facial recognition

В S.T.A.R. Labs больше нет этого спертого воздуха и безжизненной тишины помещений, которые оказались никому не нужны. Здесь снова можно почувствовать себя почти как дома. Почти. Последние полгода в здании лаборатории было невероятно тихо. Везде звенела эта оглушающая тишина, служившая вечным обвинением и напоминанием: ты недостаточно хорош, Барри, ты не можешь защитить людей, ты недостоин помощи. Барри ходил среди этой тишины медленно, словно сквозь острый стеклянный коридор; он каждый раз шел, погружаясь в неё полностью, как ребенок, потерявшийся в огромном пустом музее. Справедливые упреки, звучащие при каждой встрече – это тяжело; но что гораздо тяжелее - так это тишина, стоящая вокруг потому, что высказать эти упреки больше некому. А потом в их жизни ворвался Уэллс из чужого мира, так же бесцеремонно, как он делал и все остальное, и нарушил эту тишину, не производя при этом почти никакого шума. Стоило признать: его лишенные деликатности методы работали, и к Барри вновь постепенно возвращалось утраченное ощущение, что есть кто-то взрослый и почти всемогущий, кто решит все твои проблемы, если ты запутаешься, и подует на обидную царапину на коленке. Пусть последнее, конечно, метафорически, потому что Барри было уже не пять лет, а Уэллс, мягко говоря, не был сентиментален, но само ощущение было бесценным. Месяцами и месяцами до этого ему каждое утро казалось, что он так и вышел из дома голым. Потому что он слишком привык знать, что Уэллс - человек под маской Харрисона Уэллса – есть, и что ему он не безразличен. И поэтому Барри теперь улыбается Уэллсу, даже когда все остальные хмурятся и отводят взгляд, не желая видеть того лица, с которым у них связано столько горьких воспоминаний и обманутых ожиданий. Правда, улыбается Барри недолго, потому что через какое-то время боль начинает перевешивать, и он устает каждый раз мучительно вглядываться в это лицо, такое знакомое, но с призвуками совершенно чужой мимики, искать в нем миллион ответов на неопределенное число так и не заданных даже себе вопросов. А еще, оказывается, Уэллс спит прямо в лаборатории, понимает Барри, забежав как-то поздним вечером. А потом ему хочется дать себе подзатыльник или, вместо ключа от города, орден за сверхъестественную недальновидность, потому что, чего он ждал? Что у человека, пришедшего из другого мира, будет здесь квартира? А он, конечно же, не спросил про жилье. И не подумал бы спросить еще очень долго. Дом погибшего Уэллса, кажется, был до сих пор опечатан полицией, потому что Барри не было никакого дела до наследства. Поэтому сейчас Барри стоит посреди одного из кабинетов и глядит на Гарри, уснувшего прямо в кресле с высокой спинкой. Тот спит прямо в одежде, сидя, скрестив руки на груди и натянув рукава толстовки до пальцев, чтобы не мерзнуть, но выглядит это так, будто он недоволен даже во сне. Он забыл снять очки, замечает Барри. И даже во сне слегка хмурится. Барри с каждым днем все тяжелее разделять двух Харрисонов Уэллсов друг от друга, хотя, казалось бы, должно быть иначе; но когда эйфория спала, мир перестал быть прост и ясен, и сейчас Барри совсем не может смотреть на него в очках. Потому что в очках они действительно глядят на собеседника почти одинаково, и грань в сознании опасно истончается. Барри осторожно, чтобы не потревожить его, приближается и аккуратно снимает очки с его переносицы, бережно придерживая обеими ладонями. Уэллс, не открывая глаз, останавливает его руку, поймав за запястье. И только потом открывает глаза, и – смотрит. Этим испытующим, неуловимо веселым взглядом, от которого всегда то ли хочется спрятаться, то ли открыться навстречу. Он медленно облизывает пересохшие губы и спрашивает хриплым со сна голосом: - Я, конечно, польщен этой трогательной заботой, но чем тебе не угодили мои очки?.. А, Барри? Барри открывает рот и понимает, что слов для этого всего у него катастрофически нет. - Я просто решил, что вам должно быть неудобно, - в итоге неубедительно пожимает плечами он, но тот продолжает смотреть, и Барри сдается: - Так вы меньше похожи. Уэллс удовлетворенно кивает, не требуя никаких разъяснений. Потому что он всё еще невероятно умен, и видит Барри насквозь – уже, спустя каких-то пару дней. И этот Уэллс живее и злее, в нем нет этой вечной спокойной напряженности, словно он ждет от мира очередного выпада и готов к нему. Он более порывист и резок, и, если честно, иногда со своими небрежно встрепанными волосами и молчанием похож на неудачно выросшего подростка. Словно был застигнут сорокалетием врасплох, потому что на самом деле он все еще застыл на излете угрюмого пубертата. Да, на нем так же много слоев защиты, что было и на Эобарде, но они – куда более топорные, словно он действительно просто отчаянно хотел спрятаться, когда привыкал к ним, а не выстраивал сознательно. Барри уже отчетливо видит это. - Я понимаю, что у тебя проблемы со мной, - говорит тот, и больше не говорит ничего. Барри отворачивается, потому что не хочет видеть понимания этой проблемы в этих же глазах. Он даже слегка сжимает кулаки, чтобы напомнить себе: Гарри, как они теперь его называют, ни в чем не виноват. Пока. Но Уэллс видит не только проблему, но и это движение рук, и наклон головы, и все что стоит за ними. Он поднимается из кресла, обходит Барри и, встав напротив, обхватывает его голову своими ладонями, заставляя посмотреть себе в лицо. Барри поначалу практически отшатывается от этого прикосновения, невольно глядит на чужие руки, но все же – все же не вырывается, потому что Уэллс смотрит на это его движение с тем самым выражением лица, что дается ему лучше всего: «я был прав». А потом Уэллс начинает говорить, спокойно и вкрадчиво, но Барри кажется, что голос у него, и интонации – как бритва: - А теперь послушай меня, - Барри кивает и чувствует, как чужие ладони невольно повторяют это движение вслед, - тебе сделали больно, и никто не собирается это отрицать. Твое сердце было разбито – по сути, ты сказал мне именно это; но есть одна важная вещь, и тебе надо её понять: ты должен двигаться вперед, и для этого тебе придется перестать обращать внимание на мое лицо, на мой голос. Ты, как никто в этом мире, должен понимать, что внешняя оболочка не значит ничего. И единственное, что тебе сейчас стоит видеть во мне, так это человека, который верит в тебя. Который всегда будет рядом, когда это будет нужно. Барри кивает, не открывая глаз. Потому что это всё - хорошие и важные слова, но ему не может полегчать в одно мгновение, от одного разговора. А затем он мягко отводит чужую ладонь от своего лица, на секунду задержав руку поверх неё – на секунду дольше, чем было нужно. Он не видит, как Уэллс улыбается себе под нос этой своей неизменной улыбкой человека куда более мудрого, чем окружающие. Может, это и к лучшему.