Часть 5
5 ноября 2015 г., 13:55
Идзаки стоял, как дурак, ничего не понимая. Когда он вышел из сквера, оставив там Руку, чуть правее от входа его ждали Генджи, Токаджи и близнецы, которые в середине разговора отошли в скверик отлить. Токаджи сумбурно рассказал, что на его пацанов помладше наехали какие-то оборзевшие парни из соседней школы и хорошо взгрели. Он встретился с Генджи, по пути случайно зацепив болтавшихся без дела близнецов, чтобы посоветоваться, будет ли считаться наездом на ту школу, если они просто выловят и отпиздят обидчиков. Генджи ответил, что похуй, надо вломить им сразу, чтобы знали, что за своих Судзуран наказывает быстро и больно, и поэтому они таскались по району, чтобы найти этих парней. Поскольку они никого так и не нашли, решили завтра всей толпой пойти прямо в школу и разобраться. А потом Токаджи, зная, что Идзаки тоже поблизости, решил перетереть и с ним. Генджи было плевать, что такая драка может привести к новому конфликту с чужой школой, он-то всегда готов на подвиги, но Токаджи решил обсудить с таким же стратегом, нужна ли им эта новая война, и потянут ли они ее, учитывая лидеров той школы и силу бойцов. И хотя спускать такое с рук нельзя, имело ли смысл затевать полномасштабные маневры с задействованием всех сил, или лучше просто найти конкретных парней и надавать по скворечникам. Идзаки был против войны, поэтому честно высказался, что нужно наказывать только виноватых и не устраивать Вторую Мировую. А если из той школы потом придут с претензиями, объяснить, что те первые начали. Ну, а уж если до них не дойдет через голову, тогда придется объяснить через почки, с чем Токаджи был согласен, и Генджи тоже пришлось согласиться.
Потом Токаджи, оставшийся подождать близнецов, глядя на часы, извинился, что чуть не сорвал им свидание, и сказал, что фильм вот-вот начнется, и надо поторопиться с билетами. Генджи убежал покупать билеты, а Идзаки пошел за Рукой в сквер.
Войдя в темную аллею с освещенной фонарями улицы и почти ничего не видя в темноте, Идзаки услышал странные звуки, и ему показалось, что от скамейки метнулись какие-то тени. Он почти тут же подошел ближе и с недоумением увидел возившуюся Руку с задранной на голову кофтой, которая пыталась из нее выбраться. Естественно он тут же бросился ей на помощь, не понимая, что произошло, но то, что последовало дальше, вообще заставило его потерять дар речи.
Рука налетела на него, как фурия и принялась лупить и в чем-то обвинять, из чего он понял только одно: кто-то — как думала Рука, сам Идзаки, — натянул ей на голову кофту и облапал.
Идзаки ничего не понимал. В сквере не было ни одного человека, и единственные, кто мог бы такое отчебучить — это братья Миками, ушедшие сюда отлить. Но они никогда не посмели бы вытворить одну из любимых грязных шуток японских подростков, которой не гнушались даже девчонки, зная, что Рука — девушка Генджи или Идзаки. Значит, они это сделали, потому что знали, что им за это ничего не будет. И не потому, что Рука бы их не узнала — и Генджи, и Идзаки видели, как близнецы пошли в скверик поссать, пока сами стояли рядом с Токаджи и разговаривали, а значит, в любом случае догадались бы, кто это сделал. Ответ был очевиден — Генджи был в курсе этой проделки, если не зачинщиком. Отличная вышла шутка, ничего не скажешь. Шутка под названием «Подставь Идзаки». Небось Генджи сказал этим засранцам, что надо делать — мол, и весело будет, и Идзаки позлим.
Идзаки сжал кулаки, в ярости прошипев «Сука!», и помчался в кинотеатр. Ни рядом с кинотеатром, ни у касс в фойе засранца не оказалось. Он пробежался до дома Генджи и позвонил. Вышел какой-то здоровый мужик с бандитской рожей и сказал, что Генджи еще не возвращался. Идзаки так же безуспешно сбегал в «Darts Garage» и даже, пока запал не прошел, не поленился сгонять до школы и порыскать на крыше — Генджи не было и там. Кулаки чесались так, что он был готов избить старый, ни в чем не повинный диван. Идзаки не верил, что Генджи спрятался от него, боясь возмездия, но искать его по всему району желания не было. Злой как черт, взмокший и вымотанный, Идзаки пошел домой, по пути пиная попадавшийся под ноги мусор и камушки. В голове роилась тысяча мыслей.
Блядь, ну надо же, как все вывернулось. О том, чтобы снова попытаться подойти к Руке, теперь и речи быть не могло. И даже если она даст ему возможность объясниться, а не захлопнет дверь перед носом сразу же, и даже если поверит и простит, все равно Генджи это просто так не оставит. Он все равно сделает все, чтобы рассорить Идзаки с Рукой. Да и задолбало уже это, честное слово. Недооценил он Генджи, как ни крути. Да и вообще, сам дурак. Нечего было лезть к Руке. Ну, нравилась она ему, и что с того? Ему нравились и другие. А Рука была девушкой Генджи, пусть даже и бывшей. Но, как известно, разбежавшиеся люди частенько снова сходятся. Не нужно было влезать между ними. В результате и с Рукой ужасно вышло, и с Генджи отношения испортил. Не дать ему в морду за такую пакость Идзаки просто гордость не позволяла, хотя, по сути, Генджи был для него единственным настоящим другом. Тем, за кем он сам захотел пойти. И ни одна девчонка, пусть даже самая распрекрасная, такой дружбы не стоила. А все этот Токаджи, сука мордатая, со своими «интересами»!
Проходя между старых гаражей почти у самого дома, Идзаки услышал свист. Из тени вышла знакомая долговязая фигура и встала напротив, расставив ноги, сунув руки в карманы и расхлябанно прогнувшись в пояснице.
Идзаки сжал губы и нарочито неспешно подошел впритык.
— Где бродишь? Я тут тебя уже заебался ждать, — преспокойно заявил Генджи, достал сигареты и закурил, выдувая дым вверх.
— А я как раз тебя-то и искал, — ответил Идзаки, так же доставая сигареты и прикуривая.
— Да-а? Надо же! — ухмыльнулся Генджи. — А я тебя.
— Кажется, настал момент выяснить, что за хуйню ты творишь последнее время, — твердо сказал Идзаки.
— Я тебе уже говорил — на войне как на войне, — сделал жест сигаретой в сторону Генджи.
— Война между нами, если тебе угодно это расценивать так, но Рука здесь при чем? — нахмурился Идзаки.
— Ну, ты же понимаешь, что встречаться с двумя парнями сразу ненормально, — ответил Генджи.
— Ты же сам предложил встречаться втроем, — поднял брови Идзаки.
— А вы оба сразу и согласились. Знаешь, одним гузлом на двух стульях сразу не усидишь. Но дело не в этом. Просто не в моих привычках делить с кем-то человека, которого я… который мне нравится. Либо этот человек со мной, либо он мне на хрен не уперся. Завоевывать еще! Что, крепость, что ли? Но то, что моё, я не отдам никому, — процедил Генджи.
— Да ты просто бесишься от того, что она больше внимания на меня обращала. Так ты сам виноват — вел себя, как последний дебил, — улыбнулся Идзаки.
— Не смей меня так называть, понял? — лицо Генджи сразу стало злым, глаза сузились.
— Да после того, что ты творил, ты самый настоящий дебил и есть, понял? — нарочно еще больше раззадоривал его Идзаки.
— Еще раз такое скажешь — убью, понял? — почти прорычал Генджи.
— А ты меня на «понял» не бери, понял? — ухмыльнулся Идзаки.
Они отшвырнули недокуренные сигареты практически одновременно и бросились друг на друга, сшибаясь в броске, сцепились, как два уличных кота, не помня былой дружбы. Злость не давала опомниться, застилала глаза и разум. Поначалу в голове не было ни одной мысли, но потом Идзаки опять начал думать, и все пронеслось перед ним за какие-то секунды.
Что вообще происходит с Генджи? Он сам расстался с Рукой и после этого не проявлял к ней интереса ровно до того момента, пока не узнал, что теперь с ней встречается Идзаки. В абсолютно пустой голове почему-то возникла мысль — а стал бы Генджи так же беситься, если бы с Рукой начал встречаться кто-то другой? Нанося удары и отбиваясь, Идзаки помимо воли вспомнил несколько последних дней, и перед глазами его вспыхивали картинки их дурацких свиданий втроем. Каждый раз, когда Идзаки выказывал какие-то знаки внимания Руке, зарабатывая себе очки в ее глазах, Генджи бесился и портил свидание, вместо того чтобы соревноваться с Идзаки в галантности и зарабатывать очки себе. Разве так пытаются завоевать внимание девушки? Понятное дело, Генджи был парнем своеобразным, прямым, как шпала, без каких-либо зачатков дипломатии и умения угодить девушке. Но если девушка по-настоящему тебе нравится, ты стараешься быть для нее хорошим, лучшим, а не наоборот, показывая все свои самые гнусные черты характера и выглядя хуже, чем ты есть на самом деле. Генджи же вел себя так, будто не Руку ревновал к Идзаки, а совсем наоборот. Бесился не потому, что Идзаки с его бывшей девушкой, а потому что Идзаки не…
Мыслительный процесс во время рукопашной еще никогда не приводил ни к чему хорошему, это еще Ямамото Цунетомо говорил. Пропущенный удар в голову вышиб все скакавшие там мысли, и напоследок, прежде чем вылететь со свистом вместе с брызнувшими из глаз искрами, вспыхнула еще одна: «… потому что я не с Генджи?..»
Казалось, у Идзаки лишь на мгновение полыхнуло в глазах и потемнело, но когда он проморгался, то уже лежал на земле, сверху на нем восседал Генджи и продолжал его мутузить. Идзаки собрался с силами и принялся отбиваться, и таким образом незамысловатая уличная драка превратилась в благородную греко-римскую борьбу и перешла в партер.
Они возились, даже уже не нанося ударов, а меся друг друга, как хороший булочник тесто, катались в яростном объятии по земле, поднимая пыль и вырывая клочья дерна, чумазые, потные и разгоряченные возней, и сейчас как никогда были похожи на грязных подранных котов, только что не завывали и не визжали от бешенства.
— Что ты… хочешь… доказать? — тяжело дыша, наконец прохрипел Идзаки. — Что с тобой не так?
— Меня бесит… что ты с ней, — так же прохрипел Генджи, капая на лицо Идзаки потом со слипшихся волос и продолжая давить его в захвате.
— Я с ней… или она со мной? — пытаясь разжать захват, спросил Идзаки.
— Однохуйственно… — буркнул Генджи.
— Чего ты хочешь?
— Видеть вас вместе не могу!
— Нет уж… скажи прямо… — почти выстонал от напряжения Идзаки, придавливая захватом ноги Генджи к себе, чтобы тот не попытался его лягнуть. — Тебя бесит, что Рука теперь со мной… или то, что я с ней?
— Сука ты! У нас такая компания была, нахуй ты с ней связался? — прорычал Генджи, все еще не оставляя попыток пнуть Идзаки коленом в бедро.
— Я что, все время только вокруг тебя должен крутиться?
— Да! — в запале выкрикнул ему в лицо Генджи и тут же прикусил язык, стал пинаться еще злее, а лицо его побагровело — от натуги, конечно же, отчего же еще. Он так яростно боролся, что таки умудрился снова завалить Идзаки на лопатки.
Идзаки извивался и пытался сбросить с себя горячее, ерзающее по нему тело, пока его колено случайно не попало Генджи между ног. От того, что обнаружило там колено, Идзаки сначала похолодел, а потом его бросило в жар. И тут до него дошло.
Генджи-то не врал — его и в самом деле больше бесил тот факт, что Идзаки с Рукой, а не наоборот. Возможно, он бы спокойно пережил, если бы Рука загуляла с кем-то еще, но Генджи в любом случае докопался бы до Идзаки, закрути тот хоть с Рукой, хоть с любой другой девчонкой. Генджи был нужен Идзаки — Идзаки, а не Рука, вот в чем проблема. Именно этим и объяснялся весь этот идиотизм и все эти взгляды, усмешечки и дурацкие поступки… И, зная характер своего командира, Идзаки прекрасно понимал, почему тот не сумел выразить свои, может быть, еще не до конца оформившиеся желания как-то иначе, а начал совершенно по-мудацки себя вести, а потом полез в драку. Наверное, он только кулаками и мог выразить все переполнявшие его чувства. Хотя, может, просто не знал, что с ним происходит, а когда Генджи впадал в раздрай и его рвало на части, лучшим лекарством от всего был все тот же проверенный способ — хорошая задорная драка.
На мгновение они оба замерли в полной растерянности, а затем Генджи с удвоенной злостью принялся валять Идзаки — пытался скрыть свое смущение, не иначе. От накрывшего осознания Идзаки чуть не заржал — сам не понял, почему на душе вдруг сделалось так легко. Он просто обхватил Генджи руками и ногами и придавил к себе изо всех сил, хотя тот продолжал колотить его, лягаться и брыкаться, насколько мог размахнуться в таком крабьем захвате. Идзаки не отвечал на удары, а лишь продолжал прижимать его к себе, хрипло шепча:
— Эй, тихо! Успокойся! Тише-тише-тише!
Идзаки даже начал неловко гладить Генджи по спине, и тот вроде бы стал терять запал, возня его становилась медленнее и не настолько злой, и все шло почти хорошо, пока Идзаки не додумался разжать одну руку и запустить ее в мокрые и грязные от пыли волосы Генджи. Он всего лишь хотел притянуть непокорную упрямую башку к себе, чтобы его захват стал больше похож на объятия, но Генджи с бешеных глаз, видимо, примерещилось, что Идзаки хочет его облобызать.
Идзаки и мяукнуть не успел, как этот невменяемый придурок снова вздернулся, засадив ему кулаком в лицо, при этом случайно, но со всей дури наступил ему коленом между ног. Генджи вообще отличался тем, что все делал со всей дури, и влюблялся, похоже, так же.
Идзаки захрипел, захлебываясь хлынувшей из носа кровью. Он инстинктивно пытался скрючиться в защитной позе эмбриона из-за прошившей от паха до мозга боли, но этому помешал почти лежащий на нем Генджи. Идзаки завел глаза, содрогаясь в конвульсиях, и тут, наконец-то, Генджи, видимо, понял, что что-то не так. Он сполз с Идзаки, и тот медленно перевалился набок, скрутился в узел, скорчился, зажав руки между ног, и когда после болевого спазма в легкие наконец ворвался воздух, взвыл, пуская кровавые пузыри.
Генджи стоял над ним на четвереньках, тяжело дыша, обливаясь потом и кровью из рассеченной брови и расквашенного носа. Сначала он просто смотрел на Идзаки, потом сделал шажок на карачках и тронул за плечо. Легонько потряс, потом сильнее.
— Эй! — сипло позвал Генджи. — Слышь, я не нарочно по яйцам…
Скорее всего, это было правдой — по негласным законам в любой самой жестокой драке в пах не били, мужская солидарность срабатывала. Вот в морду или в пузо — это да, это от души, но по самому ценному — ни-ни! Но только Идзаки от этого было не легче. Он ловил ртом воздух и любовался кроваво-алыми бубликами с золотыми искорками, красиво проплывающими на черном фоне перед его глазами, и было ему в этот момент уже положить и на Руку, и на Генджи, и вообще на все, если там, конечно, еще осталось что положить.
— Эй, братан! — снова потряс его Генджи, и кровавые бублики в глазах замельтешили, будто их взболтали.
— Благодаря тебе я теперь, наверное, уже не братан, а сеструха, — прошипел сквозь зубы Идзаки.
Калейдоскоп перед глазами постепенно рассосался, и, приоткрыв веки, Идзаки слезящимися глазами узрел прямо перед собой преисполненную искреннего раскаяния расстроенную физиономию Генджи, с двумя фингалами похожего на панду, у которой отобрали сочный бамбук.
— Может, это… растереть? — спросил неуверенно Генджи, и Идзаки поперхнулся.
— Ты еще предложи шину наложить, — буркнул он.
— Не, ну а чего? Когда ничего под рукой нет, нужно место ушиба сильно растереть — кровь разогнать, — не унимался Генджи. — Это нужно сразу делать, чтобы застоя не было.
— И как ты себе это представляешь? — уже беззлобно спросил Идзаки, не имея ни малейшего представления, как он вообще сможет растирать такое место, пусть даже и перед близким другом.
Боль постепенно отступала, и Идзаки начал расслабляться, медленно выкукливаясь из клубка, в который его свернуло.
— Да очень просто, — ответил Генджи, подтолкнул его в плечо, укладывая на спину, как-то отчаянно глянул из-под сведенных бровей, решительно положил пятерню на ширинку Идзаки и принялся яростно и быстро растирать.
Идзаки заорал и, как складной метр, снова сложился зюкой.
— Ты сдурел?! И так больно, так ты еще и оторвать мне все решил до кучи?
— Э-э… Прости… — стушевался Генджи. — Но обычно так растирают…
— Ты ж мне его оттоптал, а не отморозил, чтобы его так растирать, дурья башка! Ну тебя нафиг! Дай просто полежать, само пройдет, — обиделся Идзаки.
— Ладно… Я постараюсь осторожнее, — сказал Генджи и так глянул на Идзаки, что тот молча, хотя все еще и с опаской, развернулся из своей зюки и снова улегся на спину.
Генджи сначала нерешительно провел пальцами, едва касаясь, потом чуть сильнее, но все так же деликатно, потом стал осторожно сжимать и поглаживать. Идзаки закатил глаза и послал все к ебене фене, потому что сопротивляться этому никаких сил не было. А главное, что боль действительно уходила, уступая место совершенно другим, довольно опасным ощущениям. Идзаки сосредоточился на этих ощущениях, боясь дышать, но потом понял, что чем внимательнее он к себе прислушивается, тем больше ему нравится, и если верное тело его предаст и продемонстрирует это, то приключится самый большой конфуз в его жизни. Идзаки посмотрел на Генджи, увлеченного оказанием первой помощи, и понял, что пиздец подкрался незаметно. Судя по физиономии Генджи, самозабвенно занятого процессом, тот решил дождаться ответной реакции во что бы то ни стало. Идзаки с тоской понял, что пока Генджи своего не добьется, не угомонится и доведет его либо до нервного срыва, либо до оргазма. Ведь не дурак же Генджи, в конце концов, и понимал, что весь этот фарс зашел слишком далеко, чтобы идти на попятную и не завершить его совершенно очевидным образом.
Идзаки в какой-то момент стало любопытно — Генджи реально сорвало черепицу, или он так изысканно глумится? Впрочем, в изощренных происках Генджи никогда замечен не был. Значит, оставалась черепица.
— Ты чего-нибудь чувствуешь? — спросил Генджи, глядя на свою руку, массирующую пах Идзаки.
«Еще бы!» — подумал Идзаки, но промолчал — изо всех сил держался, чтобы у него не встал, а то уж совсем неловко выйдет… хотя куда уж дальше.
Генджи повернул к нему чумазое лицо и, продолжая сосредоточенно уже не гладить, а мять его яйца, спросил:
— Вообще ничего не чувствуешь?
Идзаки мотнул головой — а что ему еще оставалось делать? Сказать: «Чувствую, что у меня сейчас встанет на лучшего друга?»
— Блин, а вдруг у тебя теперь чувствительность нарушена? — сокрушенно пробормотал Генджи. — Надо точнее проверить…
Идзаки даже не успел подумать, как Генджи собрался это проверять — вжикнула молния, и горячая рука Генджи легла на член поверх ткани трусов. Член немедленно довольно дернулся навстречу этой нехитрой ласке.
— Ага! А так что-то чувствует! — Генджи с воодушевлением принялся мять член и яйца.
«Блядь…» — обреченно подумал Идзаки, понимая, что больше держаться нет ни сил, ни желания, и чувствуя, как сладко тянет внизу живота, а член подает все более явные признаки жизни. Если бы не боль, все еще не отпустившая до конца, он бы уже стоял как каменный. Попытка представить, что ему дрочит пожилой директор школы, чтобы отвлечься и перестать реагировать, не увенчалась успехом — члену было абсолютно пофигу, кто его трогал, ему было хорошо, о чем он, естественно, и заявил, начиная твердеть.
— Чувствует! — опять радостно сообщил Генджи. — Надо что-то более действенное.
Идзаки дернулся всем телом, когда резинка трусов была бесцеремонно сдернута ниже, а полувставший член, вынырнувший из белья, мягко обхватили чужие пальцы, скользнули вверх-вниз, оттягивая шкурку, и погладили под уздечкой. Член благодарно взбрыкнул и горделиво поднял головку.
В полном шоке от происходящего, понимая, что еще пара таких «вверх-вниз», и он кончит прямо в ладонь Генджи, Идзаки не нашел ничего лучшего, как заорать:
— Куда грязными руками?!
Все это надо было срочно остановить, и неважно, как. Нет, сказать, что ему не нравилось, было бы откровенным враньем, но все-таки было в этой лишающей рассудка ситуации что-то пугающее. Слишком быстро все происходило, слишком откровенно. Идзаки при всем своем не сказать что богатом сексуальном опыте привык сам прибегать ко всяческим ухищрениям, чтобы добиться секса у понравившейся девчонки, но совершенно не был готов к тому, что его самого вот так же будут разводить, и кто — парень, лучший друг, командир… Теперь Идзаки прекрасно понял Генджи, которому с перепугу пришлось выдумать байку про больную спину, когда ему вот так же прямолинейно предложили потрахаться. Верить в то, что Генджи в данный момент нихера не вдуплял, что вытворяет, искренне считая, что оказывает другу первую медицинскую помощь по спасению его мужского достоинства и будущего потомства, как-то не получалось — при всем своем дуболомстве идиотом Генджи не был. Да и эта его странная злость из-за того, что Идзаки с кем-то встречается… Дорефлексировать Идзаки не удалось — Генджи пробормотал «Ща продезинфицирую» и обхватил член губами.
Идзаки подкинуло, как от удара током. Вздернувшись на локтях, он какое-то время тупо смотрел, как Генджи неумело, но сосредоточенно пытается сосать. От вида его покачивающейся мокрой челки, от бровей, сведенных так, будто он решает задачу вселенского масштаба, и от губ, обхватывающих член, внутри все скрутилось тугой спиралью. Идзаки откинул голову, зажмурился и глухо застонал сквозь зубы.
Генджи надавил языком на уздечку и выпустил член изо рта.
— Кажется, все в порядке, он все чувствует, — сообщил он. Локти у Идзаки подломились, и он расслабленно рухнул на спину, приложившись затылком.
Какое счастье, что Генджи в этот момент присралось поболтать, иначе еще одно мгновение, и Идзаки сгорел бы со стыда, мечтая провалиться под землю, если бы излился прямо ему в рот.
Идзаки уставился в звездное небо и, стиснув зубы, принялся про себя считать, с облегчением чувствуя, как готовое выплеснуться напряжение очень медленно и неохотно начинает спадать. И тут Генджи, чертов придурок, опять взял в рот.
Мгновенно накативший оргазм сказал «И снова здравствуйте!», и Идзаки, содрогаясь и вцепившись пальцами в траву, сипло выдохнул и кончил.
Генджи судорожно сглотнул, прижав языком головку к нёбу, добавляя мучительно-сладких конвульсий Идзаки, но дососал и проглотил остатки. Выпустил член изо рта, вытер губы тыльной стороной ладони, размазывая подсыхающую кровь из разбитого носа, и паскудно ухмыльнулся.
— Ну вот, видишь, с твоими причиндалами все в порядке, сестренка.
— Спасибо, доктор хренов, — пробурчал Идзаки, не зная, куда девать взгляд, и чувствуя, как горят щеки и уши. Генджи хмыкнул, но когда Идзаки все-таки рискнул посмотреть ему в глаза, то заметил в них странное напряженно-испуганное и выжидающее выражение.
Идзаки сел, натянул чуть приспущенные трусы обратно, застегнул штаны и, внезапно даже для самого себя, обхватил рукой Генджи за шею, резко притянул его лохматую башку к себе и прижался губами к его губам. Генджи дернулся, но замер. Идзаки увидел прямо перед собой его ошалевший взгляд и некстати представил, какая же у него самого была глупая рожа в тот момент, когда Генджи начал его «растирать», а потом и вовсе… это самое…
Идзаки оторвался от стиснутых губ Генджи и снова прижался, и еще, потом провел по ним кончиком языка и попытался протолкнуть его между ними. Генджи совершенно по-детски растерянно шмыгнул носом, но губы приоткрыл, а когда Идзаки поцеловал его по-настоящему, чувствуя привкус табака, крови и спермы, обмяк и прикрыл глаза.
Генджи совершенно не умел целоваться — впрочем, как и отсасывать. Второе было вполне объяснимо — далеко не всякий парень умеет это делать, поскольку обычно привык к тому, что ему девушки отсасывают, если только у него не было опыта с мужчиной. Но то, что Генджи не умеет целоваться, наводило на мысль, что либо он трахался только с проститутками, которых обычно не целуют, либо вообще никогда и ни с кем не то что не трахался, но и не встречался по-серьезному…
Это было ужасно интересно и… чертовски приятно.
Идзаки целовал Генджи взахлеб, а тот, сопя, неловко, но старательно отвечал, его ресницы напряженно дрожали, и от этого у Идзаки просто срывало крышу. Но тут Генджи едва различимо застонал ему в рот, почти выдохнул, и Идзаки заметил, что его потряхивает. Он медленно поднял руку, положил ее на пах Генджи — так и есть, член стоял колом — и несильно сжал пальцами. Генджи дернулся, охнул и распахнул глаза.
Идзаки перестал терзать его губы и язык и, переведя дыхание и сглотнув, глядя прямо в эти шальные глаза перед собой, тихо спросил:
— К тебе или ко мне?
Он был морально готов к тому, что Генджи опять сдрейфит и соврет про больную спину или заржет и все случившееся сведет в шутку, хотя представить себе Генджи шутящим подобным образом было просто нереально. Но Генджи так же тихо и быстро ответил:
— К тебе — так ближе.
Как они добрались до дома Идзаки, как поднимались на третий этаж, он помнил смутно. Самым четким воспоминанием было то, как он пытался, не глядя, попасть ключом в замок, одновременно целуя Генджи, когда тот зажал его у двери и, больно вцепившись в волосы, настойчиво и неловко толкался языком ему в рот. Потом он помнил, как все-таки умудрился открыть дверь, втащил Генджи в квартиру и прямо там, в коридоре, споткнувшись о стоящую в углу обувь, путаясь в собственных ногах и наступая на ноги Генджи, нечаянно повалил его на пол, оказавшись сверху, и самозабвенно шарил по его телу, тискал, мял, сжимал, чувствуя такие же лихорадочные и полные нетерпения неуклюжие ласки Генджи. Как они добрались до комнаты Идзаки и при этом ничего не снесли и не повалили, осталось загадкой — тут был небольшой провал в памяти из-за оттока крови от мозга к члену после возни в коридоре. Но когда они, грязные, потные, в кровище, одержимые сексуальным зудом, раздевали друг друга на полу комнаты, пачкая то, что еще не испачкали, и дорывая то, что не дорвали в драке, Идзаки как-то упустил момент, когда инициатива вдруг перешла к Генджи. И вот тут-то он прочувствовал в буквальном смысле, что означает выражение «Инициатива ебет инициатора» — ведь продолжить дома начатое за гаражами предложил именно он. Уверовав в неопытность и едва ли не девственность Генджи, Идзаки не ожидал, что этот засранец умудрится прижать его лопатками к полу и оказаться сверху, а ведь так все хорошо начиналось. Но не отступать же теперь, в конце концов. Во всяком случае, удовольствие получат оба. А вопрос гордости… что ж, если бы он сам трахнул Генджи, разве стал бы его из-за этого уважать меньше? Да и вообще, когда мужики живут в паре, как-то же они решают этот вопрос, а некоторые вообще принципиально хотят быть снизу — значит, есть и в этом какое-то особенное удовольствие… В общем, Идзаки решил не возражать — какая разница, главное, чтобы обоим хорошо было. А так и субординацию заодно удастся соблюсти — трахать командира, которому сам присягал на верность, наверное, все-таки несколько... эм… неэтично.
И снова долго предаваться размышлениям ему не дал член Генджи, ткнувшийся в задницу и без всяких предисловий целенаправленно поперший внутрь, как буровая установка по добыче нефти.
— Блядь! — взвыл Идзаки. — Ты меня задался целью сегодня со всех сторон покалечить, что ли?
— Чё-то не идет… — растерянно сообщил Генджи.
— Еще бы оно пошло! Ты думал, у меня там ведро со свистом пролетает? — возмутился Идзаки.
— А чё делать-то? — недоуменно спросил Генджи, и в голову Идзаки закрались сомнения.
— Черт, ну я не знаю, я с парнями ни разу не пробовал, — ответил он, растерявшись. — Но если подумать логически, что тебе в принципе несвойственно, то надо, наверное, как-то подготовить, чтобы пошло.
— А как?
— Ну, теоретически, наверное, примерно так же, как и женщин — пальцами растянуть, смазать чем-нибудь… ну ты понимаешь, о чем я, — говорить об этом настолько прямо было ужасно неловко, даже несмотря на то, что они оба вытворяли.
Генджи посмотрел на него глазами больной собаки, и тут Идзаки окончательно понял, что был прав. Генджи был девственником.
— Давай лучше ты, ты все-таки хоть как-то знаешь, что к чему, — пробормотал Генджи, отводя взгляд в сторону.
Может быть, с кем-то другим Идзаки бы и воспользовался таким щедрым предложением, хотя представить себе даже абстрактно, что он мог отчебучить подобное с кем-то другим, кроме Генджи, не получалось. Идзаки был гордым человеком, но, несмотря на обостренное чувство собственного достоинства и довольно раскормленное самолюбие, он подумал, что для Генджи, с его несносным характером и непреодолимым желанием подмять под себя всех, быть самым крутым, одержать вверх, решиться позволить своему генералу взять себя было непросто. И уж точно означало куда больше, нежели банальное желание потерять девственность, стать, наконец, мужиком и попробовать то, о чем все говорят с таким восторгом.
Идзаки умел ценить подобные вещи и, прекрасно понимая, насколько огромен дар, который сейчас предлагал ему Генджи, благородно решил не пользоваться моментом. Хотя, чего уж там, искушение было велико.
— Нет уж, давай сам. Когда-то же надо учиться, — сказал он.
— А если тебе совсем не понравится? — покраснел Генджи. — Удовольствие должно быть для двоих, а какое уж удовольствие одному, если другому пытка?
— Давай попробуем постараться, чтобы нам обоим понравилось, — ответил Идзаки. — Просто не торопись и постарайся поаккуратнее. У меня там где-то на столе мазь от ссадин валялась, должна подойти.
Генджи вздохнул и поднялся, подошел к столу, порылся там среди всякого хлама, отсвечивая тощим голым задом, и вернулся с полувыдавленным тюбиком. Присел, открутил крышечку, понюхал мазь, выдавил чуть-чуть на пальцы, растер между подушечками.
— Чё-то стрёмно, — честно признался он.
— Только давай вот без этого. Это мне должно быть стрёмно, что в меня, еще живого, сейчас будут членом тыкать, да еще не зная, как, — ухмыльнулся Идзаки.
На лице у Генджи было такое выражение, словно ему уже почти удалось смыться с контрольной, но на самом выходе его поймал директор и за ухо вернул в класс.
Идзаки нервно хохотнул.
— Давай, Генджи. У тебя все получится.
— Угу, — кивнул Генджи, снова обреченно вздохнул и решительно выдавил на пальцы большую плюху мази.
— О, да! Хорошо! Еще! Мне нравится, как ты это делаешь! — простонал Идзаки.
Генджи поднял на него вытаращенные глаза.
— Ты чего?
— Это я тебя подбадриваю, — улыбнулся Идзаки, но потом серьезно сказал: — Все будет нормально. Ты этого хочешь, я этого хочу. Давай. Все когда-то бывает в первый раз. И это… знаешь… для меня важно, что это ты. Никому другому я бы этого не позволил, понял?
— Понял, — так же серьезно кивнул Генджи.
— Тогда вперед, — подмигнул Идзаки, хотя очко у него играло, и отнюдь не от предвкушения.
Генджи внимательно посмотрел ему в глаза и снова медленно и очень серьезно кивнул.
Идзаки решил, что не будет зажмуриваться, иначе Генджи поймет, насколько ему ссыкотно, и перепугается еще больше. Когда пальцы Генджи осторожно касались его ануса, размазывая прохладную мазь, было странно, но приятно. И даже когда внутрь проник один палец, было еще более странно, но все равно приятно. Идзаки все ждал, когда же опять будет неприятно или больно, но постепенно привыкал к ощущению и даже хотел большего. Генджи был на удивление неспешен и осторожен, было видно, что он и в самом деле не хочет причинить боль и очень старается все сделать аккуратно. А когда Идзаки впервые почувствовал дискомфорт от проникновения второго пальца и невольно дернул углом рта, Генджи свободной рукой обхватил его член и в одном ритме с пальцами стал медленно поддрачивать. Приятные ощущения очень быстро поглотили неприятные, и Идзаки решил, что, судя по всему, к этому вполне можно привыкнуть и даже получать удовольствие. Но он понял, что поторопился с выводами, когда Генджи просунул третий палец. Идзаки поморщился, втянув воздух сквозь зубы, и тогда Генджи склонился и взял в рот. Жизнь сразу стала налаживаться, и вскоре Идзаки решил, что уже вполне готов к тому, чтобы вытерпеть вторжение.
— Давай, — кивнул он, и Генджи, воодушевленный своими первыми успехами, чертовски сексуально облизнул губы, вынул пальцы, размазал по своему члену остатки мази, прижался головкой к анусу и толкнулся внутрь.
На этот раз пошло значительно лучше, но с пальцами это было все-таки не сравнить. Идзаки зашипел и прикусил губу.
— Все равно больно? — обеспокоенно замер Генджи.
— Терпимо, — ответил Идзаки и закусил щеку изнутри.
— Может, еще растянуть?
— Не надо, сейчас привыкну.
— Точно?
— Точно. Давай одним разом, только сразу резко не долбись.
Генджи кивнул и рывком подался бедрами вперед.
Они застонали одновременно — Идзаки от боли, Генджи от ошеломившего его удовольствия. Оба напряженно замерли, каждый переживая свое. Идзаки старался, насколько мог, расслабить мышцы саднящего ануса, думая о том, как это вообще может нравиться, где же удовольствие, и надеясь, что боль и отвратительно-распирающее ощущение будут не до самого конца, иначе ему придется очень сильно пожалеть о своем решении. Генджи, забыв обо всем, старался изо всех сил не кончить прямо сейчас, он чуть оттянулся назад и еще раз толкнулся, на этот раз медленнее, и еще, и только потом опомнился и посмотрел на Идзаки.
Идзаки прекрасно понимал, что сейчас творится с Генджи — сам в свой первый раз чуть не кончил сразу, как только вошел. Несмотря на боль, он улыбнулся. Мысль о том, что для Генджи сейчас все впервые, что он чувствует то, чего никогда раньше не испытывал, и ему оверохрененно, почему-то здорово заводила. А когда Генджи начал медленно толкаться, Идзаки впервые по-настоящему оценил его отношение к себе — Генджи двигался не торопясь, не прикладывая лишних усилий, не разгонялся, не долбился с остервенением, шлепая яйцами по промежности, хотя наверняка это было сейчас его единственным и самым горячим желанием. Суметь себя сдержать и думать об ощущениях партнера в самый первый раз — это дорогого стоит. Идзаки прекрасно помнил, что ему в первый раз просто хотелось, как бесноватому кролику, побыстрее потыкаться и спустить, несмотря на нежные чувства к той подружке. Наверное, впервые так у всех, когда сносит крышу от совершенно невероятных ощущений, от осознания, что ты наконец-то мужчина, что у тебя теперь тоже есть секс, что теперь все по-взрослому, поэтому все происходит так сумбурно, неловко и быстро, что даже не успеваешь понять, кончил ли ты вообще и что это было. Но Генджи его просто изумил. Изумил и вызвал какое-то странное теплое чувство в груди — признательность или восхищение, а может…
На этот раз ему думать не мешало ничего, потому что уже не было слишком больно, но и удовольствия никакого тоже не было. Скорее неприятно, поэтому Идзаки отвлекался всякими размышлениями, которые по большей части касались Генджи. И длилось это ровно до того момента, пока Генджи не начал постепенно увеличивать темп и силу, при этом сжав в ладони опавший член Идзаки и начав его надрачивать. И именно потому, что Генджи перестал миндальничать, Идзаки вдруг почувствовал нечто совершенно иное — горячее, растекающееся от паха по всему телу, заставляющее напрягаться, вздрагивать и тяжело, прерывисто дышать. А потом Генджи все-таки сорвался и начал стремительно разгоняться. Ну, в общем-то, он недурно продержался для первого раза, стараясь думать не только о себе. Идзаки понимал, что, хотя самые неприятные ощущения и прошли, и стало даже почти хорошо, кончить от такого он вряд ли сможет, поэтому ободряюще ухмыльнулся Генджи, позволяя ему взять свой законный приз. И когда Генджи, сорвано дыша и двигаясь уже в ломаном рваном ритме, скривив рот и зажмурившись, вдруг содрогнулся, сипло застонал и засадил под каким-то другим углом, Идзаки будто током прошило. Это было настолько острое и ни с чем не сравнимое ощущение, какого он никогда не испытывал в сексе с девушками и вообще не догадывался, что такое можно ощутить, что захотелось заорать: «Не останавливайся!» Но Генджи, вжавшись в него изо всех сил, уже напряженно закаменел, как статуя бесстыдному божку плодородия, только мускулы пресса конвульсивно подрагивали, а потом обмяк сдувшимся шариком, уперся руками по обе стороны и согнулся, тяжело дыша, все еще вздрагивая и роняя капли пота Идзаки на живот.
— Черт, — прошипел сквозь зубы Идзаки. Полувставший член разочарованно начал опускаться. Ну что за вселенская несправедливость? Поначалу Идзаки чуть ли не молился, чтобы это поскорее закончилось, но только начал входить во вкус, как дорогое мироздание, обычно отличавшееся редкой тугоухостью, внезапно его услышало.
— Что? — Генджи поднял голову и посмотрел на него осоловелыми глазами. — Совсем плохо было?
— Если честно, поначалу как-то не очень, — признался Идзаки, — но потом очень даже ничего. А когда ты последний раз влупил, куда-то так удачно попал, что… В общем, я бы рискнул продолжить.
— Ага, — радостно подобрался Генджи. — Я сейчас, сейчас все будет!
В голосе его было столько щенячьего энтузиазма, что Идзаки чуть не пожалел о сказанном. Судя по ощущениям в заднице, несмотря на то, что Генджи кончил, член его продолжал стоять и требовал продолжения банкета. Поэтому Генджи снова начал свои не слишком изысканные возвратно-поступательные движения, при этом забавно повиливая копчиком, пытаясь нащупать то самое место, от которого Идзаки впал в такой восторг, и наконец ему это удалось. Идзаки дернулся и охнул, а Генджи, воодушевленный такой ответной реакцией, тут же постарался закрепить свой успех. Учился он быстро, и постоянное попадание куда нужно вскоре заставило Идзаки взмокнуть, хрипло дышать, хватать ртом воздух, мычать что-то нечленораздельное, а после и вовсе стонать в голос.
Генджи, судя по всему, был невероятно горд собой. Видя, что Идзаки, к стыду своему, был не в силах сдержать стонов и против воли подкидывал бедра навстречу, он открыто наслаждался этим и явно уверовал в свои исключительные способности. Поэтому этот мудак, наконец-то лишившийся девственности и возомнивший себя по этому поводу хрен знает кем, не прекращая двигаться, дотянулся до своих штанов, валявшихся неподалеку, и достал из кармана сигареты и зажигалку. С удовольствием прикурил, загнал сигарету в угол рта, вцепился Идзаки в бедра, приподнимая их, и стал двигаться медленно и с оттяжкой, входя резко и глубоко, а выходя медленно. Если бы Идзаки не было сейчас так офигенно, он бы поднял себе удовольствие, съездив по этой самодовольной наглой морде. Вальяжно покуривая, зажав сигарету зубами и нахально ухмыляясь, Генджи щурил глаз от дыма и смотрел таким очертенительно блядским взглядом, что у Идзаки пропало всякое желание давать ему по роже, и плевать ему было на то, что он сейчас выглядит настолько унизительно наслаждающимся новыми ощущениями. Если честно, он был благодарен Генджи за это — и за то, что сам стал тем, с кем Генджи получил свой первый оргазм, и за то, что Генджи открыл для него совершенно новое и настолько острое удовольствие от секса.
А потом Генджи малость изменился в лице, взгляд его стал удивительно одухотворенным и бессмысленным — судя по всему, в процессе доведения Идзаки до оргазма он так увлекся, что был готов вот-вот кончить сам. Он отпустил одно бедро Идзаки, снова обхватил его член и принялся быстро дрочить. Это-то Идзаки и добило. Внутри будто что-то взорвалось, как шутиха, раскидывая по всему телу огненные сгустки, Идзаки выгнулся, открыв рот в беззвучном крике, и, содрогаясь всем телом, бурно кончил. И в это мгновение, когда Идзаки еще корчился в любовной судороге и ловил последние отголоски совершенного невероятного по своей мощности оргазма, Генджи кончил тоже, сдавленно простонав, мотнув головой вниз и выронив изо рта почти докуренную сигарету прямо Идзаки на живот.
Идзаки заорал и дернулся, но Генджи, видимо, счел это продолжением его оргазма. Идзаки панически задрыгался, пытаясь сбросить с себя и сигарету, и Генджи. Слава богу, сигарета скатилась, упав на скомканные штаны Генджи, но, видимо, спазматические корчи Идзаки добавили Генджи какого-то особенно пронзительного удовольствия. Он вдруг резко откинул голову, выгнул спину и выдавил:
— Бля-я-ядь, Идзаки… — и, пару раз дернувшись, замер в совершеннейшем восхищении.
— Что «Идзаки»! Ты меня сигаретой прижег, мудила грешный! — рявкнул Идзаки.
Генджи открыл глаза, опустил голову и тупо посмотрел на него.
— А?
— Придурок! — пробурчал Идзаки, растирая живот обслюнявленными пальцами.
Генджи отстранился, его член выскользнул, и Идзаки почувствовал, как, в довершение к страданию от ожога, между ягодиц потекло что-то теплое и противное.
Генджи убрал руку Идзаки с живота, внимательно рассмотрел маленькое покрасневшее пятнышко, потом стремительно наклонился и принялся по-кошачьи вылизывать ожог. Идзаки едва не заржал от щекотки, но мышцы пресса предательски задрожали, а разгоряченная кожа сразу покрылась мурашками.
После очередного оказания медицинской помощи, обширные познания в которой, как понял Идзаки, у Генджи сводились к одному — растереть или вылизать, — Генджи сказал:
— Пойдем в душ, грязные как черти…
— А поцеловать? — ехидно спросил Идзаки.
— Чего? — не понял Генджи.
— Ну ты вообще! Никакого в тебе романтизма! — продолжал дурачиться Идзаки. — Трахнул и пошел себе в душ… А поцеловать?
— Придурок! — фыркнул Генджи, но потом вдруг нахмурился, резко наклонился и как-то неловко клюнул Идзаки в губы. Шутить почему-то сразу расхотелось.
— Пойдем уже, — буркнул смущенно Генджи, порозовел скулами и поднялся.
