facial recognition

Иногда жизнь бывает нестерпимо иронична, и в этот раз Барри не уверен, что рад своей способности эту иронию угадывать. Потому что доктор Уэллс, мимоходом постучав костяшками пальцев по стеклянной перегородке, входит к Барри, лежащему в объятиях десятка проводов, и останавливается около кровати. И вот он стоит – стоит – у его кровати, а Барри прикован к месту, потому что не чувствует ног. Это должно быть смешно, но, если честно, все связанное с Уэллсом уже давно не кажется смешным – с тех пор, как стало окончательно ясно, чье лицо улыбалось Барри из-под желтой маски. Барри ненавидит сковавшую его собственную беспомощность, свои ноги, лежащие равнодушно на белой медицинской простыне, угадывающимися под смутными очертаниями одеяла. Сколько раз, в течение скольких дней – счастливых и отчаянных – он видел Харрисона Уэллса в коляске, сидячим, не чувствующим ног. Он видел его разбитым в глазах других, совершившим ошибку, безжалостно отброшенным обществом, как смятый листок бумаги, на котором оказались неверные чертежи будущего. Но для него Уэллс по-прежнему оставался даже не кумиром, а кем-то настолько бесконечно более взрослым, умным, недосягаемым, на кого он привык добровольно смотреть снизу вверх (пускай физически дело и обстояло наоборот), что одну вещь он осознавал хорошо: ноги – это ерунда. Ноги – это не главное, что бы там ни считали люди, запертые в клетках своих покровительственных взглядов на инвалидов. Казалось бы, все эти мысли о прикованном к креслу Эобарде Тоуне, прятавшемся за чужим лицом, могли бы помочь; но, если честно, не помогает это никак. Поэтому Барри не смотрит на вошедшего. Уэллс присаживается на край больничной койки, и та мягко скрипит под его весом, плавно перенесенным со ступней – он движется мягко, как большая, пусть и очень недовольная кошка. Он садится вполоборота и без малейших колебаний накрывает его ладонь, беспомощно лежащую поверх белого одеяла, бесполезную и тяжелую, своей, не обращая на этот жест никакого внимания. Никак не обозначая его важности; потому что на их руки он не смотрит, он смотрит Барри в лицо, и тот не выдерживает первым, и отводит взгляд, отворачивает голову, словно мечтает утонуть в жесткой подушке. Он не может смотреть в это лицо, потому что почти физически ощущает, как в теле разливается знакомое чувство – чувство того, что ты подвел. Неважно кого; всех, неважно, неважно. Важно именно это – ты подвел. На этот раз он, в первую очередь, подвел именно Уэллса – Гарри? – а не себя, пусть в борьбе с Зумом и скрутились, сплелись тугим клубком его личные мотивы, пожирая друг друга за хвост. Но Уэллс был настолько сосредоточен на этом противостоянии, ему настолько откровенно был необходим успех, что было очевидно: это было чем-то личным, Барри был его оружием и Барри не справился. Уэллс слегка сжимает его пальцы, заставляя посмотреть на себя. - Эй, - тихо говорит он, и Барри хочется зажмуриться, потому что когда Уэллс говорит так тихо, то его чуть хрипловатый голос кажется таким бесконечно усталым, что чувство вины начинает словно затачивать само себя. – Не вини себя, - говорит он, но легче от этих слов не становится. Особенно от осознания того факта, что, кажется, он говорит их искренне. Уэллс какое-то время молчит, разглядывая складки на одеяле. И только пару мучительных мгновений спустя, облизав пересохшие губы, говорит: - Я слишком торопил тебя. Это было безрассудством. - Я согласился в этом участвовать, - упрямо возражает Барри, мгновенно вскидываясь, и теперь уже сам настойчиво глядит собеседнику в глаза. – И теперь расплачиваюсь за это. За то что поверил, что быть героем легко, что это все – как игра, где ты всегда побеждаешь. - Это не игра, - соглашается Уэллс, и выражение лица у него странное; по крайней мере, для Барри, который не знает, кого держит в подземелье Зум – по-настоящему, а не по правилам игр. – Но ты все равно справишься. Барри бы хотелось иметь такую же уверенность. Или хотя бы уверенность в том, что к нему вернутся ноги, не говоря уж об остальном. Но у Барри нет ничего, и он понимает, что как только Гарри встанет и уйдет, больше никто не будет отделять его от пучины рефлексии. По крайней мере, он думает так до тех пор, пока Уэллс вдруг не подается вперед, склоняясь к нему – и все еще не отпуская его руки – так что их лица разделяет всего пара сантиметров. Глаза у Уэллса, не носящего очки, совершенно нечитаемые, но очень яркие. Барри открывает рот, всерьез собираясь сказать что-нибудь – наверняка что-нибудь идиотское, вроде «Извините, но у меня уже есть Пэтти» - но не успевает. Уэллс подается еще немного вперед и коротко целует его. В лоб. Когда тот встает и уходит, Барри все еще лежит, пытаясь разобраться в хитросплетениях собственных чувств, основу которых составляют облегчение и, отчего-то, жгучее, почти обиженное разочарование. И Барри совсем не рад, что теперь у него сколько угодно свободного времени, чтобы подумать об этом.