Баррикады

Тецуя выдохнул и проснулся, несколько раз моргнул, все так же продолжая видеть лишь темноту. Внутренние часы подсказывали, что сейчас около четырех утра, впрочем, как обычно. Он сглотнул, пытаясь прогнать остатки сна и навязчивые картинки перед глазами. Осторожно убрал руку Сейджуро со своего бока и такими же аккуратными движениями сначала сел на кровати, затем поставил ноги на холодный гладкий паркет и только после этого встал сам. Протянул руку вперед и сделал два несмелых шага — после сна всегда сложно сориентироваться сразу. Он вздрогнул, когда коснулся ладонью чуть шероховатой поверхности стены, тихо выдохнул и двинулся по ней дальше, вперед, совсем не спеша. Вскоре наткнулся на дверной косяк, который немного выпирал, в отличие от остальной поверхности стены, а потом провел другой рукой рядом, точно убеждаясь, что дверь в спальню открыта. Он шагнул в дверной проем и этой же рукой начал вести по другой стене, более гладкой, чем предыдущая — обои другие. Куроко чуть вздрогнул, когда стена закончилась, и протянул вперед правую руку, осторожно шагая по временами скрипящему паркету. Ожидаемо рука врезалась в кожаную обивку дивана, но Тецуя все равно немного разозлился на себя, когда вздрогнул от прикосновения к мебели. Остановился, тихо вздохнул, пытаясь унять вдруг быстро забившееся сердце, и прислушался к звукам в квартире: на кухне размеренно тикали часы; Сейджуро завозился на кровати, все-таки проснувшись; какие-то звуки доносились с улицы — видимо, балкон был открыт. Последнюю догадку подтвердил сквозняк, неприятно лизнувший Куроко по оголенным ступням. Он выдохнул и двинулся дальше, ведя ладонью по неровной поверхности спинки дивана. По мере продвижения к кухне звук тикающих часов становился все четче и четче, а когда диван закончился и Тецуя вновь вытянул вперед руку, ожидая через определенное количество шагов наткнуться на стену, на улице кто-то громко посигналил. Он остановился на середине пути, зябко поежился, оттянув низ и без того растянутой футболки, и, вытянув руку вперед, пошел дальше, вслушиваясь в собственные тихие шаги. Куроко сразу наткнулся на дверной косяк и вошел на кухню — паркет сменился ворсистым ковром. На кухне Тецуя всегда старался ориентироваться без помощи рук: пространство казалось относительно небольшим, всегда можно было наткнуться на стол, стул, стойку или тот же кухонный шкаф; потому-то Куроко не боялся растеряться. Часы тикали очень громко, почти оглушающе, Тецуя закусил нижнюю губу и пошел дальше, вперед, через несколько шагов отвел левую руку в сторону и ожидаемо коснулся гладкой поверхности стойки. Проведя ладонью по столешнице, он пошел дальше и вскоре уперся в кухонный шкаф. Справа — холодильник, это Куроко знал и лишний раз подтвердил свои знания тем, что, проводя обеими ладонями по холодной поверхности кухонного шкафа, уперся в нечто высокое, гладкое и гудящее. Тецуя фыркнул и протянул руку вперед, случайно чуть не столкнув наполовину полную — если судить по тяжести — бутылку воды. Пол-литровая, и без того достаточно легкая, а тут она и еще заполнена водой не полностью. Тецуя взял бутылку в руки и очертил пальцем ребристый пластик, открыл крышку, невольно вслушиваясь в резкие звуки, поднес горлышко к носу, пытаясь уловить какой-либо запах (хоть эта вода здесь и стояла точно для него, мало ли, а вообще надо бы поставить ее рядом с кроватью), и только потом приложился губами к горлышку. Свежая негазированная вода приятно холодила стенки пищевода, Тецуя четко ощутил, как она прошла вниз, до желудка. Закрыл бутылку и развернулся обратно, отталкиваясь от кухонного шкафа, вновь скользнул ладонью по стойке и пошел дальше, через несколько шагов ожидаемо утыкаясь в стул. Отодвинул его достаточно шумно (для себя, естественно, учитывая то, что стул стоял на ковре), сел на мягкую обивку, с глухим звуком поставил бутылку рядом на стол и откинулся на спинку стула. Моргнул много-много раз и увидел в темноте фиолетовые всполохи, которые исчезли так же быстро, как и появились. Тецуя улыбнулся, пытаясь уследить за ними, но они постоянно убегали, не давая сконцентрироваться на себе. Для Тецуи эти всполохи перед закрытыми глазами значили многое, ведь четыре года назад он даже и подумать не мог, что сможет увидеть хотя бы что-то, кроме темноты. Он снова прислушался к звукам в квартире и теперь услышал тихие шаги по паркету в гостиной — это Сейджуро проснулся. Шаги становились все ближе, а после почти стихли — Акаши ступил на ковер на кухне. — В последний раз ты так просыпался… почти неделю назад. Голос у Сейджуро хриплый ото сна, тихий. Но красивый, тягучий, Тецуя улыбнулся, чуть повернув голову в его сторону. Поток воздуха чуть изменился, и даже стало теплее — значит, Сейджуро подошел ближе к Тецуе и встал рядом с ним. Куроко слышал, как Акаши отодвинул соседний стул и сел на него, затем — как он взял со стола бутылку, открыл ее и сделал несколько глотков воды. — Не подскажешь время? — попросил он, а Сейджуро поставил почти пустую бутылку на стол, тихо отвечая: — Половина четвертого. Тецуя слегка свел брови к переносице и скрестил руки на груди, будто обнимая себя. Он чувствовал, как холод с балкона (хоть и на улице стояла довольно жаркая весна) касался его босых ступней, и отвел голову в сторону, при этом моргнув. Все еще темно. — Что приснилось? — в голосе Сейджуро скользили нотки интереса, Тецуя знал, что сейчас он смотрел прямо в ничего не выражающие глаза. — Мне приснился Кагами-кун, — тихо ответил он, опуская самую дорогую сердцу картинку, стоящую перед глазами, начиная с неважного. — Его свадьба в Америке рядом с Ниагарским водопадом. Невеста… с яркими крашеными волосами. Красивая, острые черты лица… но имени я не запомнил. Мне снился Нигоу, — он слегка улыбнулся, вспоминая щенка хаски, — будто бы он уже совсем большой и взрослый. Наверное, так оно и есть. Он замолчал и чуть опустил голову, взгляд его невидящих глаз должен был упереться в столешницу. — Только это? — По голосу Тецуя сказал бы, что Сейджуро улыбался, а по тихому шуму с его стороны — что он съехал спиной по стулу. Куроко чуть надул губы, а потом прикусил нижнюю и снова нахмурился. Ему не хотелось говорить о самой замечательной картинке, что до сих пор стоит перед его глазами, но Акаши уже понимал, что тот недоговаривал. — Мне снился ты, — и сразу же мотнул головой в сторону, начиная легко улыбаться. — Один из твоих образов. Тебе восемнадцать, и ты очень красиво улыбаешься. У тебя все такая же улыбка? Словно идущая из самого сердца? Сейджуро молчал с мгновение и, если Тецуе не показалось, задержал дыхание. На жалкие доли секунды, но все же… — Наверное, да, — немного подавленно выдал он, и Тецуя понял, что об этом не стоило говорить. Это все еще больно, но не так, как четыре года назад. Просто Куроко жил и общался с человеком, которого уже давно не видел. Все, что у него есть, — лишь образы, воспоминания. А еще сны, после которых Тецуя часто не мог вновь заснуть. Картинки слишком живые и красочные, даже после того как Тецуя просыпался, они не выходили из головы и все стояли перед глазами. Из-за них что-то тянуло в груди и становилось по-грустному радостно. Очень противоречивое чувство. — А ты… — Тецуя запнулся, но, собравшись, все же продолжил: — Ты сильно изменился? — Даже не знаю, — хмыкнув, сразу же ответил он. Куроко слышал, как Акаши елозил ногами по ковру. — Может, немного подрос. — Ты этим гордишься, я подозреваю? — Тецуя улыбнулся, представляя себе повзрослевшего Сейджуро. Он должен быть все таким же красивым, его взгляд — все таким же проницательным, а улыбка — ласковой. Куроко, вероятно, и сам вырос, но Акаши всегда был выше на какие-то ничтожные сантиметры. — Да, это чувство распирает меня, — с еле заметным сарказмом ответил он, а Куроко начал улыбаться совсем грустно, опустил голову ниже и поникшим голосом произнес: — Я хочу тебя увидеть. Акаши наверняка вздрогнул, а Куроко лишь чуть приподнял голову и огладил ладонями оголенную кожу на руках — короткие волоски вздыбились, а сама кожа покрылась мурашками. — Тецуя, — почти прошептал Сейджуро, — твое лечение длится всего лишь год… — Да, я знаю, — оборвал его Куроко, нахмурив брови, — ничего не говори. Лечением это можно было назвать с натяжкой, но так было проще ориентироваться. Акаши уже год возил Куроко в одну клинику, где за бешеные деньги всем слепым обещали вернуть зрение. В особенности именно тем слепым, которые стали такими из-за повреждений головного мозга. Тецуе просто надевали на голову огромную шумную штуку на десять минут каждый день, и она стимулировала мозг какими-то короткими волнами. Вообще, если честно, прогресс был — фиолетовые всполохи. А еще — но это редко — днем, когда Тецуя стоял с открытыми глазами, он мог видеть светлую пелену, и каждый раз, когда он в нее вглядывался, ему казалось, что она сейчас расступится, и он сможет видеть. Разумеется, этого не происходило, но ничто не мешало ему мечтать, так? Куроко надеялся. Жил, теплил в своем сердце крошечную надежду на то, что он сможет видеть. Знал, что были еще люди, которые тоже ждали и надеялись, и Акаши был на первом месте среди них. Для Тецуи, конечно. Сейджуро всегда стоял на первом месте для него. Никого дороже и ближе, кроме родителей, у него не было. За четыре года произошло много чего, и часто это были отнюдь не хорошие вещи, которые хотелось бы вспоминать. Особенно первые два года, когда творилась самая настоящая вакханалия. — Тецуя, — мягко позвал его Сейджуро, и он чуть мотнул головой, прогоняя внезапно нахлынувшие мысли, — пошли спать? Тецуя вздохнул, вслушался в звуки в квартире: Акаши размеренно и глубоко дышал, часы громко тикали, с улицы из-за открытого балкона было слышно, как часто проезжали машины. В четыре утра-то? Ну да. Они все еще находились в Токио. — Пошли, — ответил Тецуя и осторожно встал из-за стола, с шумом отодвигая стул. Сейджуро, по звукам, проделал те же действия. Тецуя вздрогнул, когда его ладонь взяла другая, более теплая. У Куроко ладони уже давно не ледяные, но Акаши… всегда был теплее. Он потянул его за собой совсем ненавязчиво, и Тецуя шел, слушая, как удалялось тиканье часов, как приближались звуки сигналящих машин на улице, чувствуя, как ковер под ногами сменялся прохладным паркетом. Когда они остановились, Сейджуро уже собирался отпустить его ладонь, но Тецуя сжал крепче, а Акаши, вероятно, приподнял брови в немом вопросе. Куроко провел по чуть шелушащейся тыльной стороне его ладони пальцами, затем огладил и внутреннюю сторону — она немного грубая, ближе к пальцам есть мозоли — небольшие и вряд ли болезненные. Подушечки пальцев тоже грубые, зато сами пальцы длинные и, как Куроко помнил, очень красивые. И для него они мягкие. Тецуя отпустил его ладонь и легко улыбнулся, чувствуя в груди какую-то странную, щемящую тоску, а Сейджуро мягко поцеловал его в лоб, и это принесло такой трепет, что Куроко невольно растянул губы в еще более широкой улыбке. Акаши чуть подтолкнул Тецую к кровати — а к чему еще? — и словно исчез, а Тецуя сел на ней и слушал, как чуть скрипел паркет под ногами Сейджуро, а после почувствовал, как слегка прогнулся матрас под его весом. Куроко тихо и осторожно выдохнул и, не дожидаясь, пока Акаши попросит его, сам лег на кровати ближе к другой половине, слушал, как Сейджуро расправлял сбившееся одеяло и укрывал их обоих. Буквально через несколько секунд Тецую обняли и прижали к себе, стало совсем тепло и уютно, он обнял Акаши в ответ, утыкаясь носом куда-то в плечо. Сейчас наверняка наступал рассвет, и Сейджуро будет тяжело заснуть из-за этого, но ему уже не в первой. Куроко было неловко из-за своих утренних подъемов, ведь без объятий Акаши он уже заснуть не мог. Сейджуро оказался лучше всех успокоительных и снотворных, его осторожные поглаживания по спине приносили лишь приятные чувства, заставляли расслабиться и спокойно поспать еще несколько часов. Нормальное утро у них началось только около семи часов. Будильник постоянно спрашивал, смогут ли они спасти его злодейскую душу, на что Акаши только со вздохом вырубал его и точно засовывал орущий телефон куда подальше — под подушку, например, — а Куроко кутался в одеяло и отворачивался от Сейджуро. Тот какое-то время возился на кровати, а потом развернулся к Куроко и сухими губами поцеловал его в заднюю часть шеи. Тецуя был как следует закутан в одеяло, но Акаши все равно чуть приподнял его со своей стороны и скользнул теплой ладонью по худым бедрам, обтянутым пижамными штанами, потом выше, задирая футболку и ведя по горячей от сна под теплым одеялом коже. Куроко все это время слегка улыбался, пока еще плохо понимая, чего хотел Сейджуро. Тот, проведя ладонью по чуть подрагивающему животу, спустился ниже, медленно приподнимая пальцами резинку штанов. Тецуя мгновенно отошел от сна и хрипло и почти просяще прошептал: — Сейджуро… Губы Акаши касались его шеи, и Куроко четко чувствовал, как он растянул их в широкой улыбке. — Доброе утро, — тихо сказал он и чуть прикусил зубами его кожу, вызывая мурашки по всему телу и заставляя проглотить первый стон. — Что ты делаешь? — еще осмысленнее спросил Тецуя, останавливая руку Акаши, которая уже почти полностью была в его штанах. Куроко лег на спину, уходя от приятных прикосновений губ Сейджуро к своей шее, и его рука вдруг исчезла. Вместе с одеялом, которым был полностью укрыт Тецуя. Он улыбнулся и коротко и тихо рассмеялся, когда почувствовал, как Акаши устроился на его бедрах и теперь слегка грубо, почти кусая, целовал ключицы Куроко. — Нетрудно догадаться, — Куроко показалось, что Акаши говорит с улыбкой, и он ладонями провел по оголенному торсу Сейджуро, позволяя тому позже стянуть с себя все вещи и устроиться между своих ног. У Тецуи полностью сбилось дыхание, он откинул голову, разрешая Акаши целовать такую чувствительную шею, и отдался будоражащим прикосновениям, впоследствии уже позволяя Сейджуро делать все, что он захочет. Позже, в ванной комнате, Куроко уселся в пенной ванне и пытался отойти от утреннего секса, к которому Акаши толкает — ну, не то чтобы толкает — его не так уж и часто. Тецуя упирался руками в бортики ванны, ладонями гладил свое лицо, иногда протирая и надавливая на прикрытые веками глаза, и слушал, как в душевой кабинке плещется Сейджуро. Куроко думал о том, что, если честно, он бы хотел сегодня остаться дома и никуда не выходить. Однако каждый день, даже в выходные, его ждали в клинике, а Акаши нужно было в университет — хорошо, что лишь по будням. Тецуя ухмыльнулся, открывая глаза и начиная делать круговые движения глазами — этакая гимнастика для того, чтобы они не начали косить. Сейджуро перестал шуметь водой, и через пару секунд Куроко услышал, что открылись дверцы душевой кабинки. Он прислушался к тому, как Акаши начал вытираться полотенцем, а затем услышал, что тот подошел ближе к ванне. — Тебе надо сегодня в реабилитационный центр? — поинтересовался Сейджуро, отходя в другую сторону — либо к раковине, либо к шкафчикам. — Да, вчера вечером позвонили и попросили подъехать, — ответил он, прикрывая глаза и кладя голову на свои руки. — Тогда, ради бога, вызови после клиники водителя, потому что я не смогу заехать за тобой. Куроко нахмурился, потому что услышал в голосе Акаши нотки раздражения. — Зачем мне водитель? Я могу доехать и на автобусе, — начал ломаться он, приподнимая голову, а потом отплыл в другой конец ванны, кладя затылок на прохладный бортик. — Я знаю, как ты ездишь на автобусе, — со вздохом произнес Сейджуро, случайно (или нет) громко хлопнув шкафчиком. — Пожалуйста, вызови водителя, не заставляй меня переживать. — Ладненько, — согласился Тецуя, на самом деле совсем не собираясь вызывать водителя. Его не пугали общественные автобусы, в конце концов, большинство людей в Токио были очень отзывчивыми: всегда подсказывали номер автобуса, могли посадить на него, даже сказать, какой автобус куда ехал, если сами знали. В автобусе ему зачастую уступали место, а уж на какой остановке выходить, он мог сориентироваться — электронный голос в салоне всегда объявлял их названия. Еще позже, за завтраком и последующими сборами, Акаши умудрились позвонить около десяти раз. Где-то после пятого Куроко участливо предложил отключить телефон до прихода в университет, но Сейджуро говорил, что звонки были действительно важные, хоть и жутко его бесили. С возрастом Акаши стал страшно занятым: мог задерживаться на работе по делам компании часов до десяти вечера, хотя он пока что только получал высшее образование и в основном его учеба заканчивалась где-то в четыре-пять; часто висел на телефоне по полчаса, принимал каких-то супер важных гостей и старался из-за всего этого не раздражаться, но иногда нервы все-таки сдавали. В таких случаях на помощь всегда приходил Куроко — говорил приятные, успокаивающие вещи, заваривал травяной чай и часто делал расслабляющий массаж. Правда, утром особо массаж-то не поделаешь. Вообще, Тецуя успел пройти курсы по массажу, так что знал много его разновидностей и постоянно практиковался на Акаши. Слепой специалист оказался мастером своего дела — по крайней мере, Сейджуро отмечал, что у Куроко действительно очень хорошо получалось. Акаши предлагал ему начать принимать клиентов, обещал, что все устроит, если Тецуя будет согласен, но он только качал головой и говорил, что делать деньги на этом не хочет. Ему хватало музыки. Да, если заводить разговор о музыке, то можно сказать только одно — Куроко рубил на ней бабло только так. Ну, хотя бы потому, что слепой, который писал музыку и играл на рояле так, будто был рожден только для этого, уже заслуживал пристального внимания. — Сейджуро, ты уверен, что все нормально? — в очередной раз спросил Тецуя, будучи уже обутым опираясь на стенку в прихожей. Со стороны спальни доносилось непонятное копошение, и Куроко поморщился, потому что понять, чем занимался Акаши, не мог. — Сейджуро? Он вздохнул, взял специальную трость в обе руки и начал переступать с ноги на ногу. Минусов у слепоты было просто ужасающее количество, и один из них — Куроко даже спустя четыре года не мог различать некоторые звуки. Например, сейчас он четко слышал, что Акаши чем-то шумел, а чем — ну хоть убей не мог понять. Акаши разговаривал с кем-то по телефону и с этим «кем-то» неплохо так поссорился, затем отправил Куроко одеваться и готовиться к выходу, ничего толком не объяснив. Тецуя изнутри прикусил нижнюю губу, думая о том, что, наверное, потом Сейджуро лучше не злить и все-таки вызвать водителя после клиники. В конце концов, трепать ему нервы хотя бы своей безответственностью сильно не хотелось. — Все нормально. — Куроко вздрогнул, потому что даже не услышал, как Акаши подошел к нему и начал обуваться. Еще минус — когда Тецуя задумывался, он переставал слышать все в округе, и на самом деле это было жутко неудобно. — После учебы я заеду домой, а потом в офис ненадолго. Надо кое-что уладить. Голос ровный, но с нотками стали — понятно, что Акаши только что был слегка зол. Тецуя прищурился, появилось желание спросить Сейджуро, что случилось, но тот, как и всегда, не будет рассказывать, если не захочет. — Очки забыл. — Куроко снова ушел в свои мысли и после слов Акаши с силой поджал губы, а затем слегка вытянул вперед свою левую руку, чтобы Сейджуро вложил в ладонь солнечные очки. Тецуя почувствовал кожей холод металлической части очков и в следующую секунду водрузил их на нос. — Телефон взял? — Ну, его я точно никогда не забываю, — хмыкнул Тецуя, слыша, как Акаши открыл входную дверь, а затем чувствуя, как он взял его под руку и потянул за порог. *** — Сегодня на улице дикое пекло, ты уже заметил. Куроко угукнул, отстегивая ремень безопасности и цепляясь за ручку двери машины. — Поэтому я надеюсь на твое благоразумие. Акаши тоже щелкнул ремнем и вышел из машины, хлопая дверью. У Куроко немного дернулся глаз — Сейджуро точно кто-то жутко разозлил, раз он до сих пор не может отойти. Они даже в машине ехали в гордой тишине. Так это оставлять было нельзя — может, у Акаши действительно что-то случилось. Дверь со стороны Куроко открылась, и он начал осторожно выходить из машины, принимая помощь Акаши. На улице была страшная жара, Куроко даже казалось, что стоял далеко не май, а какой-нибудь июль с его ужасным разогретым солнцем до двадцати пяти градусов воздухом. Припарковался Акаши неудачно — пришлось какое-то время идти до клиники по неровной брусчатке; Куроко тяжело вздыхал, когда Сейджуро тянул его к себе, чтобы он случайно не навернулся. Трость только мешалась в это время. — Слушай, — позвал его Тецуя, когда они уже приблизительно подходили к клинике, — тебя будто с утра пораньше разозлили. Ты чего такой грозовой? — Просто так, — ровно ответил Акаши, на что Куроко тяжело вздохнул. Вечно из него надо все клешнями вытаскивать. — Просто так даже мухи ты-сам-знаешь-что, — выдал Тецуя, чуть потянув Акаши на себя, когда почувствовал, что они уже точно находились на территории клиники. — Скажи, а то я буду переживать. — Просто люди идиоты, и это меня злит, — раздраженно сказал он, остановившись. Куроко нахмурился, но этого вроде как не должно быть видно за громадными темными очками. — Давай ты не будешь злиться по пустякам, а то тебе никаких нервов на жизнь не хватит, — Куроко своей ладонью мягко поднялся по руке Акаши к его плечу, чуть сжав хлопковую ткань рубашки. Сейджуро как-то устало вздохнул — и это еще только день начался, что же вечером будет… — Наору на всех и остыну, так что не нужно переживать, — с толикой смеха в голосе сказал Акаши, снова утягивая Куроко за собой. — Тецуя, если я узнаю, что ты не вызвал водителя… — Понял тебя, — перебил его Тецуя, сам начиная тянуть Сейджуро предположительно в сторону входа в здание. Тот лишь засмеялся и сказал, что Куроко немного потерялся в пространстве, и повел его в противоположном направлении. Акаши оставил его на стойке регистратуры клиники, попрощался, еще раз пригрозил расправой в случае, если Тецуя окажется достаточно смелым для поездки на автобусе, и сам уехал. Милая по голосу медсестра подхватила Куроко под руку и повела по известному маршруту — за год Тецуя так выучил его, что мог бы даже нарисовать карту. Далее не было ничего интересного — его усадили на довольно мягкий стул, сняли с лица очки и надели ту самую гудящую штуковину на голову. Куроко примерно представлял, как она могла выглядеть, потому что в свое время смотрел много фантастических фильмов. Через десять минут нисколько не давящего на барабанные перепонки шума штуку с его головы сняли, а очки снова вручили в руки. — Есть ли какие-нибудь изменения, Куроко-сан? — интересовался врач при клинике. Шарлатан или нет — непонятно, но он хотя бы делал вид, что ему действительно интересно, был ли прогресс. Тецуя лишь неопределенно передернул плечами: — Пока сложно сказать, — почему-то он решил умолчать про появившиеся яркие всполохи перед глазами. — Возможно, дальше видно будет. И сам улыбнулся фразе, которую сказал. Иронии над собой ему было не занимать, и, пока он еще мог относиться к себе именно так, можно было точно сказать, что Тецуя не пропадет по жизни. В помещении возле стойки регистрации Куроко набрал номер водителя и терпеливо принялся ждать его на мягком кресле. Ожидание не превращалось для Тецуи в пытку, как это было раньше, ведь он научился использовать то время, которое мог бы просто потратить на самокопание и плохие мысли. Куроко теперь редко думал о плохом. Вероятно, отчасти потому, что у него не было возможности для подобных мыслей, ведь в основном он постоянно чем-то занимался. Встречался с друзьями, писал музыку, путешествовал, занимался спортом, сочинял стихи, которые можно было бы наложить на ту самую написанную им музыку. Он проводил много времени на свежем воздухе, отказался от плохих привычек, познакомился с хорошими людьми, гулял с родителями раз в неделю, не забивал голову всякой ерундой. Его жизнь шла размеренно и была довольно яркой; Тецуя яркости не видел, но прекрасно ее чувствовал. Его родителям пришлось принять тот факт, что их сын полюбил мужчину и что родных внуков они вряд ли дождутся. Даже папа смягчился спустя какое-то время после того, как узнал, в каких отношениях Тецуя состоял с Сейджуро. В конце концов, они были очень благодарны Акаши, который ни в коем случае даже не думал о том, чтобы отказаться от Куроко. Сейджуро стал его путеводной звездой, света которой он не видел, но ощущал так, как не ощущал припекающее макушку солнце. Акаши ни на секунду не переставал верить в Тецую, в любом его начинании всегда подбадривал, постоянно говорил о том, что все обязательно наладится. Что «хорошо» придет и в их совместную жизнь, которую Сейджуро когда-то так отчаянно представлял. Вряд ли, конечно, он думал именно о такой жизни, но… за все то время, что они провели вместе после того, как Тецуя ослеп, Акаши никогда не говорил о том, что его что-то не устраивало. Чаще об этом говорил Куроко, потому что первый год у него жутко шалили нервы, а потом и вовсе случился срыв. И даже после этого Сейджуро все равно был рядом, помог ему, потерявшему — или никогда не имевшему — контроль над своей жизнью, обрести его. Акаши Сейджуро был удивительным человеком, он все еще продолжал поражать и восхищать Куроко своими поступками, действиями, словами. Тецуя очень ценил его, в своих мыслях превозносил и молился — хоть и не умел, — чтобы у Сейджуро всегда все было хорошо. Господи, как же сильно он его полюбил. К сожалению, за ним пришел водитель, и сейчас он поедет в реабилитационный центр, где ему придется думать о действительно плохих вещах. Реабилитационный центр (стоило в начале добавить слово «детский») — место, в котором слепых и плохо видящих детей, которые в скором времени лишатся зрения, обучали основам шрифта Брайля, а также многим другим вещам, которые им будет полезно знать по жизни. Куроко любил детей — и оттого ему было больно. Он долго готовился к тому, чтобы работать с ними — изучал психологию, проходил специальные курсы, учился разговаривать, чтобы никак не задеть и не обидеть. Не ущемить. Акаши говорил, что в нем скрывался талант, ведь для такого нужно иметь огромную выдержку и просто гигантское терпение. Куроко всегда пытался отключаться на занятиях с детьми — но никогда не получалось. На все два часа, которые он проводил с немногочисленной группой детей до пятнадцати лет, в его груди будто поселялась вселенская тоска; все два часа он испытывал чувство невосполнимой потери. Дети, несмотря на инвалидность, были активными, шумными, заводными — их легко было чем-либо увлечь, чему-то научить. Однако не все были такими легкими на подъем — дети постарше, например, всегда относились к нему с настороженностью и недоверием. Куроко искал к ним подход, точки соприкосновения — и всегда находил. И неважно, что ему перед этим приходилось испытать — боль, тоска, разочарование, страх. Неважно, сколько времени это занимало, ведь итог всегда был один-единственный. И через два часа он выходил из реабилитационного центра выжатый как лимон. Другого сравнения можно было и не подбирать, потому что это максимально точно описывало его состояние. Он приезжал сюда не каждый день, а только тогда, когда ему звонили; также периодически устанавливали расписание учителей — Куроко был не единственным, кто занимался обучением детей. Но пока что расписания не было, поэтому Тецуя просто ждал от заведующего центром вечернего звонка. Также вчера вечером ему звонила мама Мисаки и интересовалась, сможет ли Куроко посмотреть за ней до вечера. Куроко было лишь в радость, тем более что после полудня на улицах Токио резко наладилась погода — не было того утреннего зноя, от которого, кажется, могли бы расплавиться ботинки. Они с Мисаки могут прогуляться по парку, который она так любила, и заодно пообедать. Следующей остановкой была школа. Обычная частная начальная школа — таких по Токио раскидано немало, здесь родители Мисаки не смогли бы отличиться, как они это любили делать. Уроки должны скоро закончиться, поэтому Тецуя попросил водителя припарковаться где-нибудь в тени и подождать. Мисаки знала, что за ней приедет Куроко; она также знала марку и госномера машины. Куроко в ожидании решил пока подумать над распорядком недели, которая только началась. Завтра у него назначен поход в кафе с друзьями, с которыми Тецуя познакомился еще на курсах массажа — очень хорошие ребята, грамотные, скоро окончат свои вузы и станут свободными людьми. Куроко чуть нахмурился, подумав об учебе в вузе — образование он обязательно получит, но чуть позже, когда его месячный доход от сочинения музыки достигнет той отметки, которую он сам себе установил. Послезавтра нужно обязательно встретиться с Кисе и пойти с ним гулять на набережную, если погода позволит, а также дописать композицию, которую он начал более месяца назад — вдохновение периодически шалило, так что Тецуя либо писал музыку в течение недели, либо в течение нескольких месяцев. Именно поэтому музыка не должна была стать его единственным доходом, ему нужно было найти что-то более стабильное, где вдохновение, настроение и обстановка вокруг не играли столь существенной роли. А еще на днях объявился Огивара Шигехиро — друг детства Тецуи. Огивара очень сильно удивился, когда узнал о судьбе Куроко, и предложил встретиться, и Тецуе предстояло подумать о том, как пройдет эта встреча спустя столько лет. О чем говорить, как говорить — об этом Куроко всегда думал заранее, стараясь планировать и, если что-то пойдет не так, улавливать атмосферу и настроение собеседника. Без зрения это было сложно сделать, но Тецуя учился у прекрасного учителя — Акаши. — Куроко-сан, — от мыслей его отвлек водитель, — Намэ Мисаки стоит у школьных ворот. — Спасибо, — Куроко услышал, как тот вышел из машины, чтобы открыть ему дверь. Водитель не только помог ему нормально выйти из машины, но и проводил к школьными воротам. Странно, что Мисаки сразу же не подбежала к ним, только увидев на периферии. Как Куроко понял, им пришлось подойти прямо впритык — детские крики, радостный смех и куча сбивчивых разговоров быстро заложили Тецуе уши, поэтому он даже ненадолго потерялся в пространстве. — Тецуя! — наконец радостно крикнула Мисаки. Ее высокий девичий голос врезался Куроко в уши, приводя в себя, и он заулыбался. Водитель отпустил его локоть и пожелал хорошего дня, а Мисаки сильно-сильно обняла его, и Тецуя ответил на это искренне объятие с той же улыбкой на губах. — Тебе не жарко? — Нисколько, милая. — За четыре года Мисаки выросла — что было логичным — и изменилась. И это тоже было не менее логичным. Ей исполнилось десять лет, она была взрослой, умной и самостоятельной девочкой — ну, так она сама о себе отзывалась. Да, скромности ей было точно не занимать, но за всеми этими словами, которыми она признавалась в любви самой себе, таилось кое-что грустное и злое. Ни для кого не было секретом, что детей-полукровок в японских школах очень часто задирали. Хоть Мисаки и училась в частной школе, хоть она и была в ней такая не одна — казалось бы, дети должны относиться к полукровкам лучше, если их много, — нападок все равно редко удавалось избежать. Она давала отпор, дружила только с такими же полукровками, как она, стоически терпела, если было нужно, — и никогда не жаловалась. Она могла лишь обронить слово по поводу того, что отношения с одноклассниками у нее не самые лучшие, но более ничего. — Спасибо, что встретил! Куда пойдем? — поинтересовалась она, взяв его за свободную ладонь. — Хочешь, зайдем куда-нибудь пообедать? — предложил Куроко, ожидая от замычавшей Мисаки ответа. — Или ты покушала? — Сегодня не удалось, — с непонятной грустью обронила она — Куроко надеялся, что ее обед не выбросили в окно. — Я знаю одно классное место! Понесешь мой рюкзак? Он такой тяжелый… Мисаки закинула ему на плечо ее действительно тяжелый рюкзак (тяжелый для маленькой девочки, конечно), и они неспешно двинулись туда, куда вела его Мисаки, держа за руку. — Как дела в школе? — спросил Куроко, поправляя рукой, в которой была трость, детский рюкзак на плече. Интересно, какого он у нее цвета? В младших классах детям разрешают самые разные расцветки. — Все хорошо. С одноклассниками так и не поладила. Все еще дружу с Тоору, Кентаро, Юу, Михо, Го. Они славные. Недавно Михо позвала меня в гости. Ее мама русская, она очень милая. У нее красивые волосы. — У тебя очень насыщенные будни, Мисаки, — улыбнулся Тецуя, послушав довольно быстрый рассказ Мисаки. — Мы давно не виделись, я даже не знаю, посещаешь ли ты какие-нибудь кружки. Кажется, Мисаки задумалась — стала идти медленнее, а также менее сильно сжимать ладонь Куроко. — Я хожу на каратэ и рисование, — выдала она и резко замолчала. А потом продолжила: — Каратэ мне очень нравится. Я люблю двигаться и вставать в стойку. А еще люблю пугать этой стойкой Тоору, — по голосу она заулыбалась. — Он постоянно думает, что я его ударю, и прячется за спиной Го. Но я своих не бью. Куроко коротко засмеялся. Понятно было, зачем родители Мисаки отдали ее на каратэ: чтобы в случае чего она могла обороняться от настойчивых и довольно жестоких детей. — Ты часто пишешь музыку? — спросила Мисаки, потянув Куроко на себя. — Подожди, сейчас будем переходить дорогу. Горит красный. — Часто. Каждый день, — Куроко начал ощущать, как ему печет голову. — Ты в панамке, надеюсь? — Ага. Она такая классная. Цветастая, — с воодушевлением ответила Мисаки. — А мне не нравится скрипка. Скучно это — играть. Но почему-то всех моих одноклассников заставляют играть на каком-нибудь инструменте. Куроко хмыкнул. Да, помнил он такую тенденцию в младших школах. Даже Аомине умел играть на пианино. Хорошо, что ему это не пригодилось по жизни, ведь в баскетбол он играл намного лучше. Надо бы созвониться с ним по скайпу, узнать, как дела. Не так давно они с Момои на постоянной основе перебрались в Америку, потому что Дайки поставил себе цель выбиться в игроки НБА. Тецуя улыбнулся — все еще надеялся, что они с Кагами не перегрызут друг другу глотки из-за конкуренции. Кажется, Тайга и Аомине стали лучше общаться, по крайней мере, так говорила Момои. Куроко вдруг вспомнил свой сон — Кагами бы точно рассказал ему про свадьбу и девушку. Хотя, может, он хотел скрыть это до определенного времени. — Не беспокойся, Мисаки, — произнес Куроко, когда она потянула его вперед. Движение ощущалось со всех сторон, поэтому Тецуя понял, что на переходе загорелся зеленый. — Это только на время начальной школы. Потерпи немного. — Терплю уж, куда деваться, — в ее ответе было столько же важности, сколько и безнадежности. Это тот этап, который всем надо пройти. Они довольно быстро дошли до места, о котором говорила Мисаки. Она сказала также, что раз в неделю вместе с семьей здесь ужинает, когда у родителей появлялось свободное время — это мог быть любой день, зависело от занятости и желания. Мисаки сразу же заказала себе огромную порцию жареной картошки и большую колу, а Тецуя ограничился милкшейком, благо продавались они на каждом углу. Мисаки чуть больше разговорилась, подняла тему работы родителей, говорила о друзьях, о прогулках с ними, о школе, снова легко коснулась темы задирания. Куроко мягко ей намекнул, что она в любом случае должна дать приставучим детям отпор, чтобы потом им было неповадно даже пальцем ее тронуть. Мисаки, получив одобрение от авторитетного для нее человека, приободрилась и сказала, что что-нибудь обязательно придумает. А потом они пошли в парк. Гуляли под тенью деревьев, Мисаки, довольная, носилась по детской площадке, охотно общаясь с другими детьми, которые в первую встречу обычно никогда не начинали разговор с нападок из-за того, что она — полукровка. Куроко тоже был доволен времяпрепровождением с Мисаки, это грело ему душу. Они хоть и давно не виделись, но раньше Куроко часто забирал ее со школы, еще когда она только-только начала в нее ходить; они вместе гуляли, а потом к ним присоединялся Акаши, и они, словно семья, продолжали хорошо проводить время. Куроко косых взглядов не боялся — как можно было бояться то, чего ты не видел? Да и, если честно, забил он на мнение окружающих. Если он хотел, он брал Акаши за руку на глазах у толпы, когда они гуляли. В конце концов, Япония процветала, и гомосексуальные отношения стали для нее обыденностью, японцы все чаще и чаще не обращали на такое внимания. И оно к лучшему. — Тецуя, там Тоору пришел со своими друзьями! — сообщила Мисаки, когда подбежала к нему, сидящему на скамейке под тенью деревьев. — Можно я с ними поиграю? — Можно, только не убегай далеко. Я буду здесь. — Мисаки прекрасно понимала, что убегать от слепого человека как минимум неуважительно с ее стороны, поэтому фыркнула, когда услышала наставление Тецуи. Она поблагодарила его и убежала, а Куроко почувствовал, как она подняла за собой легкий ветерок. Тецуя поудобнее устроился на скамейке и прижал к себе детский школьный рюкзак. На улице было так хорошо. Где-то будто бы рядом чирикали птицы, отовсюду лились разговоры и смех детей. Кто-то проходил мимо, кто-то пробегал мимо, но Куроко даже не обращал на это внимания, прислушиваясь к звукам природы. Вот осторожно подул ветер, мягко заставляя листву деревьев двигаться с ним в такт, птицы на секунду умолкли, чтобы защебетать с новой силой — громче, мелодичнее, где-то в траве застрекотал кузнечик, сначала тихо, потом громче. Где-то по деревьям и по дороге наверняка прыгали очаровательные белочки — пушистые, упитанные, заботливо откормленные посетителями парка. Тецуя почувствовал, что начал улыбаться. Ну а как тут не улыбнуться, если жизнь прекрасна? — Куроко-кун… Он услышал красивый женский голос, смутно знакомый. Он немного изменился за долгие годы, но Куроко помнил его, и мгновенно его сердце забилось быстрее, а перед глазами возникла четкая картинка — светлые волосы, загорелая кожа, голубые глаза… — Ёко-сан? Это ты? — он сказал это тихо, хоть и полностью был уверен, что это ее голос. Хоть и общался с ней всего лишь пару раз, но это действительно была она — у него не было сомнений. — Да. Я, — ее голос дрогнул, и Тецуя вспомнил, как он дрожал раньше, когда Ёко говорила ему о введении всей больницы в искусственную кому, о смерти Тоширо. Тоширо… — Я так рада, что ты жив. И в следующее мгновение вздрогнул — она обняла его, сев на скамейку рядом с ним. Он, удивленный, распахнул глаза, обнял одной рукой в ответ. Либо Ёко собрала волосы в пучок, либо отрезала их — рука Тецуи пришлась аккурат на ее спину, кажется, ближе к шее. — Столько времени прошло, — спокойно произнесла Ёко, и Куроко услышал в ее голосе радость. — Господи, если бы я знала, что ты живой… — Все нормально, Ёко-сан, не нужно переживать, — заверил ее Тецуя, и тогда Ёко оторвалась от него, наверняка осматривая. Куроко ведь даже не обратил внимания на то, когда она подошла. Возможно, она уже давно смотрела на него, а он не замечал, потому что был увлечен звуками природы. — У тебя все хорошо? — Все замечательно, — честно сказала она. Скорее всего, она поняла, что Тецуя слепой, ведь у него в руках была специальная трость, а на глазах — солнцезащитные очки, которые, вообще-то, можно было бы и снять при встрече. — Мы тут с сыном гуляем. У Куроко в груди сердце екнуло. — С сыном… — задумчиво произнес он, почему-то прижимая к себе рюкзак Мисаки. — Ты большая молодец. Я знал, что у тебя обязательно все будет хорошо. — Спасибо за веру, Куроко-кун, — кажется, у Ёко на губах была улыбка. — А ты здесь с дочкой? Видимо, обратила внимание на рюкзак. Вероятно, он у Мисаки яркий, розовый, по крайней мере, именно такие цвета чаще предпочитали девочки ее возраста. — С племянницей, — ответил он, а потом решил немного уточнить: — Дочь друзей семьи. — Это здорово, — тихо сказала она. — Как сложилась твоя жизнь, Куроко-кун? Нашел ли ты то, что искал? — Думаю, да, нашел, — задумчиво ответил Куроко. — Я пишу музыку. У меня есть люди, на которых можно положиться. Кажется, что жизнь только начинается. А как ты, Ёко-сан? — ему было действительно интересно узнать, как Ёко смогла пережить потерю Тоширо. — Нашла ли ты себя в этом мире? — Да. Определенно, да. — Куроко заулыбался, услышав в ее голосе уверенность. — Люди приходят и уходят, время бежит, и единственное, что у нас остается в этом постоянно меняющемся мире, — это мы сами. После того, как он умер, к жизни меня вернул наш сын. И я, полюбив его, вновь полюбила весь мир. Куроко сглотнул, даже не имея малейшего понятия о том, каково это — потерять весь свой мир, чтобы потом обрести его заново. У Тецуи такого никогда не было. — Но, знаешь, — вдруг грустно шепнула Ёко. — Мне его так не хватает. Куроко почувствовал, как его сердце потеснила грусть. Слышать это было больно, и Куроко бы многое отдал, чтобы не начать сопереживать Ёко, но он слишком близко к сердцу воспринимал чужое горе. — Время не лечит, — ровно произнес Куроко, — оно лишь помогает забыть. — Да уж, время — очень плохой врач, — со странным смешком сказала Ёко. И ее грусти будто бы и не бывало. — Кто к нам пришел! Обращалась она явно не к Куроко. Он услышал, как она встала со скамейки и пошла куда-то налево, ну, так всколыхнулся ветер. Тецуя услышал, как она с кем-то разговаривала, а потом почувствовал, что она подошла обратно. — Мой богатырь довольно стеснительный, с папой сложно сравнить, — со смехом сказала она Тецуе. Видимо, ребенок убежал дальше играть. — Но в остальном он — его копия. — Как ты его назвала? — задал Куроко интересующий его вопрос. Ёко с секунду помолчала, а потом с теплом сказала: — Тоширо. Тецуя заулыбался, почувствовав странную тоску в груди. Она была будто бы… радостной, похожей на ту, которую Куроко испытывал после снов. — Ты даже представить себе не можешь, как я была рада с тобой встретиться, — призналась Ёко, видимо, засобиравшись уходить. — Может, продиктуешь мне свой номер телефона? Помню, он у меня когда-то был, но я однажды решила его удалить… — Понятно, почему решила. — Поболтаем как-нибудь? Мы с Тоширо уже собирались уходить, но я увидела тебя… Куроко без проблем продиктовал свой номер, а потом искренне обнял прильнувшую к нему Ёко. Кстати, ее духи за это время не изменились — Тецуя запомнил их запах, хоть и вдыхал его раньше всего-то два раза. Они попрощались, и Куроко не успел задуматься, как рядом с ним на скамейку опустилась запыхавшаяся Мисаки. — Эти мальчишки! Их невозможно догнать, — со всевозможным негодованием в голосе тихо сказала она, будто не хотела, чтобы кто-то, кроме Тецуи, ее услышал. — А кто это был? — Подруга моего старого друга, — ответил Куроко, улыбаясь негодованию Мисаки. Та начала рыться в своем рюкзаке в поисках чего-то. — И где сейчас этот друг? — с непонятной эмоцией в голосе спросила Мисаки. Куроко, вздохнув, сказал честно: — Там, где всегда хорошо. Мисаки глубокомысленно замычала, не захотев развивать тему дальше. Оказывается, в рюкзаке она искала воду — Куроко услышал, как Мисаки начала пить. А потом вдруг с жаром заговорила: — Она ушла с таким красивым мальчиком! Зеленые-зеленые глаза! Вау, — сказала и вновь начала жадно глотать воду. — Я бы с ним познакомилась, но он такой маленький. Лет пять, не больше. — Могу как-нибудь устроить вам свидание, — засмеялся Куроко, а Мисаки лишь начала что-то гневно бубнить себе под нос, засовывая воду обратно в рюкзак и с шумом закрывая его. Затем Куроко позвонил Акаши — тот освободился очень рано и дел у него больше никаких, слава небу, не было, поэтому он сказал, что скоро приедет в парк. Мисаки снова проголодалась, поэтому Куроко пришлось купить ей понравившийся бургер и мороженое. Пока она кушала на все той же лавочке, облюбованной ими, Тецуя все-таки задумался. Хорошо, когда в жизни у людей все наконец становилось нормально. Несмотря на потерю, Ёко смогла жить дальше, сначала найдя смысл жизни в сыне, а потом и в других вещах. Куроко не знал, насколько это было тяжело, и не хотел бы знать. Ему самому подняться на ноги было сложно без поддержки родных и друзей, и кто знает, что бы случилось с Тецуей, если бы не близкие люди, которые всегда помогали ему в трудных ситуациях. И пусть за четыре года так много произошло, было сказано так много обидных слов, сделано плохих поступков — в основном с его стороны, — в итоге он стал тем, кем являлся. Вновь найдя спасение в музыке, он нашел спасение в людях, его окружающих, а потом понял, что его жизнь действительно замечательная. Он редко оглядывался назад, перебирая ту свою жизнь, что была до потери зрения, ведь тот Тецуя, которым он стал, и тот, который был раньше, — два абсолютно разных человека. Тот Тецуя не знал, чего хотел от жизни, слишком много оступался, шел не в том направлении и в целом не хотел жить. А сегодняшний Тецуя научился планировать вещи, находить поддержку там, где он хотел бы ее найти, знал, чего хотел добиться, понимал, куда шел. В конце концов, он наконец смог взять свою жизнь под контроль. И контролировать оказалось очень приятно, не то что плыть по течению и постоянно задаваться вопросом: «Что дальше?» Опять-таки, обретению контроля он обязан Акаши. — Думаю, я бы могла сделать ему хвостик на голове, а он бы не обратил внимания. Куроко вздохнул, вырываясь из мыслей. — Я все слышу, Мисаки, — спокойно произнес он, чувствуя, как она взяла его за руку. — А я не с тобой разговариваю, — немного задиристо парировала она. — Не подслушивай! — А с кем? — С Сейджуро-куном! Ты даже не заметил, как он подошел! Он точно на тебя обидится, Тецуя. Куроко снова вздохнул, поправляя чуть съехавшие по переносице очки. — Привет, Сейджуро. Как учеба? — поинтересовался Тецуя, слабо понимая, за что Акаши мог на него обидеться. — Все отлично, спасибо, что обратил на нас внимание, — со странными нотками в голосе ответил ему Сейджуро. У Куроко дернулась бровь. — Мы тебя все звали, зва-а-али, а ты так задумался, и мне показалось, что ты уснул! — заявила Мисаки, опираясь ладонями на его колени. Он даже мог представить позу, в которой она сидела. — Идемте к озеру, там веселее! Возражений не было, поэтому Мисаки, кажется, ускакала вперед, а Акаши забрал ее рюкзак и отобрал трость у Куроко. Тот хотел возмутиться, но Сейджуро просто взял его под руку и куда-то повел неспешным шагом — к озеру, надеялся Тецуя. — Как проходит день? — спросил Акаши, и Куроко почувствовал, как кожу начало согревать солнце. Он рассчитывал на то, что они скоро снова вернутся в тень, иначе оба получат ожоги. — Все нормально. А водитель, думаю, уже доложил тебе, что я катался два раза, — фыркнув, Куроко вдруг прислушался к голосам людей. Недалеко от озера, к которому они шли, проходил какой-то конкурс. — Я думал, ты освободишься позже. — Планы немного изменились, — ровным голосом сказал Акаши. А потом будто не в тему продолжил: — Отец стал совсем плох. — Ты поедешь к нему? — Куроко знал, что здоровье у отца Сейджуро ухудшалось с каждым днем, и прогнозы врачей были очень плачевными. Пару месяцев назад Акаши сказали, что его отец вряд ли сможет прожить хотя бы еще год. Сейджуро отправил его в какую-то известную больницу в Германии, но, видимо, даже лучшие врачи бессильны в настолько запущенных случаях. — Да, я собирался лететь через два-три дня. Врачи сказали, что у него максимум неделя. — Мне так жаль, Сейджуро, — беспокойно произнес Куроко, а Акаши лишь вздохнул. — Такое случается со всеми, кто работает до потери сознания и к тому же не следит за своим здоровьем, — будничным тоном выразил свои мысли Сейджуро, но Куроко знал, как ему больно об этом говорить. Всю свою сознательную жизнь Акаши пытался не допустить того, чтобы превратиться в своего отца. Он не хотел становиться черствым, злым и раздражительным из-за работы, терять веру в людей и убивать себя алкоголем. Да, был уже подобный период в жизни Сейджуро, но такого больше не повторится — он обещал. — Я думаю, это к лучшему, — все-таки сказал Акаши. Куроко вздохнул: — Мне грустно от того, что ты так говоришь. — Из-за его влияния я не могу сделать тебе предложение, — признался он, ожидая от Тецуи какой-нибудь реакции. Впрочем, ее почти не было, разве что у Куроко все внутри похолодело. — Зачем тебе делать мне предложение? — Иногда люди женятся, создают семью, — как само собой разумеющееся перечислил Акаши, наверняка уставившись на Тецую — он чувствовал его взгляд. — Ты за Мисаки следишь? — резко спросил Куроко, понимая, что у него не получится перевести тему. Сейджуро ответил утвердительно, все еще ожидая от Куроко непонятно чего. — Возможно, стоит поговорить о создании семьи после того, как ты закончишь универ, а я начну что-то видеть? Акаши ничего не ответил, и они зашагали еще более медленно. Мимо них шли люди, носились дети, где-то справа из динамика объявляли о беспроигрышных конкурсах и лотереях. — Теперь мне грустно от того, что ты такое говоришь. Куроко задержал дыхание. Сейджуро не так его понял. — Есть прогресс, Сейджуро. Так что мое прозрение совсем близко. А универ ты в любом случае закончишь. Акаши остановился, и Куроко пришлось сделать то же самое. К ним с громкими радостными криками подбежала Мисаки: — Можно я приму участие в розыгрыше? Можно-можно-можно? — она ухватилась за рукав рубашки Куроко и чуть потянула ее вниз, на себя. Тецуя улыбнулся: — Конечно, милая, иди. — И та с еще более радостными возгласами помчалась куда-то в сторону. Акаши возобновил движение, и тогда Куроко почувствовал, как запахло озером. Воздух стал немного тяжелым из-за влажности, но зато они вновь зашли под деревья, так что солнце не пекло и не доставляло Тецуе лишнего дискомфорта. Наконец, Акаши оттаял: — Почему ты мне не говорил? — Для лучшего понимания: я все еще ничего не вижу. Но к этому есть предпосылки. Пока сложно говорить обо всем этом, но… вот. Теперь ты знаешь. Прости, что утаил. Сейджуро ничего не говорил, снова остановился где-то очень близко к озеру — послышалось кряканье уток, стало слышно легкое движение воды. — Люди все еще кормят уток хлебом? — спросил Куроко, снова поправляя очки на носу. — Да. Хочешь тоже? — в голосе слышался смех. — Это ужасно. Пожалуйста, никогда не корми уток хлебом. — Я не собирался, — Акаши точно улыбался. — Идем на мостик, — и потянул его куда-то в сторону. — Что делает Мисаки? — поинтересовался Куроко после того, как Сейджуро предупредил его о двух ступеньках. — Общается с организатором розыгрыша и, если я все правильно понимаю, играет не по правилам. Куроко улыбнулся: — Твоя школа, определенно. — Как показывает опыт, вероятность выигрыша в беспроигрышной лотерее стремится к нулю. — Тецуя нахмурился после его слов, дернув руку, за которую держался Сейджуро, на себя. — Удача редко поворачивается к людям лицом, а расчет бесполезен. Остается полагаться лишь на острый ум. В общем, ей пригодится по жизни. Куроко слышал в его голосе серьезные нотки, которые временами переплетались с иронией. — А вот и победитель, — хмыкнул Акаши, и голос его немного затих, будто бы он повернул голову в другую сторону. Он услышал приближающийся громкий топот детских ног по деревянному мостику. — Ты умница, Мисаки-тян. — Спасибо, Сейджуро-кун! — воскликнула Мисаки, подобравшись к Тецуе с другой стороны и уткнувшись в него чем-то очень большим и… мягким? — Тецуя, я выиграла плюшевого медведя! — Вернее, ты его экспроприировала, — хмыкнув, заметил Акаши. Мисаки, кажется, впала в ступор — молчание немного затянулось. — Экпро… эксрпо… чего? — в ее голосе прямо-таки сквозило наигранное непонимание. Куроко, не замечая того, улыбнулся. — Ты прекрасно поняла меня, — наверняка с улыбкой на губах произнес Сейджуро, и Мисаки фыркнула, отойдя от Куроко — больше ему в бок не упиралось ничего мягкого. — Это неважно, — хитро сказала она, и топот ее ног послышался со стороны Акаши. — Держи. Я хочу посмотреть на уток. — Сейджуро пришлось отпустить локоть Тецуи, чтобы взять в руки игрушку. — Будь осторожна, не заходи в воду, — предупредил ее Куроко на автомате. Мисаки лишь фыркнула, сказала, что она не дура, и вновь убежала — казалось, что под силой ее детских ног деревянные доски тотчас же обвалятся в воду. Они остались одни на мостике, Куроко чувствовал это. Он не знал, каков мост по ширине, насколько большое озеро и насколько огромен парк, ведь его отстроили всего год назад. Тецуя плохо ориентировался на открытой местности и на улице, ему вечно казалось, что площадь была огромна, что он обязательно заблудится, если будет исследовать незнакомые места один. Поэтому он довольно редко передвигался один, с ним постоянно был кто-то — Акаши, родители, друзья, водитель. Автобусы не в счет — поездка на них была чем-то вроде небольшого бунта, только вот против кого — непонятно. — Тут есть перила, — прервал его мысли Сейджуро. — Хочешь опереться? Куроко кивнул, и Акаши мягко положил его руки на лакированные деревянные перила. Тецуя принял более расслабленную позу, провел ладонями по поверхности, медленно повертел головой в стороны, будто что-то видел. Сейджуро наверняка смотрелся забавно — в деловом костюме, с детским рюкзаком на плече, огромным плюшевым медведем и тростью для слепых в руках. Куроко тихо засмеялся, представив это. — Мне кажется, я знаю, о чем ты думаешь, — размеренно произнес Акаши, наверняка смотря на его лицо. Тецуя хитро улыбнулся. — Возможно, — и добавил: — Здесь очень хорошо. Сейджуро трудно было не согласиться. Воздух от озера шел прохладный, потому что оно находилось в тени деревьев и не нагревалось палящим солнцем. Воздух остужал вспотевшие ладони Куроко, и он даже решил снять солнечные очки, попробовать проморгаться. Он снова увидел перед глазами фиолетовые всполохи. Они начинали переливаться всеми цветами радуги — сначала почти лишенные красок, лишь с намеком на цвет, а потом набирали яркость. Куроко вздрогнул, когда увидел смазанную картинку — деревья, деревья, деревья, кругом деревья, их так много, что их стволы просто скрываются под густыми кронами, такими же зелеными, как глаза Тоширо. Куроко продолжал часто моргать, боясь потерять этот вид, боясь скосить взгляд вниз или налево — слева стоял Сейджуро, спокойно дышал, наслаждаясь видами. Куроко сглотнул и перевел взгляд вниз — на свои руки. Смазано, смазано, смазано — так он видел, еще будучи старшеклассником, когда снимал свои очки и не мог разглядеть того, что было прямо под носом. За грудиной что-то защекотало, и это чувство было похоже на предвкушение, какой-то странный азарт, сносящий крышу, — такое он испытывал только в звукозаписывающей студии, когда создавал нечто прекрасное по десять часов в сутки. Куроко задержал дыхание, пересилил себя и отвел голову влево — взгляд уткнулся прямо в бледное лицо, на котором он не мог рассмотреть глаз, носа, губ, все просто сливалось в одно сплошное бледное пятно. И только волосы, как раньше, привлекали своей яркостью, заставляли зацепиться за них взглядом, возможно, выловить яркий цвет из огромной серой толпы. Как же приятно было спустя столько лет увидеть свет своей путеводной звезды. — Знаешь, Сейджуро, — яркий цвет вдруг всколыхнулся, — думаю, что я дам положительный ответ на твое предложение даже раньше, чем рассчитывал. Куроко показалось, что на бледном пятне он увидел тончайший намек на улыбку. Как же здорово, что счастье двигалось по направлению к ним вприпрыжку, огромными шагами.