Белка

Билли Морган на ту девчонку сразу глаз положил, хоть она и была индианка-скво. Он вообще-то не переборчивый был: белая бабёнка, чернушка или краснокожая, всё равно, лишь бы сговорчивая и горячая была. Он тогда у индейцев оглала в селении гостил. С вождём их, Вороном, задружился. Сперва спас его, когда лихие люди, что золото в горах мыли, поймали Ворона раненым и повесить решили. Ну, это дело вовсе паскудное было, Ворон-то перед ними ни в чём не провинился, разве что родился краснокожим. Билли так им и сказал и в морды винчестером потыкал для пущей убедительности. А Ворону в руки кольт сунул, когда тот маленько прочухался. Ну, золотоискатели и удрали, богохульствуя непотребно. А Билли посадил Ворона на лошадь и к его сородичам отвёз. Там выяснилось, что Ворон военным вождём у оглала был, хотя и одних лет с Билли — двадцати с небольшим всего. Вернее, не лет, а зим, оглала зимами года считают. А потом уже Ворон Билли от разбойников отбил, которые его ограбили: нож под правую лопатку всадили и коня увели. Отбил и к себе в деревню привёз, чтобы шаман, Ночной Голос, его врачевал. Билли оклемался быстро, ну и остался с индейцами жить. Любопытно ему было, как у них всё обустроено. Они люди весёлые оказались, понимающие, и Билли начал даже потихоньку подумывать, как бы ему какую-нибудь девку-смуглянку огулять, под подол её замшевого платьица залезть. Одна там ему особенно приглянулась. Белкой её звали. Молоденькая совсем да хохотушка такая, на щеках ямочки, косы длинные, иссиня-чёрные, до пояса спускаются. Худышка, но ладненькая, хотя под плотной замшей хрен толком разберёшь. И жила эта Белка одна, палатка её на отшибе у ручья стояла. Билли долго думал, почему так, ведь любая скво при ком-то живёт, при муже, отце или брате. А после сообразил, что Белка эта, наверное, из тех женщин, что грехом промышляют. Должны же у индейцев такие быть, они везде есть. Он даже к Ворону с этим вопросом, стесняясь, приступал. Но тот ему ничего толком не объяснил, сам как-то застеснялся, что ли. Только и сказал, что, мол, спроси у Белки сам всё, что хочешь узнать. И беседу эту смущающую свернул. Ну, Билли такое понять мог, он тоже охальных разговоров не терпел. И дело в долгий ящик откладывать не стал. Был у него самородок припасён, до которого грабители не добрались, в поясе зашитый. Взял он его и вечером Белку возле ручья, как стемнело, встретил. Остановил её и залюбовался прямо: до чего же пригожая девка! Глазищами лукавыми и блестящими его меряет и улыбается. Не сказать, что призывно, но по-дружески так, ласково. Билли духом воспрял, забрал у неё кожаное ведро с водой и показал на палатку — давай, провожу, мол. Та только прыснула со смеху и кивнула согласно. В палатке у неё чистенько было и уютно. Травами сухими приятно пахло. Одеяла везде лежали и бизоньи шкуры, хоть она и не охотилась, конечно, и мужика у неё не было. Тут Билли окончательно удостоверился, что шкуры и прочее ей воины приносили — в благодарность, получается. Он совсем приободрился, достал из кармана припасённый самородок и протянул ей. Она брови подняла, посмотрела на золото, потом на Билли — так строго, что он даже оробел. А потом засмеялась тихонько, цапнула самородок у него с ладони и потянула его на шкуры у очага. Билли обрадовался несказанно, на эту постель повалившись. А Белка проворно так руку ему в штаны запустила, ремень расстегнув, и захихикала ещё пуще, когда до его голого естества, торчком торчавшего, добралась. Ох, как же Билли таких баб любил, чтобы не ломались и не кривлялись, а хотели так же сладко повеселиться, что и он! И губы у неё такими вкусными оказались, когда Билли её поцеловал — что спелые сочные ягоды! Но, когда Билли попробовал Белку за сиськи облапать, она руку его отвела и притихла вдруг. И залепетала что-то, вроде как сказала, что сама всё сделает, не нужно её трогать. А когда Билли, не послушавшись, снова попытался ей подол задрать, она его руку так сжала, что кости захрустели. Тут Билли даже обиделся. Виданное ли дело: девка его тискает всяко, а он — не моги. Ну, неволить баб он не привык, поднялся на ноги, чтобы, значит, уйти. Тогда Белка его руку выпустила и головой замотала — погоди, мол. Подумала немного, голову опустив и губы свои яркие покусывая. Искоса глянула на Билли, скинула мокасинчики и платье замшевое, расшитое бисером, стянула с точёных плеч. И леггинсы с узких бёдер спустила. Боком повернулась, а потом — задом, себя показывая. Билли так и обмер. Потому что её смуглые плечи, хоть и точёными были, но женских сисек у неё не было вовсе. Соски, сильно припухшие, и всё. Задница — кругленькая, приманчивая, и косы длинные по гибкой спине вились, но спереди — вполне себе мужская оснастка красовалась. Парень это оказался, вот горе-беда! Билли до того ополоумел, что так и застыл столбом, собственные сползшие штаны забыв подхватить. А Белка эта, то есть этот, глянул на него сперва с вызовом, но потом опять так и прыснул со смеху. Подскочил к Билли и давай его восставшее естество теребить, а руки его, наоборот, на задницу свою положил, горячую и гладенькую такую, будто шёлковую. Билли аж подскочил. Пальцы у него сами собою сжались, и давай эту круглую задницу мять да наглаживать. Умом-то он понимал, что надо бежать, да побыстрее, ибо Белка этот был сущим воплощением греха, самого что ни на есть страшного, куда страшнее, чем с блудной женщиной спознаться! Но, как поглядел Билли в томно прикрывшиеся глаза его, на губы — яркие, пухлые, так сразу и понял, что гореть ему, Билли Моргану, в геенне огненной, но не уйдёт он никуда. И всё у них сладилось очень просто и так легко, будто Билли с девчонкой был. Белка его на себя повалил и коленками обхватил, а Билли ему ладони под задницу подсунул и повыше приподнял, чтобы поудобнее было, значит, своё естество в него просунуть. И смеялись они оба беспрестанно, как дети малые, смеялись, пока не начали стонать да вскрикивать. Белка за шею Билли притянул и целовал, задыхаясь. Так Билли с ним до самого конца и дошёл. До самой геенны огненной. Но, по правде говоря, ему это уже всё равно стало, вот так-то вот.