угодно, – уточнил Тримале. – И я особо прошу вас, монсеньор, передать мои слова именно в таком виде, не забыв вторую часть, иначе шевалье поймет меня неправильно, и это откроет дорогу к новым недоразумениям между нами, еще более фатальным. Месье словно погас. Казалось, что даже блеск его бриллиантов потускнел. Поникнув плечами, он опустил взор в пол и изрек с великолепной благородной скорбью: - Увы, видно, мой брат прав, когда твердит мне, что у особ нашего ранга не может быть друзей. Все годы нашего знакомства я старался быть именно вашим другом. Разве мы не беседовали на равных? Разве не позволял я вам держаться свободно в моем присутствии? Разве, наконец, я не пришел сейчас к вам как проситель, хотя мог бы, наоборот, вызвать вас к себе и приказывать вам? Увы! Настал момент, когда я действительно возымел нужду в ваших дружеских чувствах, но вам ваше тщеславие и ваша гордость дороже меня! Из-за пустой условности вы раните мне сердце. Вы скорее станете причиной моего несчастья, чем уроните себя в глазах света. И это – ваша дружба, Гиш?.. Тримале терпеть не мог этих страданий напоказ и прочих ломаний. Никому еще не удавалось управлять им с помощью столь дешевых приемов, и было даже унизительно, что находились желающие попытаться. - Почему бы вам не обратиться с этой трогательной речью к своему бешеному хорьку? Он ведь вам не просто друг, а нечто большее, так пусть хоть раз докажет делом свою любовь, немного поумерив кровожадность. Хотя, о чем это я?.. Вам же нравится, что он такой опасный сукин сын, и сейчас вы забеспокоились только потому, что я могу невзначай сделать в нем лишнюю дырку. Месье так оскорбился за свое сокровище, что вышел из роли томного страдальца с разбитым сердцем. - Еще неизвестно, – заявил он запальчиво, – кто в ком сделает дырку. - Вот и проверим, – с энтузиазмом резюмировал Тримале, и принц тут же пошел на попятный: - Ладно. Хорошо. Вы были правы – я боюсь за шевалье, как никогда раньше не боялся, – он прижал к груди руки в разноцветных перстнях. – Вы старше и опытнее. Вы можете одержать над ним верх. Он для меня дороже всего на свете. Убив его, вы в тот же миг убьете меня. Но, – Месье еще крепче стиснул пальцы, – о вашей возможной гибели я думаю с таким же ужасом. Вы тоже дороги мне, Гиш, и ваша гибель от его руки омрачит мою любовь к нему, ляжет тенью на наше счастье и, в конечном счете, тоже сведет меня в могилу. Это вы с шевалье можете победить или проиграть, а для меня исход вашего поединка только один. Неужели вам не жаль меня? Тримале уже чувствовал, что вот-вот даст слабину, но решил еще немного потрепыхаться. - Почему, интересно, все время я должен вас жалеть, – осведомился он, – а не этот тип? - Потому что вы благородны и великодушны, – Месье подошел к нему почти вплотную, льстиво поглядывая снизу вверх, – а он нет. Его сердце ожесточилось, потому что он, представьте себе, с самого детства не видел к себе доброго отношения. Его и сейчас никто не любит, кроме меня. - Надо же, – хмыкнул Тримале. – С чего бы это, как вы думаете, монсеньор? - Пощадите нас обоих, – не слушая его, мурлыкал Месье, – и я навеки ваш должник. Сделаю для вас все, что вы скажете, Гиш. Все, – прибавил он на пределе слышимости, скользнув кончиком языка по верхней губе. - Вот это было совсем лишнее, – твердо сказал Тримале и сделал шаг назад, увеличивая расстояние между ними. Месье, как и следовало ожидать, обиделся. - Удивительно, – изрек он, – что вы с таким упорством предпочитаете мне кавалера, который надевает на меня чулки поутру. - Вы тоже предпочитаете мне какую-то сволочь, – пожал плечами Тримале, – так что уж теперь? Послушайте, монсеньор. Мне не нужно никакой награды. Ради вас я готов забыть всю эту историю. Передайте шевалье, что я, так уж и быть, не стану требовать от него никакого формального отзыва претензий и прочих расшаркиваний. Если он будет молчать, то и я буду молчать. Больше никаких уступок вы от меня не допроситесь. Если по справедливости, то и таких уступок Месье не заслуживал (а в особенности не заслуживал их тот, кого он столь самоотверженно прикрывал), но Тримале было чрезвычайно трудно отказать ему в чем-либо, даже если принц, как мы видели, не использовал на переговорах преимущества своего высокого положения. Дело было в прославленной галантности Тримале. Он всегда был готов служить тем, к кому испытывал нежность, а к Месье он испытывал ее, и еще как, и знал о том, что она взаимна. Они познакомились еще детьми, когда Тримале вошел в число юношей, избранных в качестве товарищей короля в учебе и в играх. Месье в ту пору имел привычку наряжаться девочкой, и король, который еще не обрел свою знаменитую ледяную сдержанность, не считал нужным держать хорошую мину при любых обстоятельствах и мог называть вещи своими именами во всеуслышание, признавался Тримале, что находит это отвратительным и позорным. Тримале же считал, что это восхитительно, умопомрачительно и потрясающе. Уже в свои юные годы он имел значительный жизненный опыт, но таких, как Месье, никогда не встречал и был просто заворожен. Если Людовик был Августом, то его брат - Гелиогабалом, а Тримале этот последний казался наиболее достойным восхищения из всех цезарей (о чем он однажды даже написал на латыни рассуждение, признанное наставником безупречным по форме, но кошмарным по содержанию). К тому же, Месье был отличным приятелем, всегда готовым к любым проделкам, и довольно скоро Тримале стал несколько тяготиться почетными обязанностями при старшем брате, предпочитая валять дурака с младшим. Однажды у короля был урок фехтования. Месье вообще-то тоже полагалось принимать участие в этих уроках, но он делал это от случая к случаю, поскольку не любил занятий, связанных со значительными физическими усилиями (за исключением танцев), а кардинал Мазарини не считал нужным его заставлять. Тем не менее, Месье все равно явился в манеж, где занимался король со своими товарищами. Он был в красивом платье, с новой сложной прической и окружен фрейлинами, с которыми и уселся на трибуне, наблюдая за тем, как фехтуют юноши. Тримале в тот раз был в ударе, в тренировочных поединках одолел всех, уступив одному лишь королю, и то по необходимости, и с удовольствием чувствовал себя объектом восторга всех фрейлин. Месье тоже не остался в стороне. Он недавно освоил язык веера и не замедлил применить его на практике, весьма изящно передав Тримале следующее послание: «Отважный кавалер, вы лучше всех». Дабы поставить точку, Месье коснулся губ сложенным веером и провел шелковистой кисточкой из страусовых перьев по обнаженной шее сверху вниз, задержавшись в ямке между ключицами – там, где из-за корсажа выглядывали кружева. Тримале прыснул, но ответил галантным поклоном. Королю, как и следовало ожидать, не понравились эти игры, и он удалился из манежа, сделав спутникам знак следовать за собой, но Тримале не ушел далеко, потому что Месье вдруг вскочил и окликнул его: - Гиш, постойте! Я, пожалуй, тоже попробую с вами сразиться. Фехтовать в его наряде было, мягко говоря, не совсем сподручно, но Месье с обезоруживающей легкостью решил эту проблему: он распустил шнуровку на лифе и скинул его, развязал завязки на юбках и преспокойно перешагнул через них, когда они свалились к его ногам, и, оставшись в одних панталонах, перелез через барьер и спрыгнул на песок манежа. - Рапиру! Потом, после боя, когда они сидели рядом на деревянном ограждении и жадно пили воду, передавая друг другу флягу, Тримале угораздило брякнуть: - А знаете ли вы, монсеньор, что на вас неправильные панталоны? Месье в ту пору было лет двенадцать, Тримале был тремя годами старше и считал своим долгом делиться опытом с теми, кто, судя по всему, этот опыт еще не приобрел. - На ваших панталонах клапан спереди. Дамы таких не носят. На дамских панталонах нет клапана, зато есть такой, знаете ли, разрез между ног. На следующий день Месье подкараулил Тримале в саду и заманил в зеленый лабиринт, где повернулся к нему спиной и деловито задрал юбки, демонстрируя кружевные дамские панталончики. - Теперь все правильно? - Идеально, монсеньор, – подтвердил Тримале и с усилием сглотнул, собрав во рту побольше слюны, чтобы смочить вдруг пересохшее горло. Месье пожаловался, что теперь ему неудобно справлять малую нужду. Может быть, стоит сшить универсальные панталоны, на которых будет и клапан, и разрез сзади? И все время, пока они обсуждали эту проблему, Месье так и стоял, задрав юбки до подмышек, а Тримале пялился на сливочную кожу, просвечивающую в пресловутом разрезе панталон. Попка у Месье была круглая, как наливное яблочко (и – скажем, забегая вперед, – сохранила свои совершенные очертания, даже когда ее обладатель вырос). Это был первый раз, когда Тримале испытал влечение к представителю своего пола, и оно оказалось мощнее и ярче, чем влечение, которое он до сей поры испытывал к женщинам. Он был просто потрясен. И тут они заметили короля, который стоял в просвете лабиринта и наблюдал за ними с тихой яростью. - Филипп, – сказал его величество, когда обрел дар речи, – вон отсюда. Убирайтесь! Месье опустил и оправил юбки, подхватил шлейф и удалился с большим достоинством, которое простерлось до того, что, прошествовав мимо брата, он, как подобает, приостановился и сделал реверанс. Короля это только взбесило еще больше, и он занес руку для затрещины, но Месье, видимо, был подготовлен к такому развитию событий, потому что ловко увернулся – и только его и видели, лишь шлейф прошуршал по газонной траве. - А вы… – начал король, широко распахнутыми глазами уставившись на Тримале. Тримале мог бы ответить, что не хотел ничего дурного, но это была бы ложь, ведь он на самом деле хотел, да так хотел, что кровь до сих пор шумела в ушах, а щеки горели. К величайшему своему несчастью, он был правдив до крайности. - Если я еще раз увижу что-то подобное, – сказал король, задыхаясь от гнева, – или услышу о подобном, вы горько пожалеете. Чтобы Тримале окончательно избавился от наваждения, в тот же день с ним поговорил еще и отец. Скорее всего, король пожаловался Мазарини, и тот призвал маршала де Грамона обратить внимание на нравственный облик сына, а может, маршал узнал о случившемся из какого-то другого источника, но, как бы то ни было, он вызвал к себе Тримале и серьезно сказал: - Арман. Не вздумайте. Будучи, как уже было сказано, чрезвычайно правдивым отроком, Тримале не стал делать вид, будто не понимает, о чем речь, и молча кивнул. Он был слегка удивлен: до сих пор отец не вмешивался в его дела, так с чего вдруг? Словно угадав этот вопрос, маршал объяснил: - В такие приключения пускаются не для развлечения или удовольствия, а разве что по необходимости, каковой у вас нет. Держитесь от него подальше. Сидя у очага в придорожной гостинице и ожидая рассвета и дуэли с шевалье, Тримале думал о том, что отец был как всегда прав, и жалел о том, что не послушал его. А тогда – жалел о том, что послушал, ибо, как ему казалось, навсегда упустил возможность роскошно перепихнуться. Месье как ни в чем не бывало попытался возобновить их флирт, но Тримале не отвечал на его призывы, и вскоре тот принялся вешаться на герцога де Невера, который приходился Мазарини племянником, и, должно быть, поэтому его кандидатура не вызвала у кардинала раздражения (у короля вызвала, как вызвала бы любая другая, но его величество как-то смогли успокоить). Тримале, в свою очередь, утешался с другими. На этот раз отец не мешал ему открывать новые горизонты, и уже через год Тримале непоправимо испортил свою репутацию. Король более не желал видеть его в своем обществе. Месье по-прежнему желал, но добраться до его аппетитной задницы у Тримале все никак не получалось – во многом из-за того, что он был слишком занят своими текущими увлечениями, да и Месье переживал один бурный роман за другим, пока на сцене не появился шевалье де Лоррен. Они продолжали флиртовать друг с другом, но это уже было скорее признание привлекательности визави, чем декларация о подлинных намерениях. - Монсеньор, вы великолепно выглядите! Где здесь укромный уголок? - А вам зачем? - Хочу кое-что вам показать. - Ах ты, господи. Еще осталось что-то такое, что вы можете мне показать? - Видели ли вы, монсеньор, как угря запускают в пещерку?.. - Дорогой мой, ваш угорь заблудился лет пять тому назад. Однажды в постели после особенно бурных объятий Маникан проницательно заметил: «Побывав в обществе его высочества, ты как будто срываешься с цепи». Отпираться было глупо, потому что, пообщавшись с Месье, Тримале в самом деле набрасывался с удвоенным пылом на своего возлюбленного, не вполне, надо сказать, предназначенного природой для такого обхождения. У Маникана было тонкое лицо с породистым римским носом и фиалковые глаза. Он разговаривал неописуемо сладким голосом, и Месье был готов биться об заклад, что вместо крови по его жилам течет розовая вода. «Вам нужен кто-то погорячее этого тихони», – твердил он Тримале, нетонко намекая на самое себя. Тримале, конечно, ценил в любовниках темперамент, но и неземная меланхолия Маникана сводила его с ума с таким же успехом. Наверное, именно Маникан на самом деле был его идеалом, и если бы у Тримале хватило ума держаться этой привязанности и не нарушать равновесия, установившегося в их с Месье отношениях, он бы, скорее всего, не сидел сейчас в этой вшивой гостинице и не допивал последний глоток вина из бутыли, чуть не плача от жалости к себе. Если бы он думал наперед… Это, наверное, был бы не он, не Тримале. Пожалуй, не стоит больше пить: все-таки через несколько часов ему предстоит драться. Хотя плевать. Доводилось ему драться и вусмерть пьянищим, и ничего. И он кричит, чтоб принесли еще вина, и думает, как его угораздило. Как его угораздило?