Таяние снегов

Этим вечером в Скайхолде было шумно и весело. Праздничная атмосфера ощущалась везде — и во внутреннем дворе, и в таверне, и в высоком главном зале. Инквизитор не то чтобы любил пьянство и прочие проявления радости, но этот краткий отдых был необходим всем. Это понимал и отстраненный эльф. Стоя на внутренней стене меж вековых зубцов, он щурился на далекие костры внизу и грел руки о кубок, обтянутый нескользящей кожей. В нем, для разнообразия, была налита обжигающе горячая травяная настройка на спирту. Согреваться — так полностью. От сильного ветра слегка горели щеки и мерзли уши с пальцами, но он же сносил в сторону гомон толпы и дым. К тому же, найти тут Лавеллана было почти невозможно. Сонное настроение, по незнанию легко принимаемое за высокомерие, не способствовало хорошему общению с солдатами и знатью, поэтому маг просто спрятался от Жозефины. Если на доводы нечего ответить, то лучше их просто не слышать. Кубок опустел наполовину, когда со спины его вежливо окликнули: — Не помешаю, Инквизитор? — Не думаю, Каллен, — эльф мельком глянул на неожиданного собеседника и склонил голову к плечу. — Как настроения? — Все рады празднеству, — ему не надо было оборачиваться, чтобы разобрать улыбку в довольном голосе советника, вставшего меж соседними зубцами стены. — Это было верное решение. Ненадолго меж ними повисла нетребовательная, почти уютная тишина. — Расскажи мне о Круге, — негромко попросил эльф и, заметив слегка поморщившегося от просьбы мужчину, уточнил. — Не может быть, чтобы в них не случалось ничего… хорошего. — Смотря как посмотреть, — вздохнул бывший храмовник, облокотившись на холодный камень. — Бывали и забавные случаи. Да, пожалуй, именно забавные. — Расскажи, — чуть качнул настойку в кубке Инквизитор. На поверхности отразилось темное небо и неожиданно светлая половинка луны. И Каллен неожиданно для себя начал говорить. Наавел очень красиво улыбался, когда не закрывался от собеседника. Пусть едва заметно, но улыбка цвела на плавно изогнутых губах и в серо-голубых искристых глазах. Каллен изредка поглядывал в сторону лидера, не прерывая рассказа, и наслаждался этим небольшим чудом. Не обычная вежливая маска, не готовность сопереживать спутнику, не задумчивость и сосредоточенность, чаще всего сопутствующая Инквизитору, а почти человеческая улыбка. Эльф тоже старался долго не смотреть на мужчину, или же задерживать взгляд на его глазах. Он боялся признать, что неожиданное смущение берет над ним верх, если он разглядывает острый шрам на губе, или зачесанные назад золотые волосы, или крепкую шею, виднеющуюся в вороте кирасы, или ладони — ладони настоящего воина, крупные, горячие. О, он помнил, насколько горячей может быть человеческая кровь. Кубок опустел еще на стене, но маг не обратил на это внимания. У Каллена, помимо приятного слуху голоса, оказался отличный слог — чуть ироничный, захватывающий, и Лавеллан тихонько смеялся-фыркал на особо удачных моментах. Они так и прогуливались без лишней торопливости по самому краю освещенного двора. В какой-то момент эльф по собственному желанию поделился, как трудно было учить заклинания ледяной школы и не замораживать все подряд. — После этого у меня стойкость к простудам, — пошутил он в конце, и советник так ласково усмехнулся, что у Наавела сердце замерло на мгновение. Он почувствовал облегчение, когда понял, что они стоят не на самом заметном и освещенном месте. К тому же, ставший привычным шум стал тише, и военоначальник с интересом посмотрел в сторону смолкших людей. Инквизитор медленно выдохнул через нос, успокаивая сердцебиение, и тоже обратил туда свой взгляд. Приглядевшись, он заметил лютню в руках миниатюрной девушки, стоявшей в центре возникшей тишины, и признал в ней одного из орлесианских бардов. В этот момент девушка запела, сначала тихо, но громче с каждым мгновением, аккомпанируя себе на инструменте. Тот высоко и чисто позванивал под уверенными пальцами, и полная скрытой заботы и непередаваемой нежности мелодия зазвучала в воздухе. Это было что-то лирическое, про сирену и прекрасное яркое созвездие на небе, которое она любила больше жизни. Солдаты слушали с пьяными растроганными улыбками, и Лавеллан тоже почувствовал себя пьяным, растроганным и окрыленным. Он плавным, естественным движением склонил голову к плечу Каллена, укрытому таким мягким и теплым мехом. Мужчина, видимо, очарованный трепетной песней, придержал мага за талию, прижимая к себе с небывалой бережностью. Осмелев, Наавел сцепил пальцы на ножнах, висящих с другой стороны, и почти что обнял мужчину, сильнее вжавшись в мех, неуловимо пахший вином, туманом и самим Калленом. Он почувствовал себя настолько близким окружающему миру, насколько близким может быть недоученный эльфийский Хранитель. На несколько мгновений он был целостен и безмятежен в объятьях, дающих ему так необходимую поддержку и защиту. Но бард допела последние слова, последние ноты поднялись с дымом костров к черному небу без звезд, и солдаты восхищенно загремели. Девушка даже смутилась, чуть кланяясь зрителям. Непередаваемое чувство единства обернулось вдруг ярким стыдом, особенно когда бывший храмовник отчетливо повернул голову в сторону светловолосой макушки, все еще лежащей на его плече. Мужчина ни слова не сказал, поэтому Лавеллан отпускал его с неуверенной, торопливой неохотой. Не поднимая взгляда, он нервным жестом скрестил руки за спиной, выпрямившись и незаметно вцепившись в кисть. Мысленно Инквизитор емко обругал себя на аркануме, и… На плечо осторожно легла тяжелая ладонь в перчатке. — Спокойной ночи, Наавел, — тепло попрощался Каллен, и прямой взгляд глаза в глаза не уловил в медово-карем ни капли насмешки, разочарования или неудовольствия. Эльф коротко выдохнул и с опозданием кивнул, смущенно ответив: — И тебе хороших снов, Каллен.