Баррикады

Тецуя примерно предполагал, что это должно было произойти. Он готовил себя к этому морально, он был готов морально. Ровно до того момента, когда врач зашел в его отвратительно белую палату, поправил стетоскоп на шее и сказал: «Как и ожидалось, вы не доживете до двадцати лет». Мама тихо заплакала, низко опустив голову; отец отвернулся к окну, у которого стоял и, видимо, из последних сил удерживался, чтобы не ударить по хрупкому стеклу. А что Тецуя? Тецуя вздохнул. Нет, неправильно. Задержал дыхание, а потом осторожно выдохнул. Посмотрел на свои руки — бледные, как у смерти. Вот теперь вздохнул. Он предполагал. Но не мог о таком подумать. И лишь один вопрос бился набатом в голове: «Что теперь?». — Скорее всего, нам придется увеличить дозу обезболивающего, — подал голос врач, привлекая к себе внимание. Он уткнулся в бумажки, что держал в руках. — А в скором времени придется перевести тебя на морфий. Тецуя оторвал взгляд от рук и решился посмотреть на врача. Зрение уже давно начало подводить его, и теперь доктор перед его глазами постепенно расплывался в одно сплошное белое пятно, и только черные странно торчащие пряди выделялись на его фоне. Тецуя хотел заглянуть в глаза врачу, но понял, что не видит их четко. Морфий — одно из сильнейших обезболивающих. Тецуя знал это давно. И теперь, когда врач сказал, что ему назначат морфий, еще один вопрос всплыл в его голове: «Неужели может быть больнее, чем сейчас?». Врач ушел, оставив после себя странную горечь его родителей. Мама тихо всхлипывала, у отца, кажется, скрипели зубы — так сильно он их сжал, чтобы не закричать. А Тецуя… а что Тецуя? Он был готов. Почти. Не к такому. Будет еще больнее, вот какая мысль не покидала его. Он не думал о смерти, он думал о боли, что будет сопровождать его в прямом смысле слова до гробовой доски. Он пытался смириться с ней, привыкнуть, но она как сосед с перфоратором: ты знаешь, что у него идет ремонт, но все еще не можешь мысленно подготовиться к начинающемуся шуму. «Хуже уже некуда. Пожалуйста». Тецуе всего лишь семнадцать лет, а он пережил столько боли, что даже врагу не пожелаешь. В первый раз у него заболела голова, когда ему было пять лет. Ничего особенного: просто резкая боль в затылке, которая начинает расползаться по всей голове, охватывая ее, словно обруч. Тецуя тогда свалил все на то, что во время баскетбола ему досталось по башке. Мама разбила любимую папину кружку. Для нее это было шоком. Она знала, что это должно было произойти, но ведь не так… рано. Маленький Тецуя успокаивал маму и говорил, что если папа будет ругать ее за разбитую кружку, он скажет, что это он ее разбил. Эдакий героизм. От этого умер родной брат мамы Тецуи, когда ему не было и двадцати лет. От этого умерли два ее дяди, и им тоже не было двадцати. От этой самой боли умрет и ее сын. Страшная болезнь, передающаяся по наследству. Женщины являются носителями гена, а вот мужчины заболевают. Умирают от болевого шока, не дожив лишь несколько месяцев до своего двадцатилетия. Большинство анальгетиков не справляются с такой болью, они могут лишь облегчить ее; кажется, только опиумные могут взять ее и освободить больного на часок-другой. У Тецуи голова в его полные семнадцать болит так, как не болит у умирающих стариков. Она болит так сильно, что хочется выть от того, что это никак не прекратится. Она тяжелая, словно налита свинцом, и тянет вниз. Но это обычное его состояние, и он понемногу свыкся с ним. Иногда же боль выделывает в его голове ужасные вещи, из-за чего у Тецуи очень хорошо развилось воображение. Сейчас, например, его виски — это железная дорога, по которой несется нагруженный до отказа товарный поезд. Ну, вообще-то, такие штуки боль выделывает, даже когда он сидит на таблетках и капельницах. Без них у Тецуи такое чувство, словно в его голове кто-то копается, кидаясь тяжелыми предметами прямо в череп, будто пытаясь выбраться. Очень часто она берет — опять-таки по ощущениям Тецуи — пилу или огромный молот, начинает резать, бить по костям черепа в самых разных местах, в поисках, похоже, менее прочных косточек. В общем, без обезболивающих он не мог протянуть и десяти минут. В общем, его собственное тело пыталось его убить. Вроде бы казалось, что хуже некуда, а оказалось, что все-таки есть куда. *** Мама и отец ушли на работу, оставив сына на врачей. Они очень извинялись, но ничего поделать не могли — работа есть работа, но они обязательно придут, когда освободятся. Мама обещала еще и навестить его в обед, если получится, но сейчас только восемь утра, поэтому до ее прихода еще много времени. В голове у Тецуи гремели молнии и падали деревья, грузно ударяясь где-то в районе лобной доли, когда он понял, что хочет встать с постели. Аккуратно свесив ноги, почти не чувствуя их, он потянулся свободной рукой за капельницей, чтобы вместе с ней проследовать в уборную. Игла в вене неприятно кольнула, когда он немного не так повернул руку. Вообще, он был очень неуклюжим в данный момент: ватное тело, местами уж очень сильно онемевшее, а в голове проносилось огромное стадо слонов на полной скорости. Кажется, лекарства действовали на что угодно, но только не на больное место. Все-таки встав с постели, неловко пошатнувшись и чуть не упав, он осторожно пошел по направлению к двери в уборную. Пол наверняка был холодным, а Тецуя шел босиком, но на температуру пола не обратил никакого внимания. Потому что не чувствовал ее. Пару раз ему даже казалось, что он выпустил капельницу из руки: осязаемость у него теперь была, мягко говоря, хреновая. Он почти ничего сейчас не чувствовал. Кроме боли, естественно. Пол иногда ускользал из-под его ног, капельница оставалась позади него, а мысли путались. Зато боль всегда была рядом с ним. Еще никто не мог быть так близко. Она была в нем. Она стала его неотъемлемой частью. Тем, без чего Тецуя не мог жить. Наверное. Боль так думала. Поэтому и не отпускала его, хоть и пыталась, казалось бы, выбраться из головы. Но ведь это всего лишь фантазия Тецуи, так? Между тем от кровати до двери в ванную было всего три метра. Тецуя же прошел только один. А потом остановился. Боль нетерпеливо постучала по его темени — так обычно стучат люди, которым надоело ждать, когда им наконец откроют дверь и впустят в дом. Она делала это не в первый раз, и из-за этого по его телу растекалось очень неприятное чувство, словно он с разбегу прыгнул в ледяную воду. Точно. Словно ледяной водой окатили. Неожиданно, и в себя приводит. Тецуя прикрыл глаза: он устал. Устал так, что готов вытащить из себя гребаную иглу и выпрыгнуть в окно. В то самое окно, которое вчера изо всех сил пытался не разбить отец. Он в больнице всего два дня, а уже устал так, словно он онкобольной, а это место — его второй дом. В этот момент дверь в палату открылась и на пороге показалась медсестра. Она с ужасом посмотрела на него. — Куроко-кун! Почему ты не в постели?! Ее голос высоко скакнул где-то в районе слов «почему ты не» и «постели», и это очень плохо отразилось на голове Тецуи. Его воображение всегда рисовало боль капризным ребенком, который любит внимание и который сам себе на уме. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда в голове, словно посреди моря, просигналила баржа, а звук начал отдаваться эхом от стен, которых в море, по идее, быть не может. Ладно, море находится в его голове, а стены — кости его черепа. Похоже, что-то все-таки выдало Тецую, если медсестра посмотрела на него тревожно. — Куроко-кун, — спокойным голосом начала она, — зачем ты встал? Он посмотрел на нее так, как обычно смотрят родители на их ребенка-почемучку, задающего самые разные вопросы с очевидными ответами на них — снисходительно. — Я хотел в туалет. На лице медсестры расцвела легкая улыбка. — В таком случае я помогу тебе дойти. Она вошла в палату, закрыла за собой дверь и осторожно взяла его под руку. Боль с интересом покосилась на нее и захотела отпихнуть чужую конечность, врезаясь в кожу прямо там, где аккуратно касалась Тецуи медсестра. Тецуя вздрогнул, как от удара, но ему было все равно. Медсестра же восприняла это по-своему и чему-то усмехнулась. Она проводила его до туалета, где он смог наконец умыться (но только одной рукой), расчесаться (но только одной рукой) и посмотреть на себя в зеркало. Он в больнице всего два дня, а уже похож на труп. И без того бледная кожа приобрела оттенок мрамора, а под глазами залегли крупные тени. А сами глаза… ранее светившиеся своей голубизной, будто небо в ясный день… Небо словно заволокли предгрозовые тучи. По-другому Тецуя не мог описать этот цвет. Хренов романтик. Проще сказать, что его глаза стали синими, как у Аомине, но еще и болезненно блестели. Тецуя знал: все это из-за боли. Боже, как же он ненавидит ее. *** Мама сдержала свое обещание: уже в час дня она сидела с ним на больничной кровати, ласково обнимая его за шею. Тецуя держал руку на ее талии, но только одну. «Капельница». — Мой милый, как ты… себя чувствуешь? — спросила она, осторожно поглаживая его спину, и голос ее слегка дрогнул. — Все нормально, мама. Я почти ничего не чувствую, — вроде соврал, а вроде и нет. Конечно же, он чувствовал боль, которая с интересом погружалась в изучение музыкальных инструментов и, похоже, готовилась дать концерт. А вот то, как родной человек гладил его по спине, он ощущал очень смутно. — Маленький, — прошептала она и посильнее обняла Тецую за шею, — за что тебе такое? — голос ее вновь дрогнул, словно она была готова расплакаться. Понимая, что ему придется ее успокаивать, чего бы он не очень хотел, Тецуя осторожно отстранил ее от себя и посмотрел в глаза. Такие же кристально чистые и голубые, как совсем недавно были и у него, — сейчас в них застыли слезы. — Мам, мы справимся, — он с силой сжал ее хрупкое запястье. — Я не слабый и не сдамся так легко. Она улыбнулась, но взгляд все же отвела. Стала смотреть на его ключицы, остро выглядывающие из-под обычной черной футболки. Очень контрастно. — Ты прав, — встрепенулась она и ласково пригладила непослушные светлые пряди на его голове, снова посмотрев ему в глаза. — Ты справишься. Мы вместе справимся. На миг Тецуе показалось, что глаза его мамы стали темнее, однако он одернул себя от этой мысли. «Блики». — Кстати, я тебе тут кое-что принесла, — весело сказала она, отпустив его, и легко встала с кровати. Печали как не бывало. — Когда тебя… сюда привезли, у тебя не было с собой телефона, ты его еще с утра забыл взять в школу, — ее голос все-таки надломился. Снова. — Я привезла его тебе, — мигом улыбнулась она. Подойдя к стулу возле кровати, она начала копаться в своей сумке. Впрочем, телефон нашелся быстро и в следующее мгновение был в руках у Тецуи. — Спасибо, мама, — искреннее сказал он, заглядывая на дисплей. Пятнадцать пропущенных звонков и десять сообщений. Десять пропущенных от Тайги, еще два от Рико, один от Кисе и один от неизвестного номера. В первых семи сообщениях Тайга спрашивал, куда он запропастился и когда он объявится, потому что Рико уже рвет и мечет… В общем, все в таком духе. А в остальных трех от Кисе значилось примерное: «Привет, Куроко-чи! Как дела? Чего новенького?». Тецуя вздрогнул, а боль от скуки очень сильно ударила ему в макушку. — Что такое, Тецуя? — беспокойно поинтересовалась мама, придвинув стул, на котором она устроилась, поближе к его постели. — Ничего особенного, мам. Просто… я не предупредил своих друзей о том, что проваляюсь какое-то время в больнице, — немного виновато ответил он, сильно сжав телефон в руке. — Так позвони и скажи, — подсказала мама и встала со стула, поправив свою темно-синюю юбку, — а я пока схожу к врачу и поговорю с ним. Напоследок она улыбнулась ему и закрыла за собой дверь. Тецуя глубоко вздохнул, и боль радостно отозвалась, пнув его где-то в районе лба. Он легко сжал переносицу, вздохнул еще раз и набрал номер Тайги. У них как раз должна была быть перемена на обед. Трубку сняли после третьего гудка, и в телефоне послышался немного раздраженный голос Кагами: — Эй, Куроко. Ты где пропадаешь? Вчера тренировку прогулял, а сегодня вообще в школу не пришел, — помимо его голоса были слышны и посторонние звуки. Кажется, Тецуя даже услышал голос Хьюги и еще кого-то из команды. — И тебе привет, Кагами-кун, — он легко улыбнулся. — Прости, что не предупредил никого, просто… — он запнулся, не зная, с чего начать, — я попал в больницу. — Что? Ты серьезно? — ошарашено произнес Тайга. — Что произошло? — Ничего особенного. Просто голова болит. Врачи не знают почему. Выясняют причину. Голос у Тецуи дрогнул всего лишь раз, потому что боль не любила, когда ее называли «ничем особенным». В ответ она разбила огромный кувшин с водой у него в голове; осколки попали на глазные яблоки, а уши слегка заложило. — Ох, Куроко, — послышалось на том конце трубки, — ты давай там, крепись. Все будет хорошо. — Спасибо, Кагами-кун, — улыбнулся он, случайно дернув рукой так, что игла, кажется, пошла не в вену, а куда-то мимо нее. — Черт, — шикнул он, приготовившись звать медсестру, потому что маленький бугорок в коже начал постепенно расти. — Ладно, давай, мне нужно отлучиться. Передай там всем, что со мной все в порядке и беспокоиться не стоит. В первую очередь Рико, — сказал Тецуя, чувствуя боль в том месте, где скапливалось лекарство. — Поскорее выписывайся, Куроко. Мы тебя ждем. — Обязательно. Он скинул вызов и отбросил телефон куда подальше, а затем стал нащупывать свободной рукой красную кнопку вызова медсестры где-то у кровати. *** Медсестра на «крик о помощи» Тецуи прибежала быстро. Капельницу поставили на другую руку еще на два часа, а на той, вероятно, останется огромная шишка. Теперь перед Тецуей стояла очень интересная задача: ответить на сообщения Кисе левой рукой. Это было довольно-таки неудобно, а оттого долго. Боль легко била глазные яблоки, от этого перед глазами у Тецуи все постоянно мутнело. Еще один фактор, который мешал переписке. И вот наконец в палату вошла мама — она была бледнее, чем обычно, а темный цвет платья только сильнее это подчеркивал. — Тецуя, милый, мне придется уйти, — немного грустно сказала она, подходя к нему, — мой обеденный перерыв уже закончился. Но мы с папой обязательно заглянем к тебе после работы, — она улыбнулась и легко потрепала его по голове. Только ей он позволял так делать. — Ох, чуть не забыла, я ведь тебе еще кое-что принесла, — сказала она, подходя к своей сумке и вытаскивая пакет с едой. Ну, ему так показалось. — У тебя нет никакой особой диеты, поэтому смело кушай все, что в этом пакете. — Спасибо тебе большое, мама, — улыбнулся Тецуя, наблюдая за тем, как она ставит пакет на тумбочку недалеко от кровати. — Посмотришь сам, чего захочется. Только желательно первым съесть бенто, а потом остальное. А вечером я тебе еще что-нибудь принесу, — подмигнула она. — Договорились. — Мне кажется, или капельница стояла на другой руке? — спросила мама, удивленно посматривая то на одну его руку, то на другую. — Не кажется. Я немного неуклюжий, — стушевался Тецуя. Он не хотел, чтобы мама заметила подобное изменение. — Ох, Тецуя, ты не неуклюжий, прекрати немедленно, — бросила она и, похоже, уже хотела начать отчитывать за излишнюю самокритичность и прямолинейность, однако сделать этого ей не дали. — Куроко Сумико, — она обернулась на медсестру, возникшую в дверях палаты, — вас вызывает к себе Сэтоши Исихара, — сказала она и ушла, оставив дверь чуть приоткрытой. — Чего это он? — мама нахмурила свои изогнутые брови. — Только что ведь у него была, — она мгновенно встрепенулась и, подхватив свою сумку, посмотрела на Тецую. — Ну, я пошла. Не скучай тут без меня! Она быстро чмокнула его в щеку, заметила, что там остался след от блеска для губ, и растерла его по щеке, говоря что-то про то, что он теперь блестящий. Весело улыбнувшись, мама скрылась за дверью, постукивая каблуками. Теперь, когда дверь за ней закрылась, можно было вздохнуть, схватиться за голову (одной рукой) и тяжело выдохнуть. Что, впрочем, Тецуя и сделал. Тело онемело. В его голове будто бы поднялось ужасное давление, готовое разорвать кости черепа. Тецуе пришла на ум идея поспать. Когда его голова коснулась подушки, все пришло в норму, и он смог беспокойно выдохнуть. Пусть поспит хотя бы немного. *** «Хотя бы немного» превратилось в полтора часа. Разумеется, от такого сна у Тецуи только сильнее разболелась голова, а нижнюю часть тела он вообще не чувствовал. Думая, как же поступить, он приподнялся на одной руке, это вышло очень неловко, потому что при этом он задействовал другую, и игла в вене неприятно кольнула изнутри. «Кажется, не сместилась». В тот момент, когда он потянулся к красной кнопке вызова медсестры, на пороге его палаты как раз появилась она. Посмотрев на Тецую, она молча сделала какие-то свои выводы. — Время вышло. Я уберу капельницу, а через минут десять Сэтоши Исихара зайдет и осмотрит вас. Тецуя поблагодарил медсестру и для вида подержал ватку, смоченную в каком-то физрастворе, у покалеченной иглой кожи. Когда она ушла вместе с капельницей, он начал разминать затекшие от сна и онемевшие от лекарства конечности. Стоило болезненному покалыванию закончиться, как Тецуя встал босыми ногами на холодный пол. В глазах привычно потемнело, и он, слегка покачнувшись, пошел в уборную. Более-менее приведя себя в порядок и подметив, что круги под глазами стали еще темнее, он пошел обратно к постели. Примерно в тот момент, когда он забирался на больничную кровать, к нему без стука зашел его лечащий врач. Он все так же был в белом халате, но его глаза Тецуя видел очень расплывчато, а черные волосы давали отвратительный контраст с бледной кожей. — Как дела, Куроко-кун? — спросил врач, проходя в его палату. — Как себя чувствуешь? — Терпимо, — ответил он, подняв глаза. — Хочу тебя обрадовать: если эта ночь пройдет хорошо, мы отпустим тебя домой с кучей таблеток наперевес, — улыбнулся доктор, но в его улыбке Тецуя увидел что-то… недоброе. Все не так просто. Куроко вдруг вздрогнул, когда понял, к чему он ведет. — Что вы имеете в виду… под словами «пройдет хорошо»? — голос Тецуи дрогнул. Он шумно сглотнул. — Без осложнений, — хреновое объяснение. Но врач знал, что Тецуя уже все понял, потому что он всегда был умным мальчиком. — Вы… не поставите мне капельницу? — он с силой сжал простыню. — Как я уже говорил, теперь ты сидишь на таблетках. Капельница только утром и вечером. — А сегод… — А сегодня не будет, — резко оборвал его доктор. — Нам нужно посмотреть на реакцию организма. Снова туманное объяснение. Тецуя ничего не понимал. Зачем?.. Он совсем поник, опустив голову, и волосы прикрыли его лицо. Врач устало вздохнул, запустив руку в свои волосы. — Не переживай так, Куроко-кун. Все будет хорошо. Не будет. — И да, — он достал из белого халата стеклянную баночку с ярлычком, — твои таблетки. Они же не помогают. — Пока что по одной три раза в день. Не запивая, желательно после еды. Должно хватить. Вряд ли. — Увидимся завтра, Куроко-кун. Очень оптимистично. Шум в ушах усиливался с каждой секундой после того, как Тецуя остался один. Он посмотрел на тумбочку, на которой теперь стояла баночка с гордым названием «Оксикодон». А он ведь даже не заметил, как врач поставил ее туда. Ради интереса Тецуя открыл баночку и высыпал на ладонь круглую таблетку. Пожав плечами, он запрокинул голову и проглотил обезболивающее. А потом плюнул на боль и проспал до прихода родителей. Мама взяла с собой еще еды, хотя Тецуя даже не съел того, что она приносила в обед. Сказала, что если он не будет есть, она будет кормить его с ложечки, как тогда, когда он был совсем маленьким. Он решил принять эту угрозу за шутку. Отец был весь какой-то замученный, но все-таки принимал участие в разговорах и даже смеялся, когда было надо. Тецуя сразу понял, что причиной ужасного настроения обоих родителей является именно он. Они ушли буквально через час. Тецуя поел, принял таблетки и даже попереписывался с Кагами и с Кисе. Последнему он все-таки решился написать о том, что лежит в больнице. Сразу после этого ему позвонили. — Куроко-чи! — заорали в трубке. — Здравствуй, Кисе-кун. — Что ты забыл в больнице?! — в трубке послышалось копошение, и, ей-богу, Куроко показалось, что он услышал возмущенный голос Аомине. — Внеплановый осмотр, — соврал он, а боль пнула его в затылок. До этого она особо себя не проявляла. Тецуя решил, что не стоит придумывать разные отговорки и для Кагами, и для Кисе, поэтому, на секунду задумавшись, добавил: — В последнее время у меня голова болела не переставая. Врачи пытаются понять, в чем дело. — Ничего ведь серьезного? — было слышно, что Кисе достаточно неудобно держал телефон, поэтому его голос заглушали посторонние звуки. Наверное, шел по улице. — Абсолютно. — Ох, Куроко-чи… — С кем ты там? — поинтересовался Тецуя. — Я? Тут Аомине-чи, Мурасакибара-чи и Мидорима-чи. — Передавай им всем привет. Кисе передал. Какой молодец. — Они тоже передают тебе привет! — Отлично, спасибо. — А ты чего такой грустный, Куроко-чи? — Да так… представил, что я сижу там с вами, — выдохнул он, а голову обожгла сильнейшая боль. Тецуя тихо застонал. Кисе это все-таки услышал: — Что такое? — немного взволнованно спросил он, и Тецуя разобрал среди остального шума скучающий голос Мурасакибары. — Брали кровь из вены. До сих пор болит… — Так ее же обычно с утра берут… — У меня очень чувствительная кожа. Тецуя всегда умел врать. Хотя врать — это громко сказано. Он не договаривал, умалчивал, юлил, смешивал ложь с правдой. Но только тогда, когда ему действительно это нужно было. В остальном же он был просто Куроко Тецуей — прямолинейным сложным подростком из Японии с черным поясом по вранью. — О, да, припоминаю. У тебя постоянно были синяки после тренировок, — рассмеялся Кисе в телефон, и смех его показался Тецуе настолько искренним, что он чуть было не сорвался. Хотелось просто разреветься, поэтому он поспешил закончить разговор: — Неплохие времена были. Ладно, Кисе-кун, мне нужно идти. Было приятно услышать тебя. — Поскорее выписывайся, Куроко-чи! — Обязательно. Сбросив вызов и откинув телефон куда подальше, он схватился за голову обеими руками. Наплевав на рекомендацию врача, Тецуя проглотил две таблетки и забылся беспокойным сном. Ночью он чуть не задохнулся. Боль была такой, что выбивала весь воздух из легких. Он пытался сделать вдох, но получалось только выдыхать. Это было похоже на истерику. Тецуя кое-как дотянулся до красной кнопки и нажал на нее, продолжая метаться по кровати и пытаясь сделать хотя бы маленький глоток воздуха. Ему поставили капельницу и какую-то штуку на лицо, назвали ее кислородной маской. Дышать от этого легче не стало, зато капельница сразу же помогла. Спустя какое-то время он даже уснул. *** — Если все пойдет такими темпами, Куроко-сан, ваш сын задохнется во сне, — продолжал гневную тираду врач, и глаза его злобно поблескивали. — Но это вы во всем виноваты! — воскликнула Сумико, беспомощно вскинув руки. — Вы не поставили ему капельницу перед сном! — Сумико, — вдруг сказал отец Тецуи, — если врач говорит, что так будет лучше, нужно его послушать. — Но Харуки! — она обернулась к мужу, заглядывая в его зеленые глаза. — Тецуя сегодня чуть не умер! Понимаешь?! Сегодня чуть не умер наш единственный сын, Харуки! До тебя не доходит?! — кричала она, и голос ее порою срывался. — Но при чем тут врач? Он просто делает свою работу, — пожал плечами отец, посмотрев на сына. — Зато теперь мы знаем, что Тецуя не может обойтись без обезболивающего внутривенно. Он может умереть ночью. В любой момент. Даже у нас дома. Тецуя вздрогнул, а Сумико пронзила крупная дрожь. Зеленые глаза отца смотрели холодно и расчетливо, однако Тецуя слишком хорошо знал его: если он сейчас даст слабину, то Сумико обязательно погубит всех в этой комнате, включая их сына. С такой женщиной, как его мать, нужно было всегда быть сильным мужчиной. За это он его и уважал. — Куроко-сан, — обратился к ней врач, — это важно. Это может спасти жизнь вашему сыну и облегчить его боль. Когда Тецуя услышал это, его вдруг словно что-то ударило в спину. — Мама, — сказал он тихо, и Сумико взглянула на него, — если так надо, если мне будет лучше, то я согласен. — Тецуя… Он знал, что она вот-вот расплачется. Понял по слегка подрагивающим плечам и низко опущенной голове. — Господи, — взмолилась она, обнимая мужа, — если это действительно нужно, то делайте… У врача Тецуи словно камень с плеч упал. — Хорошо, — сказал он, приглаживая свои черные волосы. — Медсестры все подготовят для искусственной комы. *** — Мама, могу я тебя кое о чем попросить? — сказал Тецуя уже лежа на новой больничной кровати. К его телу, кажется, были проведены тысяча и один провод. На самом деле, их было около… в общем, много. Странные мониторы по обе стороны от него только нагнетали обстановку, а врач, держащий в своих руках какую-то маску с длинной трубкой, завершал всю эту картину на не самой веселой ноте. — Конечно, сынок, — отозвалась она. — Если мне будут звонить и захотят встретиться или навестить меня, придумай что-нибудь. Скажи, что врачи запретили любые визиты. И не отключай мой телефон, заряжай, когда будет нужно. Ладно? — Как скажешь, малыш. — Это всего лишь на неделю, мам. Семь дней, и мы снова сможем поговорить обо всем, о чем только захочешь, — улыбнулся Тецуя как можно более беззаботно. — Я знаю, милый, знаю, — всхлипнула она и прикрыла лицо ладонями. — Пап, — позвал Тецуя, и тот вздрогнул. — Тецу, — отозвался он, легко погладив сына по голове, — мы будем ждать тебя. — Еще увидимся. Куроко посмотрел на врача, и тот ему кивнул, впрыскивая шприцом в капельницу какое-то лекарство. Тецуе сунули в рот трубку от маски, и он почувствовал, словно его сознание куда-то уплывает, словно он проваливается, как во сне. И засыпает на семь дней. Без боли. Наконец-то.