Баррикады

Куроко со странными чувствами открыл глаза и сразу же их закрыл, потому что яркий свет так сильно резал по ним, будто в его сторону направили тысячу софитов. Он прижал ладони к лицу и попытался хотя бы так закрыться от ослепительного света, но все тщетно. Куроко вдруг понял, что он находится в горизонтальном положении, и поспешил приподнять туловище, непонятливо моргая. Тецуя отвернулся от надоедливого света и поморщился, когда он перестал резать глаза так сильно. Нужно было отвернуться сразу. Куроко встал на ноги и вновь посмотрел в сторону белого света, прикрывая глаза ладонью. И понял, что источник света определить не может. Он просто был и светил так сильно, что даже ослеплял. Он умер? Куроко опустил взгляд вниз, удивленно открывая рот и понимая, что он ни на чем не стоял, хоть и было такое чувство, что под ногами самый обычный пол. В таком случае, если он умер, стоит пойти на этот свет. Куроко снова посмотрел в его направлении, прикрывая глаза рукой, и сделал нетвердый шаг вперед, будто боясь, что может в любой момент провалиться. — Тецуя. Он вздрогнул и остановился, поворачивая голову в сторону знакомого голоса. Увидев девочку с черными коротко стрижеными волосами, ничуть не удивился, только приподнял бровь и спокойно спросил: — Я умер? Она усмехнулась и подошла ближе, останавливаясь напротив него на расстоянии вытянутой руки. Она была ниже его на целых две головы, и Куроко со странным интересом разглядывал ее без единой родинки и веснушки бледное лицо, будто раньше его никогда не видел. Серые глаза были все такими же безжизненными, хотя теперь Куроко видел в них странные блики и… чертей? — Ты в коме, — сказала она, и Куроко развернулся к ней всем телом. Руки у девочки были за спиной и наверняка сцеплены в замок — это ее любимая поза. — Они борются за тебя. Этот свет, — она повернула голову по направлению к свету и совсем не щурилась из-за него, — является твоей дорогой обратно, к жизни. — Но почему ты здесь? — поинтересовался он, странно ощущая себя. Он чувствовал, что свет бил прямо по его лицу, но этот свет… совсем не согревал, как солнечный. Девочка же вздохнула и на секунду прикусила свою нижнюю губу, будто крепко задумавшись. — Это граница твоего сознания. Я всегда была здесь, — пожимала плечами она, а Куроко совершенно не удивился. Будто всю жизнь это знал. — Но сейчас уйду, — она нахмурилась и фыркнула, быстро хлопая своими короткими густыми ресницами. — Навсегда. Они умудрились вырезать опухоль. Да, она частично была причиной моего появления, — сказала она, словно предупреждая ненужный вопрос Куроко. Он скрестил руки на груди, продолжая щуриться от наглого света, а девочка вдруг приподняла свои черные брови, с интересом смотря на такой простой жест. — Я хотела попрощаться. В конце концов, мы жили вместе в счастье и добром здравии целых тринадцать лет, Тецуя. Последнее предложение было пропитано сарказмом до самых краев, Куроко со скепсисом приподнял одну бровь, а девочка заливисто рассмеялась над ним и над его выражением лица. — А вообще, — она продолжила улыбаться этой по-детски наивной улыбкой слегка устрашающе, но Куроко не чувствовал опасности. Он вообще ничего не чувствовал в этом странном месте, — я хотела позвать тебя с собой. Куроко сильно удивился, а потом резко нахмурился и недовольно спросил: — Куда — с тобой? Она прекратила улыбаться и тихо фыркнула, на секунду опуская голову. А потом чуть повернулась корпусом в другую сторону, откуда не шел свет, и обвела воздух одной рукой. Куроко непонимающе нахмурился и повернул голову туда, куда указывала девочка. И кое-как удержался от изумленного вздоха. Почему он сразу этого не заметил? На глаз сразу так не скажешь, да и Куроко не мог точно знать, насколько искажено пространство в этом месте, но метрах в пятидесяти от них начинался глухой лес с огромными, уходящими далеко ввысь деревьями. Куроко невольно задрал голову повыше, с неудовольствием подмечая, что вместо неба тут просто сплошной туман, который скрывал верхушки самых высоких деревьев. Лес этот полностью заполнил собой весь горизонт, который видел Куроко, и это он еще не знал, насколько лес глубок. Он опустил взгляд в ноги и только теперь заметил, что стоит на влажной земле, и чем ближе к лесу, тем гуще становилась трава, которой под его ногами практически не было. — Лет десять назад здесь были только кустарники да травянистый покров, — сказала девочка, привлекая внимание Куроко. Он смотрел на нее и удивлялся — улыбка у нее была уж больно ностальгической. — Я исходила этот лес вдоль и поперек, знаю каждое дерево, всегда запоминаю новые. Это — твое сознание, Тецуя. И оно прекрасно, — воодушевленно сказала она, и Куроко удивился той искренности, с которой были сказаны эти слова. — Но у него есть и конец, как есть и начало. Там твое подсознание, — она передернула плечами и недовольно надула губы, словно совсем маленький ребенок. — Огромная черная дыра, в которую отправляется весь ненужный хлам. За то время, что я здесь нахожусь, границы сознания и подсознания сильно смазались, черная дыра стала ближе к лесу, хотя раньше находилась на некотором расстоянии от него. Однако она все еще не может втянуть в себя сознание. Но меня — вполне, — она сделала шаг вперед — к лесу, отворачиваясь от Куроко, и он наконец увидел, что ее руки действительно были сцеплены за спиной в замок. — Я пойду туда. И предлагаю тебе пойти со мной. Она вновь повернулась к нему лицом и протянула свою руку, будто ожидая, что Куроко возьмет ее узкую ладонь в свою. Он пару раз моргнул, переваривая поступившую информацию, а потом почти возмущенно спросил: — В честь чего это я должен пойти с тобой? Девочка шумно хмыкнула и на секунду прикрыла глаза. Убрала протянутую руку обратно за спину и спокойным, все так же насквозь пронизывающим взглядом посмотрела ему в глаза. — Операция прошла не так хорошо, как хотелось бы. Ты стал, вернее, станешь инвалидом, Тецуя, — он мелко вздрогнул на этих словах и судорожно выдохнул. Ну, да, а чего он хотел-то от этой операции? Волшебного исцеления? Нет, он смотрел на это слишком реально. И был готов. Наверное. — Я знаю, что ты не хотел этого. Поэтому даю тебе возможность уйти в небытие вместе со мной. Но решай быстрее, — вдруг сказала она, переводя взгляд за его плечо. — Они борются за тебя, скоро свет сам тебя достанет. Куроко вдруг сглотнул оказавшуюся вязкой слюну и вновь обернулся на свет. Он ослепил его с новой силой, и Тецуе показалось, что он действительно стал ближе. Куроко вновь посмотрел на девочку, та, в свою очередь, глядела на него выжидающе, не спеша перекатываясь с пятки на носок, руки все так же находились за спиной. И тут Куроко понял, что он не чувствует совершенно ничего, кроме странного спокойствия, которое царило в этом месте. На границе его сознания, как сказала девочка. Здесь действительно хотелось остаться, хотелось посетить тот глухой лес, который находился не так уж и далеко от него. Куроко был любителем природы, ему наверняка бы понравился лес и его… обитатели? — А в лесу кто-нибудь живет? — поинтересовался он, и девочка несколько раз быстро моргнула, словно сейчас она была не с Куроко, а где-то в своих мыслях, а Тецуя ее своим вопросом отвлек. Она надула губы, точно маленький ребенок, и плавно повернула голову в сторону леса. — Да, там много живности. Чем старше ты становишься, тем больше разных видов, — как-то уклончиво ответила она. — Если пойдешь со мной, я покажу. Хоть и предлагаю тебе это не в первый раз. Куроко уставился на девочку с непониманием в глазах, а та лишь искривила губы в странной усмешке. — Не удивляйся, пожалуйста. Хоть ты и не помнишь… — она замолкла, а потом вздохнула и вновь посмотрела на Куроко. — Тогда вспомни, сколько раз ты впадал в кому. Я была с тобой все это время, предлагая уйти. Но ты никогда не соглашался. Она прикрыла глаза, а Куроко не знал, как реагировать. Он вообще не помнил это место, он был здесь впервые и… — Что бы ты там ни говорил, как бы ни пытался убить себя, но жить ты хочешь, — оборвала внезапную мысль девочка, тряхнув своими волосами. — Но захочешь ли жить в своем новом состоянии? Я так не думаю, — пожала плечами она, — потому что знаю тебя тринадцать лет. Не думай о том, что ты здесь, оказывается, не впервые: у тебя такое забавное лицо, когда ты пытаешься это осознать, — она беззлобно фыркнула, стреляя глазами в сторону леса. На свет она, кстати, смотреть не хотела. — Это мое последнее предложение. Пошли со мной? И вновь протянула ему свою узкую ладонь. Куроко был поражен. И не знал, что делать. С одной стороны, он действительно не хотел становиться инвалидом, он избегал этого всеми возможными способами — отказывался от операции, например. Но что-то в словах девочки смущало его до неприличия, он смотрел на ее по-своему красивое лицо, пытаясь увидеть в серых глазах еще что-нибудь, что помогло бы сделать правильный выбор, но ничего не находил. Пока в голове его не прозвучали ее слова, в одно мгновение расставившие все на места. «Я убью тебя, Тецуя. Так или иначе». Он покачал головой из стороны в сторону, и девочка с тихим вздохом опустила свою руку. — Мое дело предложить, — она прищурилась и, бросив по-настоящему прощальный взгляд на Тецую, развернулась к нему спиной. — Удачи. Секунду. — Так просто? — бросил ей вслед Тецуя, когда та сделала несколько шагов по направлению к лесу. Девочка остановилась, чуть поворачивая голову, чтобы видеть его хоть краем глаза. — Я не монстр. Я маленькая девочка. Я не могу утащить тебя с собой, я могу лишь надавить. Жаль, что в твоем представлении я не какой-то там огромный дракон, которых, кстати, в этом лесу целая стая. Знаешь, все было бы намного проще, если бы я даже была бешеной псиной, — фыркнула она в конце. — Я забрала бы тебя с собой сразу после того, как тебя в первый раз ввели в искусственную кому. Но я хорошо расшатала тебе нервы, подпортила самооценку и испортила отношения с твоими любимыми и горжусь хотя бы этим. Она в последний раз бросила свой взгляд через плечо и вновь продолжила шагать в сторону леса. А Тецуя стоял и не втыкал. Впрочем, как и всегда. Он здесь не в первый раз, просто не помнит. Его звали посмотреть лес, наполненный разными, как он понял, мифическими и совсем чудными существами, а потом предложили вместе впасть в забвение? В таком случае ему лучше вообще никак на это не реагировать, а просто повернуться к свету и идти уже на него. Странно, что его так просто отпустили. Или нет? Видимо, когда он проснется, боли с ним уже не будет. Радовало только это, заставляя сделать шаг в сторону света, легко улыбнувшись. Совершенно не обращая внимания на то, каким жадным взглядом смотрела ему вслед маленькая девочка. *** Ощущения были слишком странными. Темно. Светло. Ни черта не понятно. У Куроко было такое чувство, будто он находится где-то в вакууме. Он пытался открыть глаза, но перед ними все лишь расплывалось, и он видел какую-то странную темноту, сквозь которую к нему пытался продраться свет. — Вы слышите меня? Куроко все еще пытался открыть веки, чтобы увидеть хотя бы что-нибудь, кроме темноты. Знакомая речь на японском языке дошла с огромным опозданием, и он не сразу понял, что нужно ответить. Только потом открыл рот и тихо произнес: — Да. В горле было очень сухо, но говорить можно. Чужой голос шел откуда-то слева и сверху, говорил с чуть слышимым акцентом, но это уже хорошо… — Как вас зовут? — Куроко Тецуя, — тихо, со странным придыханием, но все же сказал он, оставив попытку открыть глаза. — Вы знаете, в какой стране и в каком городе находитесь? Вопрос был будто с подковыркой. Куроко был не уверен насчет этого, но все равно ответил то, что помнил: — Должен быть в Израиле, Иерусалим… Тецуя слышал странный шум, который сильно ударил по барабанным перепонкам. Скрежет напополам со звуками разломанной древесины. Если бы Тецуя не лежал, то точно бы грохнулся в обморок из-за такого сочетания звуков. Он начал проваливаться в усталый сон, когда услышал достаточно громкое «Вывозите» на английском. *** Все происходило как в каком-то тумане. Все давило, Куроко пытался открыть глаза, потому что надоедливый свет жестоко ослеплял и давал о себе знать даже сквозь закрытые веки. С ним снова говорили на японском, в этот раз спрашивали про родителей и родину, и в этот раз чужой голос доходил до разума Куроко быстрее и лучше, хорошо был слышен акцент, и Тецуя даже умудрился построить небольшую логическую цепочку — говорящий с ним человек не был носителем его родного языка. Позже, когда Тецуя все же открыл глаза, он тут же их закрыл и подумал, что все-таки лучше бы вообще не открывал. Все слишком белое, даже для обычной больничной палаты. Он весь был утыкан проводами и датчиками, на руке даже была манжета от тонометра, который мерил давление каждые десять минут (или Тецуе так казалось), и из-за этого у Куроко дико начинала болеть голова. К нему постоянно заходили, разговаривали, что-то спрашивали, оставаясь удовлетворенными ответами. Тецуя сделал вывод из всей этой ситуации — овощем он не стал, с мозгом все более-менее нормально, значит, скоро его выпишут. Отпустят домой. Если сначала захаживал только медперсонал, то потом пришла мама. Тецуя увидел ее бледное лицо и улыбнулся, обрадовавшись тому, что рядом с ним есть хотя бы один знакомый человек. Она сжимала его прохладную ладонь, глядела ласково, что-то тихо говорила, и Куроко млел под этой речью родного человека. Правда, потом она ушла, а Куроко снова провалился в сон, но в этот раз — со смешанными чувствами в груди. Еще позже его перевезли в другое место. Из разговора медперсонала на английском, который все еще долго доходил до Куроко, он узнал, что три дня лежал в послеоперационной коме, а потом два — в реанимации, и состояние у него пока стабильное. Про кому они особо ничего не говорили, а Куроко хотел бы послушать — почему-то ему казалось, что они вытаскивали его с того света не один раз. Теперь он лежал в той палате, в которой находился до операции, разговаривал с матерью, ругался про себя на поднадоевшие датчики и прочие шнуры, проведенные к его телу, хоть их и стало меньше, но от того раздражать они не переставали. Слабость была повсюду, хотелось встать и размяться, но медсестры не разрешали — он спрашивал у них об этом. В один из дней он сидел на кровати, прищурившись наблюдая за тем, как какое-то лекарство (возможно, даже наркотик) по капельнице попадало в его вену, пытался сконцентрироваться на каплях, но зрение уплывало, заставляя Тецую неприятно морщиться. И именно в этот день зашел его лечащий врач с какой-то штукой в руках. — Как себя чувствуешь? — поинтересовался он, взяв стул из-за стола и придвинув его ближе к Тецуе. — Нормально, только устаю часто, — он отвечал по-английски, был почти уверен в том, что говорил непонятно, но мужчина все равно кивнул: — Это вполне нормально после операции. Хорошо. — Куроко, прищурившись, рассмотрел в руках врача маленький фонарик. — А как видишь? — Как раньше, — мгновенно вспомнил он фразу на английском, а мужчина осторожно взял одной ладонью лицо Куроко, второй рукой включая фонарик. — Ничего особенного, — пожал плечами врач на удивленный взгляд Тецуи. — Просто проверю реакцию зрачков на свет. Куроко кивнул, и он посветил фонариком сначала в левый, потом в правый глаз. Затем нахмурился — буквально на мгновение, но Тецуя заметил. После он выключил фонарик и убрал его в карман халата, взял лицо Куроко уже двумя руками, приближаясь и внимательно всматриваясь в каждый глаз. Странно выдохнул и поджал губы, а Сумико, которая с самого начала наблюдала за этим действием, спросила: — Ну что там? — Куроко вздрогнул, когда мужчина перевел по-странному холодный взгляд на женщину. — Как вы уже знаете, операция была очень сложной, — Тецуя кивнул — слышал от медперсонала и матери. — Хирург сказал, что, хоть опухоль он и удалил и боли теперь тоже не будет, последствия от подобного вмешательства все же будут. Он предполагает, что в очень скором времени центр зрения, расположенный в затылочной доле коры больших полушарий, откуда и была удалена опухоль, откажет. Не ясно, ослепнешь ты на один глаз или же ослепнешь полностью, но пока что зрачки нормально реагируют на свет… Я просто хочу, чтобы вы были готовы к этому. Сказал, словно извещение с почты принес. Как врачи это делают? Зато ему не будет больно, верно? Если так, то, наверное, это к лучшему. Куроко неприятно поморщился и постарался ухватиться за одну единственную деталь — что он ослепнет лишь на один глаз. О полной слепоте даже думать не хотелось. Однако потом, когда его врач вместе с матерью вышли из палаты, Куроко начал по очереди закрывать-открывать каждый глаз, с горечью подмечая, что перед правым глазом все расплывается сильнее, чем перед левым. Подобное различие было заметно не сразу, да и Тецуя вполне нормально видел (для него), когда смотрел просто обоими глазами. И, когда Куроко ослеп на один глаз, он заметил это не сразу. Не было боли, какого-то щелчка или еще чего-нибудь — он просто проснулся в один день, начал открывать-закрывать каждый глаз, как он делал это в последнее время, и понял, что когда он закрывает левый глаз и открывает правый, то все равно ничего не видит. Кроме темноты. Тецуя сильно испугался этого. Но, кажется, он был к этому готов… хотя никто ведь не говорил, что это будет легко принять? — Если ты не ослепнешь окончательно за неделю, — говорил ему врач, а Тецуя смотрел на него, никак не показывая эмоции, которые сидели внутри, — то это будет просто замечательно. Замечательно? Тецуя глубоко вдохнул, когда мужчина вместе с его матерью вышли за дверь. Он перевел взгляд единственного видящего глаза на свою повязку на левом запястье. Немного поддел белую ткань, заглядывая под нее. Как он и думал — шрамы: уродливые, отвратительные, края слишком рваные для того, чтобы его коже можно было как-то помочь. Шрамы в его душе все равно хуже. Тецуя долго не решался позвонить Сейджуро, хоть мама и говорила, что он ждет звонка. Куроко брал свой телефон в руки, закрывал левый глаз и всматривался в темноту перед собой, подмечая, что она различается. Перед правым глазом — тьма непроглядная, слишком плотная, через нее вряд ли когда-нибудь пробьется дневной свет. Темнота перед левым глазом светлая, словно окно занавесили темной тканью, чтобы свет не проникал в комнату, но при желании эту ткань всегда можно убрать. Как интересно. Ни черта не интересно. Куроко не понимал, какие эмоции вызывает у него простой факт частичной слепоты. Он смотрел в зеркало в ванной, подмечал, что правый глаз, пусть и слепой, выглядел точно так же, как и левый. Но зрачок не сужался и не расширялся — вот в чем проблема. Его взгляд не был пустым, скорее наоборот… в нем была боль, которой Куроко пока не чувствовал. Через два дня после того, как Тецуя ослеп на один глаз, он все же решился позвонить Акаши. Долго мялся, три раза зашел-вышел из записной книжки, около десяти раз сам набрал-стер заученный наизусть номер и только потом со странным рвением нажал кнопку вызова, с непонятным трепетом в груди слушая гудки в трубке. — Тецуя? У Куроко в груди что-то щелкнуло от прозвучавшего в трубке родного голоса. Перед глазами сразу появилась пелена из слез, и Тецуя открыл рот, чтобы что-нибудь сказать, но понял, что голос его обязательно дрогнет. — Тецуя, не молчи, пожалуйста, — такой родной, приятный, с нотками беспокойства и странной тревоги, слегка искаженный километрами, что разделяли их, голос, который Тецуя так любит. — Сейджуро… привет, — все-таки произнес он, и это звучало даже твердо, словно Куроко не боролся со слезами пару секунд назад. — Как же… как же я рад вновь услышать твой голос, — Тецуя улыбнулся, выдыхая через нос, когда услышал немного иную интонацию — нежную, более заботливую, но все еще такую родную. Он тоже был рад. Рад так сильно, что непрошеные слезы все-таки скатились по щекам, неприятно щекоча кожу лица. Куроко стер их рукавом своей тонкой кофты и произнес тихо, боясь разреветься в голос: — Сейджуро… Сейджуро, я ослеп на один глаз, — говорил, а у самого сердце задало бешеный ритм на этом моменте. Он все еще не понимал, что испытывает. И очень боялся того, что скажет ему Акаши. Он не молчал долго, все равно ошарашено выдыхая: — Боже, Тецуя… — он на пару секунд остановился, а Куроко подтянул свои ноги, хватаясь рукой за лоб. Слезы падали на штаны, оставляя на них темные мокрые пятнышки. — Но… боли больше нет? — Да, у меня больше не болит голова. Совсем не болит. И не будет так болеть никогда, — от этого осознания ему на секунду стало легче, но он всхлипнул, что от Акаши не укрылось: — Главное, что ты живой и что тебе больше не больно, — Куроко почему-то понял, что Акаши даже не знал, что сказать — слишком рад тому факту, что с Куроко все относительно хорошо. И это нормально. — Но… мне больно по-другому, — вдруг признался он, оглядываясь на закрытую больничную дверь и мимолетом поправляя телефон у уха. — Как больно? — Сейджуро спросил это с какой-то запинкой, впоследствии говоря немного жестко. — На совсем другом уровне, — сказал он, а слезы все еще катились по щекам, и Куроко уперся лбом в свои колени, размазывая слезы по штанам. — В груди тянет… Он понял свою единственную ошибку, которую совершал постоянно, и теперь очень хотел ее исправить. «Нужно говорить родным и близким людям о своих настоящих чувствах». Только как сказать, что тебе больно на психологическом уровне? Как объяснить?.. Акаши понял и так. — Слепота на один глаз ничего не значит, — он произнес это осторожно, мягко, и Тецуя даже отчего-то представлял, как тот кусает свои губы. — Главное, что ты остался тем, кем был до операции, понимаешь? Это он имел в виду то, что Тецуя не стал овощем. Акаши боялся этого по одной простой причине — Куроко никогда не смог бы быть собой, тем человеком, которого Сейджуро знал. — Все остальное — мелочи. Пожалуйста, отпусти это. Просто не думай, Тецуя, ладно? И Куроко кивнул, бодая лбом собственные колени, забывая, что это телефонный разговор. — Тецуя? — Ладно, Сей, — ответил он немного хрипло, отдирая лоб от коленей. — Я скучаю по тебе… — прошептал, вновь боязливо кидая взгляд на дверь. — Расскажи, как ты? У Акаши не произошло ничего нового, Куроко не мог понять, что именно он слушал — голос Сейджуро или то, что он рассказывал. Судя по всему — и то, и то, потому что улавливал, как Акаши рассказывает о том, как волнуются остальные ребята. Особенно Момои — она очень расстроилась, что не попрощалась с Куроко, ведь, когда он улетал в Израиль, она была в Америке с родителями. После их разговора Тецуе стало легче. Боль в груди уменьшила свой напор, из-за чего стало терпимее ее переносить. Боли в голове не было и никогда больше не будет — от нее в напоминание останется шрам, которого вскоре не будет видно — волосы отрастут, закрывая его. Тецуе не разрешали выходить в интернет — боялись за глаза. Куроко щурился от яркого солнца, которое на самом деле не было таким ярким, как он считал. Старался не думать о наличии повязки на его голове. Старался отпустить боль, засевшую в груди. Старался не придавать этому значения. Он не думал, что полноценная слепота пошатнет его так сильно. Это случилось слишком внезапно. Раз — и он уже не видит ничего. Кроме темноты. Куроко сначала даже не понял, что произошло. Как произошло. Почему с ним? Он сидел на своей больничной кровати, отбивался от врача, который всего лишь хотел посмотреть на его глаза. Ругался по-японски и ревел, потому что не хотел этого. Он вообще ничего не видел. Ни-че-го. Темнота плотная, окутывающая, не было возможности почувствовать свет, который попадал на закрытые (закрытые ли?) веки. Это ударило так сильно, так больно, что почти сломало его. Тецуя не смог принять инвалидность. Не смог смириться с тем, что он неполноценен. Не мог спокойно слушать голос матери — хриплый из-за слез, тихий, потому что сорванный — и врача — низкий, будто равнодушный, — потому что они слишком сильно били по барабанным перепонкам, а еще в них было слышно жалость. То, что Куроко ненавидел всем сердцем. Врач говорил про шрифт Брайля, а Тецуя молчал. Сумико уговаривала его вернуться на родину, а он хотел закрыться от всего этого, не слушать. — Мама, — шептал он, обхватывая свои колени руками, чувствуя кожей приятную ткань штанов. — Мама, я так больше не могу… Он вздрогнул, когда та слишком резко — как показалось Тецуе — взяла его ладонь в свои, а потом обняла, прижимая к себе. Он уткнулся лбом в ее плечо, обнимая в ответ, сжимая в ладонях хлопковую ткань чужой футболки. Вообще ни черта не видно. Что он будет делать? Как жить дальше? Слепцы не могут жить одни, особенно те, у кого слепота приобретенная. Кто захочет с ним возиться? У него дрянной характер. Родители вряд ли отвернутся от него, но он не может положить на их плечи такую тяжесть. А соль в том, что он теперь даже убить себя не сможет. Все было слишком громко. Все пугало. Звуки из окна — слишком резали. Больничное постельное белье — слишком грубое. Плитка под ногами — слишком холодная. А тишина била еще сильнее, закладывая уши. Он пробовал пройти от кровати до двери туалета. Когда он видел, расстояние не казалось таким огромным. Непреодолимым. Шаги небольшие, слишком осторожные. Тецуя использовал лишь образы палаты, которые возникали в голове, чтобы упереться в противоположную стену. Вытянул руку вперед. Прошел так еще секунду. И заорал от неожиданности, потому что не думал, что рука упрется в стену так быстро. Разревелся. Потому что сил уже не было терпеть все, что вообще его окружало. Как они с мамой вернутся домой? Он же не пройдет много… Под руку? Боже, как противно от самого себя. Врач все еще что-то втолковывал про шрифт Брайля, а Тецуя прикидывал, сколько по времени ему придется запоминать последовательность этих гребаных точек. Ему нужно знать минимум две тысячи иероглифов, чтобы нормально жить. Темнота перед глазами не давала сосредоточиться на чем-либо. Из-за того, что Куроко знал, что она никогда не пройдет, она слишком давила на него, решая точно похоронить под тяжестью свалившихся обстоятельств. Тецуя не знал, против ли он. Боль в груди росла, Куроко было больно глотать слюну — в горле слишком сухо; ему вечно казалось, что он готов разреветься на пустом месте в любое время. Была лишь одна вещь, осознание которой дало ему сил ответить матери, что он готов вернуться обратно, на родину. Он надеялся, что все пройдет. Что ни одно чувство не задержится в нем навсегда. Даже головная боль ушла — уйдет и эта. Нужно терпеть и ждать. Единственное, что заставляло его попробовать вновь встать на холодный пол, ледяная плитка которого обжигала даже сквозь ткань носков; единственное, из-за чего он делал усилие не вслушиваться в посторонние звуки так яро. Нужно лишь потерпеть. Но из больницы было действительно сложно уходить. Он держал свою мать под руку, неконтролируемо сжимая ее предплечье в ладони, боясь оставить синяки. Врач давал какие-то наставления, желал удачи, и все это, конечно же, на английском, поэтому Куроко даже не улавливал сути. Идти рядом с мамой было не страшно хотя бы потому, что Тецуя чувствовал какую-никакую опору. Если впереди была ступенька — Сумико предупреждала, изменялся ландшафт (с гладкого асфальта на неровные булыжники) — она тоже говорила. Но, боже, как же медленно они шли, и как же Куроко хотелось наконец открыть глаза, чтобы увидеть, где они вообще сейчас находятся. Постоянное осознание того, что глаза открыты, било больно, до дрожи, заставляя на секунду вздрогнуть. Было слишком шумно, жарко, голову пекло, ветер противный — огревал теплыми потоками по лицу, заставляя морщиться. И сжимать предплечье матери все сильнее. Куроко свободной рукой провел по своей щеке, когда они с матерью вдруг остановились — вернее, остановилась только Сумико, а Тецуя из-за того, что не знал, как быть дальше, тоже замер, — поднялся пальцами к глазам, коснулся коротких пушистых ресниц, неожиданно прикусил губы. И сделал глубокий вдох. Забывая выдохнуть. Он держал воздух в себе, пока Сумико просила его сесть в машину. Такси. До аэропорта. Он не сможет просидеть в зале ожидания три часа. Вообще не сможет. Там будет слишком шумно, жарко, душно, многолюдно, все будут на него коситься, а он даже не сможет бросить взгляд, наполненный скепсисом, в ответ. Его глаза вообще сейчас что-нибудь выражают? Когда Тецуя оказался в прохладном салоне такси на заднем сидении, он тихо спросил маму, когда она села рядом с ним — хлопнула дверь с другой стороны; поток теплого воздуха в его сторону; ее духи, — о том, что изменилось в его взгляде. — Ничего, Тецуя, — спокойно ответила она, и Куроко почувствовал, как тронулась машина. — Ничего не изменилось, мой хороший. Но голос дрожал. Несильно, почти незаметно. Куроко замечал любые изменения в звуках, особенно в голосах людей. В голове вдруг звонко щелкнуло. «Врет». Он сжал кулаки, впиваясь короткими ногтями в кожу, вздрагивал каждый раз, когда странная тишина вдруг превращалась в вакуум, все еще хотел открыть глаза, но не мог — они и так открыты. Хотелось домой. В кровать. Ему еще кое-что нужно сделать. Кое с кем поговорить. Убедиться в том, что он сможет подняться. Убедиться в том, что это его не сломало. Боже, как больно. В аэропорту было действительно душно. И шумно, слишком шумно, шум повсюду — он давил на барабанные перепонки, жутко дезориентировал, заставлял с силой кусать губы, чтобы не разреветься на пустом месте из-за своего бессилия. Где-то плакал ребенок. Где-то ругались. Где-то обсуждали свои любовные похождения. Где-то говорили о лечебных свойствах Мертвого моря. Где-то обсуждали цену на духи и огромные ценники на пирожные. Пиздец. Куроко на секунду оскалился. Натурально оскалился, резко одернул себя, чтобы просто закусить губы, но, понимая, что его отношение вообще ко всему, что сейчас происходит в его жизни, можно легко понять по обнаженным клыкам, просто тупо спрятал лицо в ладонях. И глубоко-глубоко вздохнул. Потерпи до дома. Можно подумать о том, как полную слепоту воспримет Акаши. Для Куроко его мнение является авторитетным. Ну, по крайней мере, на данный момент. Об остальных ребятах он думал вскользь — они его друзья, да. Но Акаши, он… Куроко не хотел бы его терять. Но, видимо, потеряет. Эта мысль отозвалась тягучей болью в груди. Тецуя не знал, что бы он выбрал, если бы ему предложили обменять эту боль на боль головную. Кажется, они соизмеримы. Потому что так хуево в душевном плане Куроко не было еще ни разу. Он вообще без понятия, как перенесет многочасовой полет на самолете. Есть он точно не будет — и так никогда не ел еду в самолетах, потому что она безвкусная, а тут еще и наверняка его затошнит от звуков, которые резким градом обрушатся на его уши. Проще сдохнуть, в общем. Но он просто гадал. А еще пару секунд назад он думал об Акаши. Оказывается, свои мысли трудно собрать, когда тебя отвлекает так много всего, чего ты не видишь. Он придет к нему? А что скажет? А правду ли ответит, если Куроко спросит о том, какой у него сейчас взгляд? А захочет ли вообще говорить? Бросит сразу? Останется до конца? Его явно за что-то наказывают. Если и существуют какие-то высшие силы, то Куроко определенно точно провинился перед ними в чем-то. А из-за чего еще на него свалилось столько дерьма? Куроко качнул головой. Мысли хорошо помогали отвлекаться от страшного шума, который окружал его со всех сторон. — Мам? — позвал он, чуть поворачивая голову в сторону, где должна сидеть Сумико. — Что, Тецуя? — мгновенно отозвалась она. Нет, не мгновенно. Секунду. Ладно. — Разбудишь, когда объявят посадку? Мама ответила утвердительно, и Куроко осторожно с первого раза взял в ладонь ее предплечье, а затем устроил свою голову на плече. Неудобно. Он чувствовал ее ключицу сквозь ткань платья на плече. В принципе, можно поспать и так — главное, что он сможет освободиться от противных звуков со всех сторон. Тецуя взял в ладони руку матери, несильно ее сжимая. Медленно и аккуратно погладил длинные пальцы, задерживаясь чуть подольше на коротких ногтях. У Сумико очень мягкие руки, хотя и не должны быть такими. По крайней мере, Куроко так считал. Мама дышала спокойно и размеренно, почти не двигалась, и Тецуя все-таки умудрился немного поспать. И, черт, как назло, ему приснился сон. Слишком яркий и запоминающийся. Ему снилось, как он убивал кузнечиков в своей комнате, боясь запачкать обои, но потом, когда их стало слишком много, давил просто так, прямо на стенах. Ему говорили, что кузнечики — скверна, и ее надо истреблять. Такого дебилизма во снах Куроко еще не было. Нужно будет посмотреть значение в соннике. Блядь. Он же ни черта не видит. Ладно. Спросит у матери. Она посмотрит. Если кузнечики означают что-то не очень… хорошее, то Куроко можно понять. Ему чересчур херово. Пока Тецуя с Сумико ехали на заполненном автобусе до самолета, Куроко невольно задумывался над тем, что ему действительно придется оформлять инвалидность. А там столько надо бегать с этими бумажками, много документов, много где подписываться, вроде еще должно быть опекунство. Слепой человек не может жить один. По крайней мере, Тецуя не сможет, это точно. Почему-то он знает это наверняка. В самолете, пока люди рассаживались по своим местам, Куроко просто просил маму пристегнуть его и не разговаривать с ним до самой посадки. Невольно у Тецуи в голове проскакивали мысли о том, что чаще всего самолеты разбиваются во время взлета и посадки. Невольно Тецуя думал о том, что для него это был бы неплохой конец. Он вообще не мог это контролировать. Что его бесило в полетах на самолетах — так это еда, ноющие дети и вечно закладывающиеся уши. Сейчас все это бесило его в разы сильнее, чем обычно. Потому что запах еды сильно бросался в нос, ребенок, который, по ощущениям, сидел за несколько рядов за Тецуей, бесконечно о чем-то болтал и восхищался видом за окном, про давление, действующее на барабанные перепонки, лучше вообще не говорить. Одиннадцать. Ебаных. Часов. Без пересадок. Как же дерьмово. Он может проспать эти одиннадцать часов. Как, впрочем, сделал это и в первый раз. Куроко попросил у Сумико плеер и наушники, когда самолет поднялся на достаточную высоту — все сразу соскочили со своих мест в туалет, Куроко услышал ходьбу, — и еще раз сказал о том, что обедать и ужинать он не будет и что собирается проспать весь полет. Мама была не против. Еще бы она была против… После операции Тецуя вообще мог заснуть где угодно, когда угодно, в какой угодно позе и на какое угодно время. Ему казалось, что он мог бы и проспать сутки, если его не разбудить. Видимо, так сильно на нем сказалось постоянное недосыпание в то время, когда у него безумно болела голова. Ну, зато сейчас его сонливость играла ему на руку. Проспать около одиннадцати часов во время полета — это мощно. По мнению Тецуи. По мнению Сумико, вероятно, тоже. Если честно, то просыпаться Тецуе теперь было очень сложно. Раньше он открывал глаза и видел, где находится — например, в своей комнате, может быть, в спальне у Сейджуро или даже в больничной палате. Так или иначе, он сразу понимал, что происходит, и никогда не паниковал. А теперь… чтобы понять, что происходит и где он находится, Куроко нужно было немного времени. Он еще не привык к постоянной темноте. А к ней вообще можно привыкнуть? Тецуя взял Сумико за руку, когда они спускались по трапу, и сильно сжал ее ладонь, боясь отпустить. — Мам, — позвал он, немного дергая ее ладонь на себя, когда они уже зашли в автобус, постепенно набивающийся людьми (становилось слишком душно и шумно), — а за нами папа приедет? — Да, он уже должен ждать нас, — ответила она. — А какое сейчас время суток? — задал он интересующий его вопрос. На секунду ему показалось, что мама вздрогнула. — Час ночи, Тецуя. Куроко удержался от тяжелого вздоха. Хорошо, еще немного, и он будет дома. Женщину со слепым мальчиком ведь пропустят первых в очереди на таможне? Это было тяжело. То, что их действительно пропустили вне очереди, особо времени не сократило — нужно было дождаться багажа. Тецую никогда так не раздражала эта процедура. Он безумно хотел домой. Родные стены помогают, нет? Боже, он ищет сам себе хоть какую-то поддержку. Когда все это дерьмо в аэропорту закончилось и Тецуя вместе с Сумико под руку вышли на улицу, Куроко вдохнул прохладный ночной воздух и смог, наконец, более-менее расслабиться. У него сильно тянуло поясницу, голову было трудно повернуть в сторону из-за затекшей шеи, в целом ему бы размяться не помешало. А когда его с силой кто-то обнял, Тецуя довольно сильно испугался, но умудрился взять себя в руки. Произвести небольшую аналитическую операцию. И понять, что, кроме своего собственного отца, его так на данный момент обнять никто не мог. — Пап, — прошептал Куроко, обнимая его в ответ, — пап, все нормально. Я живой. — Я знаю, — ответил отец, нехотя отпуская Тецую. По крайней мере, ему показалось, что тот отпустил его нехотя. И все. Но Куроко почувствовал себя еще дерьмовее, чем было. Отцу больно, матери больно, ему еще больнее. Как отреагируют остальные ребята? А Акаши? Тецуя кусал губы и сел в машину, когда об этом его попросила мама. Ей тоже поскорее хотелось оказаться дома, в собственной уютной постели. Но сначала в душе. Куроко постиг прелести мытья в ванне в слепую еще в больнице, где было довольно сложно вообще сориентироваться. Дома он хотя бы примерно будет знать, где что находится. Смахивает на прием у невролога. «Вытяните руки вперед, закройте глаза и дотроньтесь указательным пальцем правой руки до своего носа». В машине Тецуя просто слушал, как тихо говорил отец. Он разговаривал с Сумико, но та отвечала односложно, а Куроко тихо радовался тому, что он не говорит о нем. По крайней мере, не говорит при нем. Разумеется, они поговорят дома. Когда Тецуя будет сидеть у себя в комнате. И он все еще без понятия, что там будет с оформлением инвалидности. Потому что в ближайшее время он вряд ли захочет выходить из дома. Уже дома Сумико помогла ему подняться по лестнице, хоть и Тецуя настойчиво пытался сделать хотя бы это сам. Это лестница в его доме. Он считал про себя ступеньки, цепляясь за перила, слушая, как мама идет на пару ступеней позади. Это препятствие показалось ему несложным. Уже в комнате Сумико открыла окно на микро и осторожно предложила свою помощь с мытьем в ванне. Тецуя ответил резко и отрицательно, а потом мягче добавил, что он может справиться и сам. Когда он услышал, как хлопнула дверь его комнаты, то глубоко вздохнул. Он остался один. Куроко неаккуратно и быстро снял футболку и бросил ее прямо на пол, к ней же полетели осточертевшие джинсы, которые Тецуя снимал, чуть не завалившись на бок. В комнате тепло, поэтому холодный воздух ожидаемо не обжег бледную кожу. А теперь нужно попробовать сориентироваться. Дверь в его ванную находилась очень близко к двери в комнату, с правой стороны. Когда он только-только зашел в комнату, то остановился в шагах трех от входа, тогда мама пошла открывать окно, а он все продолжал стоять на одном и том же месте. Если он все запомнил верно, то ему просто нужно развернуться, дойти до двери в комнату, а потом повернуть налево и уже дойти до ванной. Вроде ничего сложного. Но не стоит забывать о том, что Тецуя вздрагивал каждый раз, как касался ладонью какой-либо поверхности. Эта дрожь неприятно отзывалась во всем теле, но особенно неприятно — в груди. Возникало странное, тянущее ощущение, оно даже чем-то походило на страх, хотя, конечно, и рядом не стояло с гребаными паническими атаками. Может быть, он научится реагировать на подобные прикосновения не так резко, может быть, позже это станет чем-то обыденным. Но Тецуе хотелось перемотать этот промежуток времени, чтобы, вот, сейчас, он беспомощный и вообще не может нормально реагировать на что-либо, и вот, потом, он уже вполне себе ориентируется в помещениях, различает звуки и не вздрагивает от любой ерунды. Жаль только, что в жизни так нельзя сделать. К горлу подкатила тошнота, граничащая с рыданиями, и Куроко просто развернулся, как и планировал, вытягивая руку перед собой и пытаясь подготовить себя к тому, что сейчас его ладонь соприкоснется с поверхностью стены или дверью. Все-таки со стеной — обои немного шершавые, Куроко пошел налево, медленно ведя рукой по стене, и наткнулся на гладкий дверной косяк. Тецуя вздохнул, повел рукой дальше, переходя на саму дверь, пытаясь нащупать ручку, примерно по ощущениям прикидывая, где именно она должна быть. Она нашлась быстро — Куроко нажал на нее и потянул дверь на себя. Свет, вероятно, включать не стоит? Тецуя фыркнул такой ироничной мысли, по-злому ухмыляясь. Он сделал шаг вперед и почувствовал даже сквозь носки холод плитки в ванной. Куроко повернулся направо и прошел чуть дальше, вглубь ванной, ведя ладонью по холодной стене. Чистые полотенца должны быть рядом, где-то… Тецуя цыкнул, когда вспомнил, что в последний раз оставил полотенце сушиться рядом с ванной. Так, наверное, проще взять новое, нет? — Соображай быстрее, блядь, — тихо ругал Куроко сам себя, удивляясь, как громко звучит собственный голос. Тецуя вздохнул и сделал еще пару шагов до тумбочки, не отдирая руку от холодной поверхности стены. Черт, а это точно никак нельзя перемотать? Куроко уже хотелось рычать от бессилия. Боже, просто дайте ему уже дойти до тумбочки, взять новое полотенце и по-человечески помыться в душе. Он вздрогнул, когда уперся в, предположительно, шкаф, и тяжело вздохнул. — Может, ну его нахрен? — вслух рассуждал Тецуя, уже думая о том, чтобы завалиться спать прямо так. Истощенным после многочасового полета на самолете. Грязным и слегка потным. Он снова цыкнул и, чуть отойдя назад, присел на корточки, осторожно нащупывая ручки тумбочки. Открыл их широко и протянул руки вперед, вспоминая, что однажды решил сделать разделение больших и маленьких полотенец. А случилось это после нескольких походов с ночевкой к Акаши. Воспоминания больно ударили по сердцу, и Тецуя, глубоко вздохнув, не спеша достал полотенце из нужной стопки и поднялся на ноги, ими же закрывая дверцы шкафа. Теперь самое сложное. Хотя, если так посмотреть, в мытье вслепую нет практически ничего сверхъестественного. Главное не поскользнуться и не упасть, ударившись головой о бортик ванны. Вот тогда точно можно превратиться в овоща. Куроко поморщился от собственных мыслей и постарался не думать об этой ерунде. Он вздохнул, дошел до ванны, ведя рукой по стене, и повесил полотенце рядом. Сглотнул, снял носки и трусы, кидая их приблизительно рядом с ванной, думая о том, что поднимет их завтра. — Ну, давай, ты можешь, — шепотом уговаривал он сам себя, по-странному боясь открыть вентиль и встать в ванну. Прохладный воздух касался теплой кожи, и она немедленно покрывалась мурашками. — Боже… Он запрокинул голову и кусал и без того искусанные губы. Получилось достаточно болезненно. В последний раз фыркнул из-за собственной трусости и, держась руками за бортик, встал в ванну. Потянулся рукой вперед и наткнулся на вентиль, даже не вздрагивая. Справа горячая, слева холодная. По крайней мере, Куроко так помнил. Он покрутил левый вентиль, и полилась холодная вода. Он покрутил правый вентиль, и полилась холодная вода. Твою мать. У него же котел. Который воду нагревает. Дерьмо. Тецуя ждал, подставляя под струи ледяной воды лишь ладони. Вода постепенно нагрелась, и он встал под напор полностью, облегченно выдыхая. Он долго так стоял, позволяя воде самой смыть с него этот отвратительный день. Она заливала рот и нос, а Куроко только изредка фыркал и касался своего лица ладонями. Позже все-таки потянулся на автомате за мочалкой и гелем для душа — он часто так делал, когда не хотел открывать глаза в душе. В принципе, в этом действительно не было ничего сложного. Просто начать отчего-то безумно трудно. Куроко выключил воду только тогда, когда несколько раз помыл свое тело мочалкой. Кажется, стало легче, но на душе все равно слишком тяжело. Пройдет. Пройдет же? Холодный воздух заставил поежиться, поскорее потянуться за полотенцем, пытаясь нащупать его, и быстро вытереть свое тело. Куроко осторожно вылез из ванны, становясь босыми ступнями на махровый коврик, и обмотался полотенцем, осторожно и медленно проходя к стенке, а по ней — к выходу из ванной. Сегодня он поспит голый. Потому что сил искать сменную одежду в шкафу совсем нет. Он не помнил, включала ли мама свет в комнате или нет. Просто из соображений экономии. Тецуя фыркнул и продолжил вести ладонью по уже шершавой поверхности стены дальше, примерно зная, где находится его кровать. Когда ногами он уперся прямо в нее, то облегченно выдохнул. Скинул полотенце, предположительно бросая его в изножье, и, даже особо не заморачиваясь над тем, чтобы расстелить постель, юркнул под одеяло, кое-как удержавшись, чтобы не застонать. Повязка на голове намочилась, и из-за этого было не особо комфортно, поэтому Куроко постарался как можно быстрее размотать влажные бинты. Устроившись поудобнее, он только подумал о том, что хотел бы сон без сновидений, как сразу же отключился. *** Куроко стоял перед своим рабочим столом, медленно ведя ладонями по его гладкой деревянной поверхности. Оглаживал острые углы, надавливая на них подушечками пальцев, правой рукой спустился ниже, к ящикам, и схватился за ручку. Немного потянул на себя, но задвинул обратно. Нет, он уже, конечно, еще утром понял, что не справится с этим сам, что ему обязательно понадобится помощь. Помощь человека, который точно не откажет и поймет его. Куроко почувствовал, как по его ногам подул сквозняк, а потом еще и услышал, как тихо скрипнула дверь. Он резко повернул голову на этот шум и тут же одернул себя, умоляя не реагировать так молниеносно. — Мам? — позвал он, сжимая угол стола чуть сильнее. — Это ты? — Нет, Тецуя. — Сердце у Куроко пропустило удар. — Это Сейджуро. В горле мгновенно пересохло из-за того, что Тецуя услышал такой знакомый и родной голос. Угол стола врезался в ладонь с огромной силой, а Куроко повернул голову обратно, немного опустив ее, будто смотря на стол перед собой. Сумико говорила ему, что Акаши знает и что он очень хочет прийти, но сам Тецуя этой встречи катастрофически боялся. И ждал. Куроко слушал тихие шаги Сейджуро по паркету, кусал губы, когда шаги прекратились, затихая где-то совсем близко, по левую сторону. К горлу подступил ком, который вряд ли получится сглотнуть из-за сухости во рту. Дыхание сбилось в то же мгновение, Куроко все-таки кое-как сглотнул вязкую слюну и медленно, чего-то безумно боясь, повернулся всем телом в сторону Акаши, все еще придерживался правой рукой стола, а левую чуть приподнял, протягивая вперед. — Сейджуро, — прошептал он, и собственная рука все равно немного неожиданно коснулась чужой футболки — Акаши стоял намного ближе, чем Куроко думал изначально. В горле вновь стремительно пересохло, Тецуя рвано вздохнул, повел ладонь вдоль чужого тела, понимая, что упирается ею Сейджуро в живот, тепло его тела согревало и без того в последнее время теплые руки. Куроко безумно хотелось обнять Акаши, но он так боялся терять опору в виде стола. Спасение пришло неожиданно, сначала напугав — Сейджуро положил свою ладонь на предплечье Куроко, притягивая еще ближе к себе, но Тецуя вдруг на доли секунды захныкал — он серьезно боялся отпускать гребаный кусок дерева, в который вцепился правой рукой. — Тецуя, — родной голос, из-за которого кожа мгновенно покрылась мурашками, заставил Куроко вновь сглотнуть вязкую слюну, пытаясь избавиться от сухости в горле, но вместе с этим и сжать край стола еще сильнее. Ладонь, которая мягко опустилась на предплечье Куроко, Акаши повел выше — к плечу, провел медленно, вызывая по всему телу дрожь, а как дошел до плеча, так же плавно опустился вниз, скользя по ребрам, еще ниже, застывая на пояснице. — Отпусти стол, держись за меня. И Куроко почти со стоном выдохнул режущий горло воздух, а правую руку разжимал так, будто бы отрывал стол от сердца. Но в то же мгновение прижался к Акаши всем телом, утыкаясь лбом непонятно куда, сразу чувствуя, как и Сейджуро обнял его, притягивая еще ближе, утыкаясь своим лицом в его повязку на голове, а Тецуя свел брови к переносице и сжал чужую футболку на спине еще сильнее. Господи. Куроко так хотелось спросить у Акаши о многом. Узнать, что он вообще думает обо всей этой сложившейся ситуации. Но в горле все еще было слишком сухо, глотать слюну было больно, а тишина не давила на барабанные перепонки, разбавляемая собственным прерывистым дыханием и чужим сопением. Куроко надеялся, что Акаши не плачет. Вместе с тем, однако, говорить вообще ничего не хотелось. Сейджуро обнимал крепко, словно боялся отпустить, Тецуя был не против, он слишком долго мечтал о том, чтобы просто послушать такой знакомый голос и почувствовать тепло родного тела. Осознание того, что Куроко никогда больше не сможет увидеть Акаши, резануло по самому сердцу уже давным-давно, но сейчас это не отменяло того факта, что Тецуе больно. Он может представлять себе образы, он может жить последними воспоминаниями, например, он помнит, как выглядел Акаши в аэропорту — он был слишком замученным и вообще не выспавшимся, у него были синяки под глазами, у него был болезненный расфокусированный взгляд, у него был слишком бледный цвет кожи. Куроко может отдаться и более старым воспоминаниям, перенестись на целый год назад, в то время, когда вообще все люди, окружавшие Тецую, были относительно счастливы, в том числе Акаши. Но все же. Уже открытые глаза неимоверно хотелось открыть. Так, обнявшись, можно было стоять долго, Куроко уткнулся носом в чужую длинную шею и медленно вдохнул знакомый запах. Тецуя вдруг растянул губы в улыбке, вспоминая, как частенько по утрам в спальне у Акаши, когда тот вставал раньше него, загребал чужую подушку и прижимался к ней носом, с жадностью вдыхая запах Сейджуро. Такой родной, привычный, Куроко казалось, что среди миллиона запахов он всегда бы смог отличить запах Акаши, особенно сейчас, когда все органы чувств напряжены до предела. — Сейджуро, — прошептал Тецуя, когда услышал совсем тихий всхлип, — не плачь, пожалуйста. И сразу же ощутил, как его прижимают ближе к себе. Куроко кусал собственные губы и слушал чужое прерывистое дыхание. И Куроко не знал, что можно сказать теперь. Когда совершенно ясно, что обо всем этом думает Акаши. А ему больно. И почему-то Тецуя думал, что Сейджуро даже больнее, чем ему самому. Впрочем, как и маме. И отцу. Всем его самым близким людям, которых он безмерно любит… почему-то все они переносили это горе намного хуже, чем сам Куроко. Он осторожно погладил Акаши по спине, вслушиваясь в то, как медленно выравнивается его дыхание, а потом поднял голову и сразу же почувствовал, как сухие губы коснулись его скулы. Он выдохнул, объятия стали менее крепкими, и Куроко на мгновение растерялся: он хотел обниматься с Акаши целую вечность, но тогда бы точно задохнулся в подобных тисках. — Сейджуро, — позвал он, собираясь озвучить свою мысль, — я тебе кое-что скажу. Ты можешь передать это маме. Я пока ни с кем из знакомых не хочу встречаться. Я не смогу, — он качнул головой. — Но. Мне нужно, чтобы ко мне пришла Мисаки. Акаши наверняка удивился, но ничего не сказал. Куроко вздохнул, потому что это молчание хоть и не напрягало, но постепенно начало… затягиваться. Тецуя тяжело вздохнул и, осторожно пытаясь выпустить Акаши из объятий, сказал то, с чего, наверное, стоило начать: — Я знаю, что это чувство… неполноценности, что ли? — вдруг хмыкнул он, не зная, как по-другому можно это охарактеризовать. — Оно будет во мне недолго. Оно пройдет, по крайней мере, я знаю, что все проходит. Я оправлюсь. Встану на ноги. Буду учиться жить заново, не видя ничего вокруг. Я знаю, что будет сложно, и немного этого побаиваюсь. Я просто жду, когда меня отпустит, зная, что должно отпустить. Но Акаши прижал его к себе сильнее. Тецуя легко покачал головой и продолжил говорить медленно и спокойно, вновь осознавая то, что уже осознал у себя в голове: — Здесь нет ничьей вины, хотя сначала я винил себя. В том, что оказался таким мягкотелым и позволил уговорить себя на это. На самом деле, могло быть и хуже. Я мог остаться овощем, а здесь… я могу говорить, слышать, ходить, чувствовать. Я приму это, я смирюсь, честно. Но пока что мне очень плохо от осознания того, что я больше никогда ничего не увижу. Темнота перед глазами, она… слишком темная. Беспросветная. И я вечно хочу открыть глаза, чтобы оглядеться, и только потом понимаю, что они открыты… Мне немного не по себе, Сейджуро. Я бы даже сказал, что мне страшно провести всю свою оставшуюся жизнь в темноте… Я просто верю, что это пройдет. Пытался ли Куроко поддержать этими словами одного лишь Акаши? Проговаривая все это, он лишний раз пытался убедить в этом и себя. Тецуя запустил ладонь в волосы Сейджуро, не понимая, как раньше не замечал, насколько они мягкие. Акаши же вдруг ослабил объятия, но осторожно повел теплыми ладонями по чужой пояснице, медленно поднимаясь выше и осторожно пересчитывая выпирающие ребра. — Я не хотел этого, — прошептал Тецуя, вдруг замечая, как оглушительно звучат собственные слова. — Никто не хотел. Ты тоже. Ты винишь себя, Сейджуро? Это было бы логично предположить. И Тецуя вряд ли ошибется в этом. — Нет. Больше нет, — он сказал тихо, но все равно слишком громко, и голос у него был такой отчаянный, и Тецуя моргнул, четко ощущая, что сейчас все-таки заплачет. Но ему может стать немного легче, он ведь в последний раз ревел в больнице, сразу после того, как ослеп. И Куроко впервые не стеснялся своих слез. Плакать в подобной ситуации не казалось ему чем-то из ряда вон выходящим, наоборот, это вполне нормальная реакция. Он пытался доказать Сейджуро своими словами, что не сломался, и, кажется, у него получилось. Он пытался заставить и себя поверить в это — да, тоже получилось. Но ему не хватило этого. Нужно было подтверждение от знающего человека, коим Акаши, к сожалению, не являлся. Черт, просто Тецуя не мог быть во всем этом уверенным. Может, он не должен был принимать слепоту так быстро? Может, это все-таки повлияло на него еще сильнее, чем он думал? Ему нужно подтверждение собственных мыслей, причем в ближайшее время. Слезы горячие, Куроко кусал губы и не мог стереть мокрые дорожки с щек, хоть они и очень неприятно щекотали кожу. Руки были заняты. Тецуя попытался осторожно отлипнуть от Сейджуро, но тот оказался проворнее его — Акаши выпустил его из своих объятий, со странной заминкой касаясь его лица, провел пальцами по щекам, стирая слезы, а Куроко улыбнулся, протянул руки вперед и коснулся чужой футболки. Повел ладонями вверх будто в замедленной съемке, поднялся к шее, а по ней — к линии челюсти, затем еще выше, гладя чуть влажную кожу лица. Плакал. Но сегодня, именно в этот момент, им обоим можно дать слабину, даже Акаши — его никто не осудит. Куроко ли его судить? — Тецуя, — тихо позвал Сейджуро, и Куроко на секунду вздрогнул, потому что не ожидал, что Акаши может сказать что-либо, — ты спишь по ночам? Куроко хмыкнул, улыбаясь, и опустил ладони на шею Акаши, пока тот перемещал свои руки на его спину. — И не только по ночам, — он легко качнул головой. — Я могу и сутки проспать. — Ты очень бледный, — в голосе Акаши не было каких-то обвиняющих или поучительных ноток, он будто ставил Тецую перед фактом, произнося это слишком задумчиво. — Если ты хочешь поговорить о чем-то более глобальном, например, о том, как я дальше буду жить, — тихо начал Тецуя, замечая, что Сейджуро задержал дыхание, — то я еще не готов к такому разговору. Мне нужно время, больше времени, а еще мне нужна Мисаки. А до этого момента… Сейджуро, прости, — прошептал он, опуская руки вдоль своего тела, — но мне бы хотелось, чтобы ты ушел. Секунды растягивались, а в комнате повисла напряженная тишина, разбавляемая его собственным и чужим дыханием. Куроко свел брови к переносице и прикрыл веки, ожидая, пока Акаши поймет его и выпустит из объятий. Хотя, вероятно, его будет непросто понять. Однако Акаши убрал руки и все так же стоял рядом, неожиданно тяжело вздыхая. Куроко вдруг усмехнулся, когда ему на ум пришли слова, которыми он сможет испортить отношения между ним и Сейджуро навсегда. И это даже не то, о чем можно подумать в первую очередь — нет, это намного жестче, но на первый взгляд так и не скажешь. Не знающий человек вообще не поймет, что произошло, если Тецуя это скажет. Он качнул головой, закусил нижнюю губу, продолжая усмехаться, и прогнал навязчивую мысль куда подальше. — О чем ты думаешь? — тихо и будто осторожно спросил Акаши, и Куроко скрестил руки на груди, хотя бы так пытаясь отгородить Сейджуро от себя. — Ни о чем таком важном, — сказал он и поджал губы, понимая, что вообще в данный момент ничего не чувствует. Хотя должен ли? — Сейджуро, пожалуйста, мне это нужно. А вот теперь четко ощущал потребность в разговоре с Мисаки. Мнение Акаши для него до сих пор авторитетно, но он не хотел его слышать, пока не поговорит с этой девочкой. И Куроко надеялся, что ему не придется объясняться перед Сейджуро, потому что он и сам не понимал, что с ним происходит в данную секунду. Одно он знал точно — постепенно его состояние становилось похожим на то, что было год назад летом. И Тецуя не хотел допускать этого неприятного повтора. Куроко услышал тихие удаляющиеся шаги по паркету и мелко вздрогнул — Акаши уходил прям как в больнице — не прощаясь. Странное сомнение заскребло по грудной клетке, но Тецуя, кусая губы, решил проигнорировать его. И отпустил Сейджуро так, будто ничего и не произошло. Просто Куроко верил в то, что он поймет его и обязательно вернется позже. Когда дверь в его комнату скрипнула, Тецуя прислушался к посторонним звукам и, удивленный собственным слухом (услышал, как кто-то ходит по лестнице), протянул руку вперед, кусая губу и пытаясь нащупать стену. Еще потеряться в собственной комнате не хватало. Наконец когда он вздрогнул от прикосновения к шершавой поверхности обоев, то прошел, держась за стену, к двери, ожидая, когда к нему поднимется Сумико, которая так просто заявление о том, что Тецуя никого впускать в комнату не хочет, не оставит. Так и случилось — Тецуя спокойно ждал ее, подперев стенку, а мама слишком резко открыла дверь, Тецуя даже поморщился от неприятного звука. Нужно будет попросить отца смазать петли. — А теперь объяснись со мной, — жестким голосом заявила Сумико, на что Тецуя только тяжело, слишком тяжело вздохнул и поджал губы. — Я хочу, чтобы пришла Мисаки, разве Сейджуро не сказал? — спокойно спросил он, ожидая вполне себе яростную реакцию. — Тецуя, это совсем не смешно, — Куроко слышал в голосе матери отчаянные нотки и лишь вздернул тонкую бровь. Он вообще не жалел Сумико, черт. — Чем быстрее ты ее позовешь, тем лучше, — сказал он таким тоном, будто обсуждал с ней отвратительную погоду за окном. — А пока… мам, ну серьезно. — Я сейчас отца позову, — на последнем слове ее голос дрогнул, и Тецуя с неприязнью отметил, что довел мать до слез. — Зови, — пожимал он плечами. — Только что он мне скажет? Мам, войди в мое положение, я тебя очень сильно об этом прошу. Если ты думаешь, что я снова с собой что-то сделаю, то ты ошибаешься. Прежде чем говорить со всеми своими друзьями и знакомыми, мне нужно поговорить с Мисаки. И, да, я не шучу. Чем быстрее ты ее позовешь, тем скорее я выйду из своей комнаты. Он развернулся спиной к двери и, ведя уже другой рукой по шершавой стене, продвинулся вглубь комнаты. Сейчас он должен упереться в свой письменный стол, и только потом сесть за стул. И все это под недовольное сопение Сумико. А потом дверь шумно закрылась, и Тецуя облегченно выдохнул. Это было легче, чем он думал, и осталось только надеяться, что его мама не попросит поговорить с ним отца. — Не-не-не, — боязливо протянул Куроко, громко отодвигая стул и плюхаясь на мягкое сиденье. — Проще тогда сделать вид, что я оглох. Он поморщился, понимая, что вслух лучше больше вообще не рассуждать, тем более что в странной, будто вакуумной, тишине его голос звучит иначе. Глубже. Насыщенней. И оттого страх поселился к груди, тесня сердце. Кажется, Тецуя не жалел о том, что, возможно, поступил как с Сейджуро, так и с Сумико жестче, чем стоило. Но по-другому было нельзя, да и Куроко слабо представлял, как вообще можно было иначе выпросить у этих людей разговор сначала с маленькой девочкой, а потом уж и со всеми его друзьями. Тецуя зевнул, прикрыв рот ладонью, и с неудовольствием отметил, что спал, вообще-то, недавно. Подобный эффект от операции вообще когда-нибудь пройдет? Возможно, это не так уж и плохо. Раньше было хуже, конечно. Или не хуже. Куроко поморщился, понимая, что сравнивать все то дерьмо, что происходило в его жизни, совершенно бессмысленно. Например, никто никогда не знал, что Тецуя боялся спать. Никто не знал, что самое лучшее, что он мог делать ночью — это ворочаться до самого утра, жмурясь и опасаясь, что, заснув, он может больше не проснуться. Никто не знал, что самое противное в его жизни отнюдь не боль, а то, как он мог проснуться посреди ночи от навязчивого страха, от непонятной паники, полностью охватывающей его тело. И ладно, если это происходило дома, когда он спал один. Совсем плохо, когда это случалось в квартире Сейджуро. Тецуя просыпался, силясь не кричать, какого-то черта сразу же вспоминая, что у него под боком спокойно спит его любимый человек. Куроко пытался успокоиться, контролируя дыхание, стараясь не дышать настолько загнанно, чтобы случайно не разбудить Сейджуро. Тецуя дрожал, пытаясь согреть себя теплыми из-за сна под одеялом ладонями, а потом, когда считал, что достаточно пришел в себя, жался ближе к Акаши, осторожно обнимая его. Тот иногда ворочался, морща свой нос, и обнимал Тецую в ответ, не просыпаясь. Никогда не просыпался, чему Куроко был безумно рад, считая, что ему просто немыслимо везет. Хорошо, что он никогда не орал во сне. Хорошо, что ему никогда не снились настолько страшные кошмары. Хорошо, что все это осталось только между ним и его болью, которая постоянно была рядом. Интересно то, что теперь, когда Тецуя ослеп, он до сих пор продолжал видеть сны. Вполне красочные и насыщенные, очень яркие, запоминающиеся. И, конечно же, оставляющие очень неприятный осадок в душе после каждого подъема. Разумеется, сравнивать бессмысленно. Но Куроко просто надеялся внушить самому себе, что так лучше. *** Куроко сидел на своей кровати и пытался размеренно дышать. Одной рукой он сжимал постельное белье, вел пальцами по слегка выступающей поверхности покрывала. У него в голове был какой-то бедлам — все смешалось, соображать стало слишком сложно, а ему так сейчас необходимо собрать все мысли в кучу. Ожидание давило, Тецуя примерно знал, что будет говорить, что конкретно ему надо, но при одной лишь мысли о своих дальнейших действиях у него в груди появлялся неприятный трепет. Куроко услышал слабый щелчок и понял, что дверь тихо открылась. Он сглотнул, задерживал дыхание и невольно вздрогнул, когда услышал тихий знакомый девичий голос: — Тецуя… — голос у Мисаки чуть задрожал, когда она произнесла его имя, а Куроко нахмурился и неодобрительно покачал головой, выставляя руки вперед для объятий. — Мисаки, солнце, иди ко мне, — тихо и неспешно попросил он, сразу же напряженно вслушиваясь в торопливые шаги. Маленькие ручки обняли его за шею, чуть потянули вниз, чтобы Куроко склонил голову, чужие волосы щекотали кожу лица Куроко, и Мисаки осторожно, с искренней любовью по-детски поцеловала его куда-то в щеку. — Почему ты не позвонил, когда улетал? — спросила она, и Тецуя поморщился, потому что голос у Мисаки дрожал, а это значило, что она уже плачет. — Прости, я забегался, — врал. Он вообще даже не подумал о том, чтобы позвонить ей. Стало тошно от самого себя, Мисаки ведь переживала, а он так к ней отнесся. Просто забыл. — Почему твоя мама говорит, что ты не хочешь встречаться с друзьями? Что-то она своими вопросами прямо под дых. — Потому что это правда, — пытался спокойно ответить он. — Мисаки, мне нужна твоя помощь. Я, кроме тебя, это никому доверить не могу. Пожалуйста, помоги. — Чем помочь? — мгновенно переключилась Мисаки. — Ты ведь умеешь пользоваться компьютером? — на всякий случай уточнил он, чувствуя, как Мисаки кивает, бодая лбом его плечо. — Мне нужно удалить все ненужные файлы с компьютера. С планшета тоже. С телефона… Теперь Куроко понимал, что об этом стоило подумать перед тем, как ложиться в больницу. Но он, если честно, был слишком занят совсем другими мыслями, поэтому по поводу всяких переписок и всего, что, вообще-то, не для чужих глаз, он вспомнил в последнюю очередь. Еще и рассуждал, как последний дебил: если он станет овощем, то его вряд ли будут волновать подобные пустяки, а если выживет, то уж тем более. О слепоте он не задумывался вообще. Мисаки была и правда единственной, кому это можно было доверить. Ни матери, ни отцу, ни Сейджуро, ни другим его друзьям это дело поручать было нельзя: Тецуя не уверен, что они бы поняли его правильно. Ладно еще всякие пароли и файлы… Куроко хотел попросить девочку еще об одной услуге. Но, черт, вот об этом Тецуя действительно должен был подумать, но из головы совершенно вылетело. Приходилось таким образом расплачиваться за собственную дыру в башке. Как с ноутом, так и с планшетом Мисаки справилась быстро — с подсказками Куроко ходить вокруг да около не пришлось. Тецуя попросил девочку удалить все переписки в соцсетях, а потом только и сами аккаунты. А на кой черт они ему нужны? По мелочи Куроко просил отправить в корзину все, что вспомнил; слушал, как Мисаки оглушительно щелкала мышкой и иногда шумно дышала. Без всяких лишних вопросов, лишь с уточнениями по поводу того, куда проще нажать. Тецуя уверен, что в случае с другими его друзьями все бы затянулось надолго. И, Куроко неловко это признавать, но он считал, что не смог бы точно сказать, правда ли кто-то, кроме Мисаки, смог действительно начать удалять диалоги и какие-то файлы, не просмотрев их. А что? Это же очень интересно! Тецуя фыркнул подобным мыслям, но понимал, что лучше именно так, чем по-другому. Мисаки не осудит. Она наверняка даже больше половины иероглифов не поняла бы в переписках, даже если бы просто пробежалась глазами по последним сообщениям. Так что все в порядке. Относительно, конечно. Потому что дальше вообще лажа. — Спасибо, Мисаки, но у меня есть еще одна просьба, — сказал он, когда Мисаки закончила, и, выдерживая небольшую паузу, продолжил: — Мне нужно, чтобы ты сейчас открыла второй снизу ящик справа. — Мисаки послушалась мгновенно — Куроко сразу услышал характерный звук выдвигания ящика. — Там лежат книги и еще куча всякой канцелярии. Так вот, между книгами Скиннера и Буковски ты можешь найти тетрадочку. Она как бы зажата между ними, — пояснил он, напряженно вслушиваясь в то, как Мисаки копошится в ящике. — Нашла? — Да, — тихо ответила она. — И что мне делать с ней? Куроко бы сказал, что ее стоит сжечь, но заставить маленькую девочку работать с огнем не мог. — Закопать? Мелко-мелко разорвать каждую исписанную страничку и утопить? — начал вслух думать Куроко, понимая, что огнем это дело можно было решить намного быстрее и проще. Но тогда нужно было решать давно. И Тецуя вдруг услышал шелест страниц. — А можно прочитать? — У Куроко сердце, кажется, остановилось. — Мисаки, не стоит, ты там вряд ли что-нибудь поймешь, — отчаянно прошептал он, бессильно прикрывая глаза. Черт. Блядство. — Да я уже… Куроко покачал головой и поднес ладони к лицу, с силой потирая закрытые веки. Ладно, Мисаки его не осудит. Просто ей может стать больно, а Куроко все еще надеялся, что она не поймет и половины. Интересно, зря надеется? На самом деле эта тетрадочка для Тецуи очень много значит, потому что это его дневник. Дневник смертельно больного недосуицидника, как когда-то Куроко обозвал его про себя. Впрочем, именно это и написано внутри на самой первой странице, которую Тецуя предусмотрительно решил не исписывать. Но, черт, там слишком много откровений. И большинство с черными ругательствами. Просто Куроко в прошлом году целое лето некому было выговориться, а привычка делать записи хотя бы раз в пару дней осталась. Поэтому сорокавосьмилистовая тетрадь все еще не кончилась, ну, к тому же у него достаточно мелкий почерк, даже когда он пишет иероглифами. Одной страницы всегда хватало, чтобы выложить все, что скопилось в его кровоточащей душе. Куроко кусал губы, пока вслушивался в шелест страниц и в постепенно сбивающееся дыхание. Он не мог просто встать с кровати и отобрать гребаную тетрадь у Мисаки. Но в этих записях действительно творился полный пиздец — другого слова просто не подобрать. Спустя растянувшиеся секунды он услышал первый всхлип. Тихий, случайно подавленный. — Тецуя, — услышал он девичий шепот, — люди ведь умирают, когда ранят себя… Дерьмо. — Мисаки, пожалуйста, я прошу тебя, не читай… — Я не верю, что она твоя, — Куроко поморщился: для Мисаки он был примером для подражания. Самым лучшим парнем на свете после ее отца. А Тецуя помнил некоторые фрагменты из записей и даже мог сказать, какой именно кусок прочла девочка. Он начиркал целую страницу, описывая свои ощущения после того, как впервые резанул себя в ванной летом. И если первые страниц десять в этой тетради были относительно невинны с точки зрения ругательств, то в остальных исписанных листах Куроко уже не скупился на самые разные словечки. Еще интереснее дальше — примерно с того момента, как Тецуя впервые мощно забухал с Кагами. То есть, да, дальше интереснее потому, что Акаши умудрился плотно вписаться в его жизнь, а Куроко любил описывать все, что в ней происходит. — Ты и Сейджуро-кун… — шепот на грани слышимости. — Разве так можно? — Нельзя, — он покачал головой, — нельзя, в том-то и дело… Нетрадиционные отношения хоть и перестают быть такой редкостью, но все еще воспринимаются обществом слишком неоднозначно, чтобы однополые пары вообще могли хоть как-то заявить о своей любви. Тецуя свою ориентацию не отрицал и вполне себе спокойно принимал, но постоянно боялся последствий. Он не мог предугадать реакцию Акаши, когда признавался ему в любви (ему даже повезло, что это произошло, когда он был пьян), ведь Куроко даже и не знал, что тот был геем. А если бы не был? Влюбиться в натурала — это та самая ситуация, которая входит в список самых дерьмовых для него. Ладно, они начали встречаться, но дальше-то надо было донести это до друзей. И тут Тецуе снова повезло, хоть и черт вообще знает, почему все эту новость восприняли нормально и без агрессии. А вот с родителями как-то не подфартило: маме он сказал, она, кажется, смирилась, но Тецуя не уверен. Только вот запись про реакцию Сумико он не делал, ведь это было в больнице, а тетради рядом не было. И снова всхлип, в этот раз более громкий, больно резанул по ушам, заставляя шумно выдохнуть воздух. Господи. Он почему-то сразу вспомнил одну запись, которую написал размашисто вечером после признания Акаши в том, что он смертельно болен. Он так сильно надавливал на ручку, что даже порвал несколько страниц. Но Тецуя думал, что это будет его последняя запись. «Мне всегда было интересно, куда попадают люди после суицида. Завтра узнаю». А ведь так и не узнал. Просто провалялся в коме, заставил всех поволноваться и испортил отношения с любимым человеком. И он не знал, лучше бы было, если бы он умер тогда… Пора прекращать об этом думать. Иначе мысли о невозможности суицида заставят его впасть в депрессию, а выйти потом из нее без нужной, наверное, даже профессиональной, поддержки он не сможет. Тецуя слышал, как Мисаки уже натурально плакала. Тихо, с сопением во время шуршания страниц, и потому позвал ее: — Мисаки, как ты думаешь, я вообще… смогу жить дальше? Я не был к этому готов и тем более этого не хотел. — Я знаю, никто не хотел, — сразу же ответила она, шумно закрывая тетрадь. Тецуя все еще думал, что она не поняла и половины. — И ты уже живешь. Голос у нее не был заплаканным, только более низким, чем обычно. Куроко покачал головой и услышал, как она встала со стула около стола. — Не живу, — он начинал осторожно тереть шрамы на левом запястье, поджимая губы, — а существую. — Тецуя, — она подошла совсем бесшумно, и Куроко вздрогнул, потому что Мисаки положила свои теплые ладони на его колени, — с тобой все будет хорошо. У тебя есть хорошие родители и верные друзья, а еще Сейджуро-кун — и никто из них от тебя не отвернется. — Да кому я такой нужен, — прошептал он, качая головой. — Всем, всем нужен, — она сжала ладони на его коленях. — Если ты не будешь никого к себе пускать, то… ты не можешь все время жить в изоляции. Папа всегда говорил, что человеку нужен человек, а мне эта фраза нравится. Куроко хрипло рассмеялся и накрыл одну ладонь Мисаки своей, в который раз замечая, какие они у нее маленькие и нежные. — Из этого дневника я поняла, что в прошлом году ты все сделал наоборот, но там была одна вещь, которая действительно тебе помогла. — Куроко в интересе вздернул брови и даже моргнул. — Музыка. Но я не поняла, почему в итоге ты забросил и пианино, и гитару. — Потому что они больше не помогали, — безнадежно сказал он и осторожно сжал ладонь Мисаки, а в груди вдруг начало неприятно тянуть. Впрочем, тянуло всегда, но сейчас это было по-особенному невозможно терпеть. — Потому что ты не хотел ни с кем разговаривать, — выдала она таким голосом, будто это было пиздецки логично, а Куроко просто тупой идиот (что отчасти было правдой), раз не смог догадаться. — Тебе точно шесть? — хмыкнул он и сразу же услышал тяжелый вздох. — Шесть с половиной, — тихо и даже немного раздраженно сказала она. — Тецуя, ты ведь больше не будешь делать так, как в том году? То есть избегать общения, когда его ему катастрофически не хватало? — Не буду, — пообещал он, опуская голову, и услышал тихий облегченный вздох. — Просто… если будешь, то именно жить уже не сможешь. И это было в каком-то смысле дико слышать от шестилетней девочки. Куроко неожиданно для себя передернул плечами и понял, что сильно хочет заглянуть Мисаки в глаза. — Никому не показывай тетрадь, умоляю. — Может, мне мелко-мелко порвать странички и закопать их? — предложила она, явно задумавшись. — Только закапывай так, чтобы никто не видел, — посоветовал он, слыша, что Мисаки снова вздохнула. — Я не дура, — слегка снисходительно ответила Мисаки. — Я уже знаю, что сделаю с тетрадью. Тецуя еще хотел попросить Мисаки никому не говорить о том, что он любит Акаши. Но в таком случае это не имело смысла. Она все равно не расскажет. — Мисаки, солнце, — позвал он девочку, вспоминая о последнем, что он хотел у нее спросить, — какой у меня взгляд? И Куроко напряженно вслушивался в то, как она задерживает дыхание, а после почувствовал, будто воздух всколыхнулся рядом с его лицом. — Я не знаю, что ответить, — вдруг призналась она, и Тецуя был уверен, что ее собственный взгляд сказал бы куда больше, чем ее слова. — Он тебя не пугает? — поинтересовался Куроко, пытаясь добиться ответа от Мисаки хотя бы таким образом. — Нет. И он понял, что больше из нее и слова вытащить не сможет. Значит, с его взглядом действительно что-то не так, просто она не хочет ему этого говорить. Что же, Мисаки хороша лишь в некоторых вопросах, странно, что Куроко заметил эту ее особенность только сейчас. — Ты ведь спустишься со мной вниз? — Куроко услышал в ее голосе просящие нотки, она вдруг сжала его теплую ладонь в своей и чуть потянула ее на себя. Тецуя покачал головой и нахмурился. — Я не хочу, честно. — Пожалуйста, твоя мама переживает, она думает, что ты больше вообще никого в свою комнату пускать не будешь, — Куроко отвернул голову, потому что голос у Мисаки был настолько вкрадчивым, что смахивал на умоляющий. Возможно, он действительно слишком резко поступил с Сумико, заявляя ей о том, что никого в свою комнату больше пускать не хочет до прихода Мисаки. Наверное, он ее даже дико перепугал, хотя это было бы логичным. Куроко на всякий случай уточнил, кто сейчас сидит внизу вместе с его матерью, и получил не особо удовлетворяющий его ответ: вместе с Сумико, Эллисон и Харуки какого-то черта находится и Сейджуро. Такой подставы от него Тецуя даже как-то и не ожидал. Точнее, это даже не подстава. Черт, в общем, Тецуя не ожидал, что он будет там, потому что не хотел бы спускаться по лестнице под руку с маленькой девочкой так, чтобы это все еще и увидел Акаши. Почему? Куроко не понимал. Теперь он очень сильно боялся оступиться на лестнице, боялся где-нибудь запнуться, показать, что он действительно беспомощен и ему нужен вечный присмотр. Показать это перед своими родителями или мамой Мисаки он почему-то не боялся, а вот перед Сейджуро — очень даже. Придурь. Не более. Придурь слепого недосуицидника. О господи. Он жалок. Жалок же? — Ты издеваешься, — в конце концов прошептал он, ухмыляясь. Убрал свои руки от чужих и закрыл ими свои глаза, с силой надавливая на прикрытые веки. — Я не смогу перед ним. Я не хочу перед ним. — Тецуя, Тецуя, — она прикоснулась к его лицу и осторожно убрала ладони, только зачем, если в его взгляде все равно ничего не увидеть? — Сейджуро-кун тебе ничего не скажет. Он тоже очень переживает. Пожалуйста, пошли. Куроко слишком тяжело вздохнул, а Мисаки снова потянула его ладони на себя, пытаясь таким образом заставить его подняться с кровати. А Тецуя напрягал мозги и думал, перематывал в голове последний их с Акаши диалог, вспоминал дрожь в чужом голосе, будто вновь неожиданно ощущал на себе нежные прикосновения и пытался изо всех сил отбросить противную мысль о том, что Сейджуро его не примет. Он не видел, как Куроко медленно и боязливо ходит, осторожно переставляя ноги и при этом опираясь на гребаную стену, стараясь не потеряться в пространстве. Он не слышал, как Куроко начинает разговаривать сам с собой, заставляя себя сделать что-то, что ему сделать безумно страшно, но надо. Он слышал лишь обещание о том, что Тецуя справится со всем этим. Но Акаши еще даже не знал, что имеется в виду под всем этим. — Боже, — морщась, тихо произнес он и поддался Мисаки, которая потянула его к себе. Встал на ноги, стараясь не покачнуться, и осторожно последовал за Мисаки, кусая губы изнутри. Он уже пробовал спускаться по лестнице самостоятельно, но за руку с маленькой девочкой, разумеется, еще ни разу… но так он чувствовал себя немного безопаснее, пусть даже если он, споткнувшись, полетит вниз, Мисаки все равно никак это падение предотвратить не сможет, а спокойнее на душе все равно стало. Спускались долго, Тецуя все это время слушал, как кровь оглушительно стучит в ушах, и старался ни на что не переключаться с этого звука. Паркет тихо скрипел под ногами, пока Мисаки вела Тецую через коридор в гостиную, где и устроились все гости. На удивление Куроко, там его не ожидало ничего особенного, хотя он уже успел напридумывать себе много всего. Мисаки усадила его в кресло — так ей сказала Сумико, и Тецуя одной рукой с силой надавил на свои прикрытые веки, пытаясь добиться того, чтобы в темноте перед глазами появились хотя бы какие-нибудь цветные всполохи. Разумеется, ничего. Куроко со вздохом начал слушать короткую беседу — как Тецуя понял, он попал на самый ее конец, чему сильно обрадовался, потому что находиться в таком большом (всего шесть человек, включая его) обществе ему сейчас было очень неприятно. Да для него любая компания, в которой было больше трех человек, автоматически считалась неуютной. Именно на данном этапе его жизни. Куроко понимал, что ему придется преодолеть этот взявшийся непонятно откуда страх (страх ли?), но сейчас ничего с собой поделать не мог. Поэтому он дико обрадовался — и надеялся, что на его лице это видно не было, — когда разговор подошел к концу, и Эллисон вместе с Сейджуро поспешили по домам. Акаши из гостиной выходил последним, взял Тецую за руку, из-за чего он уже, наверное, по традиции, вздрогнул, но руку не убрал. Гостиную из коридора видно не было, поэтому Куроко позволил (возможно ли употребление этого слова в данной ситуации?) Сейджуро другой ладонью осторожно погладить его щеку. — Я приду завтра вечером, — тихо сказал Акаши, а у Куроко от его голоса и ласковых поглаживаний по щеке в груди начало разливаться знакомое тепло. — Мы сможем поговорить? — Да, — ответил он, совсем легко кивая, — думаю, да. Ладонь с его щеки исчезла, и Акаши потянул Куроко за руку к выходу из гостиной. Уже в коридоре Тецуя снова обнялся с Мисаки, тихо спрашивая ту, не забыла ли она тетрадь. Мисаки устало, но спокойно сказала, что все помнит, и Куроко на это только растянул губы в улыбке. Но после того как гости ушли, Тецуя неизменно поднялся к себе в комнату, не сказав родителям ни слова. *** Днем Куроко сидел вместе со своей матерью, которой дали выходной, в гостиной, прикрыв глаза и слушая, как та сочиняет новую мелодию на пианино, периодически отвлекаясь, чтобы записать проигранные аккорды. Игра Сумико, пусть и неполноценная, всегда нравилась Тецуе, а сейчас конкретно расслабляла, заставляя вообще ни о чем не думать, тем более о вечернем приходе Акаши и о темноте перед глазами. Поэтому, когда мама заговорила с ним, Куроко вздрогнул, потому что совершенно этого не ожидал. — Тецуя, попробуешь угадать интервал? Куроко в одно мгновение нахмурился и очень недовольно отозвался: — В последний раз я угадывал интервалы, когда мне было десять. — Ну и что? Слух не пропьешь, — переделала она известную поговорку, и Тецуя только вздохнул, пытаясь поудобнее устроиться на диване и по возможности исчезнуть на нем. — Давай самый простенький. И взяла на пианино неприятное, заставившее Тецую поморщиться, сочетание клавиш. Это действительно самый простенький интервал, звук колючий, и Тецуя даже помнил название: — Малая секунда. — Умница, — незамедлительно выдала Сумико таким голосом, будто Тецуя только что сделал невероятное открытие. — Это единственное, что я помню, — заверил он, несколько раз моргая. Со стороны Сумико послышался шум, и Тецуя дернул уголком губ, потому что не смог различить его. — Да неужели? — фыркнула она и сразу же взяла еще один интервал — октаву. Куроко от негодования вздернул свои тонкие брови. — Не издевайся надо мной, пожалуйста, давай тогда еще и приму возьми, — возмущенно произнес он, на что услышал лишь тихий смешок со стороны матери. — Приму, значит, помнишь, и остальное вспомнишь, — похоже, с улыбкой сказала она, и Тецуя вздохнул. Сумико взяла еще один интервал — мелодичный, даже более гармоничный, чем та же резкая малая секунда. Промежуток между клавишами на слух совсем небольшой. — Терция, — выдал он, слегка задумавшись. — А какая? Большая, малая? — Да я не помню, чем они отличаются! — Ты все помнишь, мой дорогой, — точно издевается — в ее голосе Тецуя слышал какие-то странные нотки, будто она сейчас будет пытаться брать его «на слабо». — Она грустная какая-то, — начинал Тецуя. — Минорная, — поправила Сумико, и Куроко сосредоточенно кивнул. — Минорная, — исправился он, убирая одну руку с подлокотника и сцепляя ладони в замок. — Значит, малая. — И это верно, едем дальше. — Тецуя на подобное заявление лишь вздохнул — в груди появилось неприятное чувство, хоть и пока с угадыванием интервалов все шло ровно. Нет, он не угадывал. Он помнил их на слух и прекрасно это понимал, но отчего-то боялся, что в следующий раз обязательно ошибется. Но нет, и дальше все шло ровно — сначала Тецуя угадал тритон, потому что это легко — данный интервал ассоциируется у него лишь с окончанием какой-нибудь небольшой фортепианной (да для любого инструмента) гаммы, затем Сумико хотела его поймать на том, что он мог не отличить малую секунду от большой септимы, но даже здесь не возникло никаких казусов — отчасти, наверное, потому, что Тецуя не ожидал, что мама может повторить один и тот же интервал два раза. Или все-таки потому, что прекрасно различал каждый? — А не хочешь попробовать сыграть? Тецуя отчего-то даже не заметил, как умудрился задержать дыхание во время этого вопроса. Затем осторожно так покачал головой, откуда-то зная, что мама сейчас смотрела на него. Развернулась на специальном стульчике и смотрела, вероятно, приподняв одну бровь и закусывая нижнюю губу — Тецуя часто подумывал, что это вредная привычка досталась ему именно от матери. Голос у Сумико такой тихий, осторожный, но Тецуя… Тецуя немного думал над словами Мисаки о том, что музыка вновь поможет ему преодолеть этот ужасный этап в его жизни. Точнее, если немного — это почти вся ночь, то да, можно даже сказать, что он и не заморачивался над словами маленькой девочки. Тецуя боялся. Снова. Но боялся оправданно — если он не сможет играть, не видя клавиш, то все пропало. Тогда, может, лишить себя надежды на помощь музыки в дальнейшем прямо сейчас, а не потом? — Черт с ним, мам, — бросил Куроко, резко поднимаясь с дивана (иронично отметил то, что перед глазами больше не темнеет). — Я не дойду до тебя. Сумико тихо вздохнула, но Тецуя услышал. По звукам — она поднялась со стула и сначала шла по паркету, а потом ее шаги утонули в, если Куроко правильно напряг мозги и вообще соотнес факты, ковре, затем и вовсе затихая рядом с ним. Воздух вблизи его лица всколыхнулся, а после Куроко ощутил на своем предплечье теплую ладонь, которая ненавязчиво потянула его за собой. Тецуя не прогадал — звук его собственных шагов стал намного тише, когда он прошел по ковру, затем вновь усиливаясь вместе со скрипом паркета. Сумико осторожно усадила его на стул и куда-то отошла, а Тецуя вытянул ладони вперед, осторожно касаясь клавиатуры пианино, не нажимая, оглаживая клавиши, вспоминая знакомые изгибы. В идеале он должен сидеть прямо посередине — то есть сейчас он водил ладонями именно по клавишам первой октавы и, чтобы убедиться в этом, несильно нажал на одну, выдавливая звук. Тихий, но очень приятный — звуки, которые появляются из-под клавиш пианино, нельзя сравнить со звуками синтезатора, да и ощущения к тому же постоянно не те. Тецуя понимал, что сыграть что-то очень сложное не сможет, но и что-то легкое на ум все никак не приходило. Все гаммы, даже менуэты, которые он так тщательно отрабатывал и оттого знал наизусть и при желании мог сыграть с закрытыми глазами, вдруг вылетели из головы, оставляя там кромешную пустоту. Единственное, к чему так и тянулись его пальцы, было слишком банальным и в каком-то смысле незатейливым, тем, что должен в идеале играть любой уважающий себя пианист. Куроко тихо цыкнул, поставил правую ногу на педаль и начал играть. Лунную сонату, да. Медленно, но в ритме, поначалу жутко боясь того, что может не попасть по клавишам, может сфальшивить, но руки сами вели его, пальцы брали правильные ноты, заставляя закусить губу изнутри, нога в нужные моменты нажимала на педаль, растягивая и так красивую мелодию, которую, казалось бы, даже педалью дополнять не надо. Но Лунная соната не стала бы такой романтичной и грустной, таинственной, если бы не эта маленькая, но такая важная деталь. Тецуя почувствовал, как музыка постепенно уносит его куда-то очень далеко, — он уже давно прикрыл веками невидящие глаза. С каждой извлеченной нотой он играл все более уверенно, прекрасно помнил, в какой именно момент музыка должна стать тише, в какой момент — громче, но чем ближе к концу произведения, тем четче он ощущал, что находится совершенно не здесь. Будто и не он играет, будто не он шумно дышит на одном из напряженных, сильных моментов, от которых у слушателя дух перехватывает. И вместе с тем, как руки сначала замерли над клавиатурой, а потом и плавно переместились на колени, Тецуя понял, что не чувствует ничего, кроме странного облегчения. Он смог сыграть одно из сложнейших в исполнении и восприятии произведений, ни разу не сбившись, ни разу не сфальшивив, будто бы единственное, чем он занимался последние полгода — беспрерывная игра на пианино. Тецуя вдруг беззлобно фыркнул, улыбаясь, а потом вновь поднял ладони с колен, вознося их над клавиатурой. Возможно, в этот раз он действительно сможет найти успокоение в музыке. *** Когда дверь с тихим щелчком открылась, Куроко уже сидел на своей кровати и разминал пальцы, пытаясь таким образом унять нервную дрожь, гуляющую по всему телу. — Сейджуро, — тихо прошептал он, поворачивая голову в ту сторону, где сейчас должен находиться Акаши. Шагов не было слышно — он стоял на месте. — Тецуя. Наверное, это ненормально — влюбиться в чей-то голос. Хотя в его случае, возможно… Черт знает. Куроко растянул губы в улыбке и сразу же их поджал, опуская голову вниз, а потом прошептал: — Сядь, пожалуйста, рядом со мной. Он вновь услышал тихие размеренные шаги, все-таки вздрогнул, когда почувствовал, что матрас по левую его руку, ближе к подушке, прогнулся под чужим весом. Акаши мягко взял руку Куроко в свою, осторожно поглаживал кожу, но Тецуя все равно вздрогнул и попросил вдруг осипшим голосом, пока Сейджуро сам не начал этот разговор, пока Куроко не боялся попросить Акаши выполнить такую обыденную просьбу: — Поцелуй меня, — он сам сжал ладонь Сейджуро в своей. — Поцелуй меня, пожалуйста. Куроко показалось, что Акаши на мгновение задержал дыхание, а потом на его щеку неожиданно — но он умудрился не вздрогнуть — опустилась теплая, чуть мозолистая на самых кончиках пальцев, ладонь. Куроко сглотнул, когда сам не понимая как ощутил, что Сейджуро приблизил свое лицо к нему, горячее дыхание обдало другую щеку, и Тецуя почувствовал, как не спеша в скулу его поцеловали обкусанные, но все равно остающиеся мягкими губы. Хоть эта мягкость ощущалась уже не так явно, как раньше, хоть и на первый план по ощущениям на коже вышли именно подсохшие твердые корочки на губах, Куроко все равно как-то рвано выдохнул, сжимая чужую ладонь еще сильнее. Ощущение чужих губ на коже лица на мгновение исчезло, чтобы появиться на губах. Тецуя вздрогнул от такого будто мимолетного прикосновения — Акаши действительно только легко дотронулся и, чтобы Куроко вдруг не решил неожиданно убежать от поцелуя (даже если и сам его просил), переместил свою руку с щеки сначала на плечо, потом, еще медленнее, скользнул по торсу, разглаживая складки на футболке, и плавно переместился на поясницу, тем самым не вызвав никаких вздрагиваний от неожиданных прикосновений, но зато вызвал легкий трепет по всему телу. Губы все еще касались губ Куроко, никуда не сдвигались, и Тецуя, забывшись, случайно закусил собственную, вызвав этим неопределенную реакцию — Акаши подался ближе, чуть прижимая Куроко к себе, на что он стиснул чужую ладонь еще крепче; и Сейджуро, наконец, чуть смял в поцелуе знакомые губы, останавливаясь, потому что Тецуя сильно вздрогнул. Совсем другие ощущения: все слишком близко, слишком горячо и одновременно чертовски далеко и происходит будто не с ним, потому что Куроко не мог открыть глаз, которые сейчас и так открыты, и посмотреть Сейджуро в глаза, найдя там, на самой глубине, всполохи желания или невероятной нежности. Тецуя прикрыл веки, отчего-то не чувствуя этого, и ответил на поцелуй — почти нерешительно, будто чего-то страшно боясь, но Акаши хватило и этого: он, никуда не торопясь, вновь пробовал на вкус до боли знакомые губы, вел поцелуй, пока что не углубляя его. А Куроко просто старался идти за ним, привыкнуть к новым ощущениям, точнее, к старым ощущениям, которые теперь чувствовались на ином уровне: намного нежнее, чем раньше, намного желаннее, чем раньше, намного ближе, чем раньше. Тецуя потерялся: ладонь Акаши на пояснице обжигала своим теплом даже сквозь футболку; другая ладонь, которую Куроко сжимал в своей, тоже теплая (горячая), Сейджуро продолжала мягко мозолистыми подушечками пальцев гладить шершавую кожу чужой ладони; неторопливый поцелуй, который Акаши наверняка хотел сделать намного глубже, вызывал самые разные эмоции, и Куроко вдруг почувствовал, как начало тянуть внизу живота. Когда Акаши своим горячим языком практически ненавязчиво проник в его рот, Куроко растерялся окончательно, потому что ладонь на его пояснице прижала его еще ближе, а ладонь, которую он сжимал в своей, вдруг из этой своеобразной хватки вырывалась, легко сжимая чужое запястье. Языком Сейджуро вел по самой кромке чужих зубов, а Тецуя приподнял свою свободную руку, чтобы дотронуться до колена Акаши — схема простая: подняться от колена к лицу, однако даже тут возникли проблемы, потому что руки у Куроко тряслись навесу. Черт его знает, как о чужом желании дотронуться до него узнал Акаши, но рука с поясницы исчезла, больше не принося тепла, и появилась на свободной руке Тецуи, кладя ее на плечо Сейджуро. Куроко вдруг простонал, сам не понимая, из-за чего — из-за жара, что распалялся внизу живота все стремительнее, или из-за подобной догадливости Акаши. Знакомый трепет в груди щекотал все сильнее и сильнее, заставляя Куроко прижаться ближе к чужому горячему телу, вырвать руку из чужой хватки, провести ею по чуть шероховатому постельному белью и, наткнувшись на колено Акаши, сжать гладкую джинсу. Поцелуй стал страстным, более горячим, Тецуя из-за этого сильно возбудился, хоть раньше такого никогда не было, и он, сводя брови к переносице, резко поднялся ладонью по ноге Акаши, останавливаясь на пахе. Как он и думал. Не возбужден. Осознание этого вдруг больно ударило в самую грудь, голова вдруг ощутимо заныла, и Куроко перестал отвечать на поцелуй, уводя голову в сторону. Тецуя не совсем понял, как это произошло, но, вероятно, Акаши просто потерял опору и потянул за собой Куроко, из-за чего Сейджуро завалился на спину, а Тецуя упал на него, утыкаясь лицом, предположительно, в грудь. Двусмысленная поза, можно было бы продолжить начатое, но Тецуя тяжело вздохнул и прижался щекой к чужой груди — точно к груди, слышно, как колотится чужое сердце. — Мне будто снова четырнадцать, — с усмешкой сказал он и почувствовал, как Акаши одну свою руку опустил на его спину, а другую положил на голову — туда, где специальным пластырем был заклеен шрам. — Я целуюсь с девочкой, которая мне нравится, и чувствую, что возбуждаюсь. Самое стремное — стояк спрятать в таком случае невозможно, — он фыркнул и услышал тихий вздох со стороны Сейджуро. — Это был самый отвратительный и вместе с тем самый нормальный возраст, потому что чуть позже я понял, что мне нравятся мальчики, а точнее, один конкретный мальчик, и это было ненормально. Больно. По-идиотски. Я бы хотел просто перемотать этот момент, как на пленке. Сейджуро, я так не хочу, — вдруг признался он, изгибая губы в горькой усмешке. — Боже, я ведь вышел из пубертата, это нереально будет преодолеть… — Это не страшно, — спокойно заметил Акаши и провел по чуть отросшим волосам Куроко рукой. — Отношения не строятся только на сексе. — Ты не успеешь войти, а я уже кончу, — хмыкнул он безнадежно, прикрывая веки. — Не говори ерунды, — фыркнул он. — Я не буду на тебя никак давить, обещаю. Просто давай пройдем через это вместе. Куроко вздрогнул всем телом, резко задержал дыхание и даже пару раз моргнул, будто что-то увидел. Сердце пропустило пару ударов, и Тецуя вдруг осипшим голосом неверяще спросил: — Ты все равно хочешь быть со мной? — Глупый вопрос, — резко ответил Акаши, и Куроко нахмурился, чувствуя, как вибрирует грудь от его голоса. — Потому что ничего не изменилось. Почти ничего. — Почти, — он качнул головой, но только потерся щекой о чужую футболку. — Не цепляйся к словам. — Это единственное, что я теперь могу. — Тецуя, — осторожно позвал его Акаши, — я тебя люблю. — Куроко на этом моменте замер, хотя уже хотел вытащить руки, зажатые между их телами. — Я рад, что ты жив. Я рад, что ты не стал овощем и можешь говорить, понимать, что тебе говорят. Что ты остался собой. Что я могу быть рядом с тобой. То, что ты не видишь, — это ничто по сравнению с тем, к чему я готовился. Да, больно. Да, неприятно. Но с этим можно жить. И не хуже, чем другие, я говорю серьезно. Я тебя не оставлю, потому что я хочу быть с тобой. Ты мне очень дорог, Тецуя, ты даже не представляешь, насколько. Пожалуйста, не думай, что я сбегу от тебя. — А к чему ты готовился? — вдруг тихо спросил Тецуя, слыша после этого вопроса тяжелый вздох. — К другому виду инвалидности, — ответил Акаши спокойно, но ровно, достаточно тихо, отметил Куроко, — если бы он сказал это чуть громче, то, вероятно, его голос бы дрогнул. — Что ты никогда не сможешь со мной заговорить, обнять меня, поцеловать; не сможешь ходить и делать что угодно самостоятельно. Я готовился к самому худшему. — Поэтому ты… рад? — Я рад, что ты остался собой. Даже несмотря на слепоту. — Тецуя чуть приподнял корпус и достал руки, зажатые между их телами, сразу же чувствуя легкое онемение. После этого Акаши потянул его вверх, заставляя приподняться и устроить свою голову ближе к его горлу — Тецуя знал, что так будет лучше слышна вибрация из-за голоса. Руки покалывали тысячи невидимых булавок и иголок, Куроко морщился из-за этого чувства, стараясь не дергать лишний раз руками — так только больнее. — Я думал, что это повлияет на меня сильнее, — признался он, почему-то обходя стороной слово «слепота». — Сломает, например. — Подобное изменение в собственном теле могло тебя сломать, Тецуя? — вдруг хмыкнул Акаши, заставляя Куроко нахмуриться. — Тебя вообще возможно сломать? Тецуя задумался, слушая чужое размеренное дыхание, чувствуя, как Акаши осторожно, никуда не спеша гладит его спину — и это приятно. Покалывание в руках прошло, и Куроко положил одну руку на шероховатое постельное белье, а другую — на плечо Акаши, не сжимая. Нет. Его нельзя сломать. Да, он однажды пытался убить себя, но исключительно с той целью, чтобы не сломаться. Да, он пил и курил — искал поддержку где угодно и в чем угодно. Да, он был влюблен. Чтобы полюбить и найти поддержку в любимом человеке. Но еще ни разу, никогда он не чувствовал себя сломанным, он даже не мог сказать, что это за чувство такое. Возможно, он постоянно был близок к тому, но каким-то образом избегал. — Можно надломить, а дальше уже легче пойдет. Как с самоубийством, — тихо добавил он и сразу же почувствовал, как Акаши случайно (случайно ли?) с силой сжал футболку на его спине. — На тебя много чего навалилось тогда, — все же спокойно сказал Сейджуро, вновь осторожно начиная гладить его по спине. — Здесь иной случай. Ты сам это говорил. Да, ему будет нужно время, чтобы вновь жить нормальной жизнью, ничего не видя вокруг. Ему будет нужно еще больше поддержки, чем ранее, потому что иначе он может со всем этим не справиться. — Если ты будешь со мной, — произнес Тецуя, через футболку гладя чужое плечо, — то, мне кажется, я ничего не буду бояться. Акаши тихо засмеялся, а Куроко этому удивился. Да, фраза, может, и странная, зато безумно правдивая. Потому что даже сейчас, когда они вдвоем просто лежали обнявшись и обсуждали, можно сказать, такое недалекое будущее, Тецуя чувствовал невероятные спокойствие и уют. — Мне правда понадобится твоя поддержка, — признался Тецуя, после этого растягивая губы в легкой улыбке, затем начиная говорить уже с ней. — С тобой очень хорошо. Спокойно так… — он все с той же улыбкой поджал губы, понимая, что выразить свою мысль внятно точно не сможет. Акаши же мягко поцеловал его в макушку. — Тогда я поговорю с твоими родителями, и мы уладим этот вопрос, — на этих словах Тецуя чуть приподнял корпус, бросив тихое «ладно», и попросил: — Давай ляжем нормально. Я бы поспал немного. Акаши выпустил Куроко из своих объятий, и тот приподнялся на ладонях. Тецуя слышал шуршание постельного белья — вероятно, Сейджуро отодвигался, чтобы лечь головой на подушку, это было бы логично. Куроко сам вел рукой по стене и чуть продвигался вперед — к Акаши, чтобы попробовать без всяких происшествий (например, однажды он таки умудрился удариться головой об изголовье кровати) лечь рядом с ним. Сейджуро чуть придерживал его голову, пока он опускал ее на подушку — видимо, понял, что Тецуя мог бы вполне промахнуться и лечь не туда. — Меня смущает лишь шрифт Брайля, — почему-то прошептал Куроко, когда лег рядом с Акаши — сразу почувствовался жар чужого тела. — То есть… это вообще реально, выучить его? — Для тебя реально, — незамедлительно ответил Сейджуро, и Тецуя почувствовал, как на его бок опустилась теплая ладонь. Он прикрыл веки и придвинулся еще ближе к Акаши, соприкасаясь с ним ногами. — Ты все можешь, Тецуя. А пока спи. — Чувствую себя ленивцем, — улыбаясь, вдруг признался Куроко. — Я часто сплю в последнее время. — И правильно делаешь, — сказал Сейджуро, после чего Тецуя ощутил, как Акаши легко коснулся своими губами его лба. Если вместе с друзьями и родителями этот отвратительный период жизни Куроко поможет преодолеть Акаши, то он, наверное, сможет быть счастлив. Если Сейджуро не откажется от него, не бросит, вот тогда он точно по праву сможет назвать себя счастливым человеком. Будет тяжело, очень тяжело — Акаши наверняка понимал это даже лучше, чем Тецуя, но все равно согласился на подобную авантюру. Почему? Куроко думает, что Сейджуро любит его слишком сильно, настолько, что готов пожертвовать собственным спокойствием ради того, чтобы взять под свое крыло слепого человека. Акаши добрый, но ни один нормальный человек не стал бы идти на такое исключительно из-за своей доброты. Тут все гораздо сложнее. Тецуя надеялся понять Сейджуро позже, потом, после того как выспится. Хотя только Тецуе казалось, что все слишком сложно. На самом деле это гораздо проще. Сейчас он все еще морально истощен для того, чтобы сделать нормальные выводы из всей этой ситуации. Но он правда счастливый человек.