facial recognition

Барри любит Айрис. Всё еще любит; конечно, он всё еще ее любит, потому что как ты можешь не любить человека, с которым прожил половину жизни, пусть всего лишь своей смешной и короткой жизни? любовь к которому проросла в тебя так же крепко за эти годы, как врастают в землю корни? Но теперь он с этой любовью просто живет как с частью себя, она его больше не мучит. Кажется, он любит Пэтти – очень честно и просто, потому что она улыбается и смеется так, что он не может не улыбаться в ответ, и эта простота подкупает Барри. Барри бы, наверное, задался вопросом, как же можно любить двух человек разом – задался бы, будь все так просто. Потому что в этой сомнительной системе уравнений есть еще и третья переменная, которая превращает систему в не имеющую решения. Вернее, имеющую бесконечное множество решений. И ни одно из них Барри не нравится. Доктор Уэллс смотрит Барри в глаза и говорит, что верит в него, и больше не говорит ничего; доктор Уэллс единственный не отводит взгляда от его беспомощных ног и не ведет себя с ним как с фарфоровым – не потому что у него нет сердца, а потому что каким-то образом понимает, насколько это необходимо Барри, чтобы на него не смотрели с жалостью; доктор Уэллс гоняет его до изнеможения, пока Барри восстанавливается, и в конце каждого очередного дня просто коротко хлопает по плечу, прежде чем уйти. Барри стоит, ощущая призрачное тепло ладони, и это, кажется, последняя вещь в мире, которую бы ему хотелось ощущать. Это хуже боли и разочарования, потому что это самая ужасная в мире вещь – это неизвестность. Барри подвешен в ней, потому что совершенно не понимает, что же он чувствует и чувствует ли он что-то вообще. Барри так устает от этой неизвестности – от этого всего; от мира, где у него есть Пэтти, но думает он в итоге о человеке, носящем то же лицо, что и убийца его матери (и хочет думать о нем, пора это признать, Барри) – он так устает от неизвестности, что в какой-то момент решает больше не думать. Ни о чем. Барри решает действовать, потому что все его умозаключения и воздушные замки из шатких логических конструкций ему осточертели. Он больше не может брать очередное «допустим» и выстраивать от него следующее безупречное доказательство в пользу того, что доктор Харрисон Уэллс его совсем не интересует. Не потому что здравый смысл исчерпал себя, а потому что Барри знает: каким бы рациональным доказательство ни выглядело, это не поможет. Мысли его невольно соскальзывают в одну и ту же сторону, и он вспоминает и эти дурацкие очки, и этот глупый поцелуй в лоб, и все что ему остается – злиться, в том числе на себя, за то, что он не может даже решить на кого он, в итоге, зол: на себя ли, на него ли, на ситуацию ли в целом. Что из себя представляет Гарри, и что он сам такое для Гарри – это он понимает еще более смутно. Когда к Барри, наконец, возвращается скорость, он решает действовать. В знак того, что Флэш снова на страже городского покоя, и того, что сам он в полном порядке, он проносится вокруг собравшихся, прежде чем отправиться на улицы города; Циско улыбается, снова почувствовав этот торопливый ветер на своем лице, и счастливо отводит смуглой рукой попавшие в рот пряди волос. Все вокруг довольно переглядываются, и только доктор Уэллс задумчиво потирает подбородок, потому что дуновение ветра на его лице в этот раз было куда сильнее обычного. Он не уверен, что ему не померещилось произошедшее (Барри все же действительно очень, очень быстр), но он все же улыбается себе под нос, потому что почти уверен в собственных догадках. Барри же, мчащийся на место очередного преступления, зол на себя больше обычного, потому что идея поцеловать Уэллса незаметно для всех (в том числе – для него самого) больше не кажется ему такой уж блестящей; честно говоря, она вообще ему кажется одной из самых идиотских идей, что его посещали. Потому что Барри так ничего и не понял – кроме, разве очевидного факта, что вопрос требует более детального рассмотрения. И того, что у доктора Уэллса сухие и теплые губы – даже во время такого смазанного прикосновения. Барри бежит так быстро, как может, чтобы отвлечься, и чувствует ветер на лице, чувствует клокочущее в нем раздражение, которое ему некуда выплеснуть, чувствует, что разгоняется до такой степени, что входит в резонанс со всем миром. Барри стискивает зубы и вбегает в стену, чтобы зло промчаться через нее насквозь. Доктор Уэллс в лаборатории следит за его перемещениями на мониторе и только тихонько качает головой. Барри еще не знает, но вечером этого же дня, когда он доставит очередного мета-человека в Старлабс, доктор Уэллс посмотрит на него с этой своей непобедимой усмешкой, и скажет ему, что Барри может так не торопиться, что у них еще вполне есть время. Все в лаборатории дружно кивают на этих словах, потому что это звучит правильно – в конце концов, доктор Зум подарил им передышку, за которую Барри должен спокойно, без надрыва реабилитироваться. Но сердце Барри падает камнем, потому что на этих словах доктор Уэллс, подпирающий подбородок ладонью, принимается рассеянно барабанить пальцами по губам; потому что в ясном, напряженном взгляде доктора Уэллса читается: я знаю, что ты сделал сегодня утром. И вся предыдущая фраза в этом неозвученном контексте звучит совсем иначе и, конечно, не без издевки. - Не забудь потом поделиться со мной результатами самонаблюдений, - чуть позже добавляет Уэллс ему вдогонку, когда Барри уже набрасывает куртку перед выходом. Кейтлин и Циско переглядываются и пожимают плечами – мало ли, что их там интересует в процессе реабилитации. Барри – самый быстрый человек на Земле, но в такой момент ему хочется спрятаться и пару недель не появляться в лаборатории.