Дочери Лалады. Повести о прошлом, настоящем и будущем. Книга 1. Великая оружейница. Рождение меча

      Предрассветная тишина озера раскинулась незамутнённым зеркалом под медленно светлеющим небосклоном. Крепкая зябкость и пронзительная осенняя тоска звенели в воздухе, который лился в грудь и пробирал до мурашек. Свобода скакала на Бурушке по песчаному берегу, а её сердце частило в предчувствии долгожданной встречи.       Соскочив с седла, она отпустила своего любимца. Бурушка был умён, его даже привязывать не требовалось. Иная глуповатая и своевольная лошадь не преминет убрести куда-нибудь, ежели за нею не следить, а он — нет. Стоит там, где его оставили, всё знает, всё понимает, только что по-человечьи сказать не может. За то девушка им и дорожила. Наряды да украшения для неё мало значили, а вот друг верный — всё. Ну, и за красоту его богатырскую — тоже любила.       Песок смягчал шаги, ноги тонули в нём. Не лето красное уж было на дворе, резкий холодок пытался остудить ей щёки, но они только ярче разгорались от внутреннего неугасимого огня. Свобода вглядывалась вдаль, в тёмный зазубренный частокол леса, скользила взором вдоль берега, высматривая: не идёт ли Смилина?       Под женским платьем на ней всегда были порты и сапожки, чтоб ездить верхом. На теле — меховая безрукавка, подпоясанная широким кожаным ремнём, бобровая шапка, у седла — лук и полный колчан стрел, а в сердце — тягучее волнение, то и дело накатывавшее ласковой волной. И вот её зорко прищуренные глаза заблестели, губы дрогнули, и Свобода засияла счастливой улыбкой: углядела. По берегу ей навстречу шагала та, о ком были её думы и сны. Казалось непривычным видеть её с гладкой головой, увенчанной одной лишь чёрной косицей, но новый облик уже укладывался в сердце, прорастал в нём тёплыми корешками.       — Здравствуй, милая.       Звук этого голоса погладил сердце, точно большая, горячая и шершавая ладонь. От чёрного одеяния веяло грустью, но Смилина несла своё вдовство с мягким достоинством и оттого поначалу казалась немного неприступной. Свобода замирала в нерешительности, не зная, как подступиться к этой крепости. Она знала лишь путь страсти, радости и задора, но тут её жгучий напор натыкался на стену спокойно-ласковой, мудрой серьёзности. Он ставил её на место и охлаждал нетерпеливый пыл. И Свобода, чувствуя в себе запас гибкости, подстраивалась, обвиваясь лозой и отогревая эту задумчивость своим душевным жаром.       — Ты заставила меня ждать встречи слишком долго, — лукаво ластясь, прильнула девушка к женщине-кошке. — Я еле вытерпела!       Мягкий смешок коснулся её сердца пушистой лапой, и губы утонули в согревающей нежности поцелуя.       — Учись терпению, горлинка моя. Терпение — благо.       — Что поделать, нет во мне сей добродетели! — рассмеялась Свобода.       — Сейчас будем её в тебе взращивать, — улыбнулась оружейница. — Чтобы удить рыбу, этого добра требуется немало.       Пылкой девушке возлюбленная казалась слишком сдержанной внешне, но Свобода знала: внутри есть огонь. Жар земных недр, раскалённое дыхание Огуни. Этот дар мог быть разрушительным у кошки иного, более нетерпеливого и вспыльчивого склада, но только не в Смилине. Выдержка — вот основное качество, которого она требовала от своих учениц. И брала в обучение далеко не всякую желающую, отдавая предпочтение спокойным, а не «живчикам». С огнём шутки, как известно, плохи.       — Вот твой нож, милая, — сказала женщина-кошка, протягивая княжне отцовский подарок. — Рукоятка старая, клинок новый.       Свобода вынула его из ножен и улыбнулась с потеплевшим сердцем. Клинок, казалось, сам излучал мягкий свет, и при взгляде на него почему-то сразу возникала твёрдая уверенность: этому ножу ничего не будет, хоть камень им теши. Даже не затупится.       — Ты мастерица. — Свобода крепко чмокнула Смилину в щёку.       — Стараемся, — усмехнулась та, смущённо потирая поцелованное место.       — А это тебе от меня. — Княжна достала из походной котомки деревянную кошачью фигурку. — Я сама выстругала. Поставишь у себя дома, будешь глядеть и обо мне думать.       Смилина с теплом во взоре разглядывала фигурку, держа её на ладони.       — А я думала, девицы на выданье больше к рукоделию расположены — к вышивке, шитью да вязанию...       — Ну, ты же меня с детства знаешь как облупленную, — засмеялась Свобода. — Я, наверно, неправильная девица. Я всегда любила охоту, рыбалку и... И тебя. И знаешь, с тех лет ничего не изменилось.       Глаза Смилины замерцали тёплыми искорками, лицо начало приближаться. Свобода зажмурилась, ощущая щекотную пляску солнечных зайчиков внутри... До встречи в осеннем лесу она ходила нецелованной девкой (матушкины поцелуи не в счёт), а тогда, в золотом берёзовом царстве, она впервые познала, что такое настоящий поцелуй любимой — глубокий, нежный, доводящий до сладкой дурноты и головокружения. Сердце начинало колотиться, как во время самой быстрой скачки; казалось, ещё пара мгновений — и оно лопнет, разлетится тысячей золотых искр... Но любимые губы спасали и воскрешали, удерживая на краю бездонной пропасти.       — Ну, давай рыбачить, что ли...       Да, Смилина умела без особых околичностей переходить от нежностей к делу.       Они забросили удочки. Малейший звук мог спугнуть добычу, и Свобода довольствовалась только тёплым соприкосновением, «чувством локтя». Холод окружающего воздуха отступал в волнующей близости к большому, как гора, сильному телу Смилины. Непоседливое желание обнимать, целовать и тискать пищало в девушке, но она, под впечатлением от величественной рассветной тишины и примера женщины-кошки, укрощала в себе нежность, откладывала её на потом. Это стоило ей больших усилий, но постепенно она вошла во вкус и даже ощутила расслабляющие чары покоя.       У Смилины клюнуло, и она молниеносно подсекла. Вскоре на песке трепыхалась большая серебристая рыбина с тёмными пятнышками на боках. Засмотревшись на роскошную добычу, Свобода чуть не пропустила свою поклёвку, но Смилина толкнула её под локоть:       — Подсекай!       У девушки рыба сорвалась. Раздосадованная, она надулась и села на песок.       — Ну, чего ты? — Смилина невозмутимо закинула свою удочку. — Рано отчаиваться, ещё клюнет. Забрасывай.       Собравшись с духом, Свобода последовала её примеру. Благостная тишь и осенняя свежесть нарождавшегося утра уносили её в детство, когда они со Смилиной вот так же удили рыбу на этом самом озере. Почти ничего не изменилось в её ощущениях: женщина-кошка была такой же спокойной и задумчиво-отстранённой, но не до скукоты. Когда Свободе начинало казаться, что серый ком зевоты уже близок и всплывает ленивым пузырём из груди, как вдруг в глазах Смилины мелькала какая-то искорка, и сердце девушки тут же оживало, как щенок, которого поманили игрушкой. Озадаченная, она всматривалась во внешне бесстрастные черты оружейницы и гадала: неужто подмигнула? Или почудилось в утреннем сумраке?       Опять у Смилины клюнуло, и опять беспроигрышная подсечка. Вторая рыбина легла рядом с первой, а на крючок Свободы рыба, казалось, совсем не обращала внимания. Может, наживка ей не нравилась? Теряясь в догадках, девушка ждала, уныло уставившись на поплавок.       ...Уже четвёртую рыбину выудила везучая Смилина, а у Свободы как было пусто, так и оставалось.       — Да ну, — кисло махнула рукой девушка, вставая с места. — Я так не играю.       — Уже сдалась? — Ласковая усмешка пролегла в уголках глаз оружейницы.       — Озябла я уже что-то, — поёживаясь, ответила та. — Я по-другому буду ловить.       Она вытащила из кустов лёгкую лодочку, сшитую из древесной коры. Место в ней было только для одного седока. Захватив лук и стрелы, Свобода отплыла от берега, а Смилина осталась с удочкой позади. Сердце тихонько шептало, что не ради рыбы она сюда пришла, но самолюбие говорило во весь голос. Она не могла уйти с рыбалки ни с чем, не могла показать себя в глазах Смилины неудачницей! Свобода всегда хотела быть во всём первой. Ну, если уж не первой, так хотя бы не последней. «Хоть одну да добуду», — упрямо думала она.       Челнок скользил бесшумно по зеркальной глади воды, в которой отражалась холодная заря. Стоя в лодке, Свобода время от времени гребла длинным веслом то с левого борта, то с правого, а сама высматривала рыбу. Плыть так пришлось довольно долго, что тоже требовало терпения, а также равновесия, но это — совсем не то, что сидеть на песке и мёрзнуть! В крови струился охотничий азарт, к щекам прилил сухой маковый жар. Вот под сонной рябью мелькнуло серебристое и длинное, чешуйчатое тело... Девушка натянула лук. Бульк! Стрела вошла в толщу воды, и вскоре пронзённая рыбина всплыла на поверхность.       — Ага! — возликовала Свобода. — То-то же!       Но незамедлительно разделить радость от своей удачи было не с кем: Смилина сидела далековато... Впрочем, всмотревшись, Свобода не нашла женщину-кошку на берегу. Трезвый рассудок подсказывал: «Она всего лишь ушла за дровами для костра», — но живущее только чувствами сердце билось в тревоге. Старая рана, нанесённая ему расставанием, заныла холодной, туманно-тоскливой болью.       Девушка поспешно направила лодочку к берегу. Удочка Смилины лежала на песке со смотанной леской, а рядом серебрились чешуйчатыми боками пять рыбин — три крупных и две помельче. От сердца отлегло: если всё на месте, значит, отошла ненадолго... Свобода добавила к добыче Смилины свою и подошла к Бурушке, уткнулась в его тёплую шею. Конь ласково и отзывчиво заржал, точно спрашивал хозяйку: «Что случилось?»       — Да так, Бурушка, ничего, — вздохнула Свобода, стаскивая шапку и вытирая мехом свои озябшие влажные ноздри, шмыгнула. — Когда она уходит, я боюсь... Боюсь, что она не вернётся. Как в тот раз.       — Я никуда не денусь, моё солнышко, — раздалось рядом.       Смилина бросила на песок охапку хвороста и несколько толстых веток, разрубленных походным топориком. Солоновато-тёплый комок смущения и радости подступил к горлу, Свобода с разбегу влетела в объятия женщины-кошки и прильнула щекой к сильному плечу. Та посмеивалась, гладя её по волосам.       — Ну-ну... Что ты. Куда ж я теперь от тебя денусь, ненаглядная моя...       Свободе хотелось вечно так стоять, вдыхая её терпковатый, успокаивающий запах. Надёжный, верный, как горы. А вдруг налетит чёрный ветер и унесёт Смилину? Девушка обхватила её, отчаянно вцепилась в чёрный кафтан, пытаясь сомкнуть руки на спине женщины-кошки. Дыханию стало слишком тесно в груди, оно ураганом рвалось оттуда, распирая рёбра, рот по-рыбьи открывался, ловя воздух. Его было то ли слишком мало, то ли чересчур много.       — Ну-ну, — бархатисто ласкал её глубокий, как пещерное эхо, голос Смилины. — Я с тобою, горлинка.       Свобода тянула озябшие руки к огню. Вкусно пахло жарившейся рыбой, дымная горчинка оттеняла свежесть воздуха. Свобода со счастливой праздностью изучала сапог Смилины, её согнутое колено и небрежно брошенную сверху руку. Заря крепла, её розовый отсвет на осенней земле дышал простудой и зябкостью. Но разве могло Свободе быть холодно рядом со Смилиной? Первые лучи уже зажглись на её бровях и ресницах, при взгляде на которые приходила мысль о густом угольно-чёрном кошачьем мехе. Она была само совершенство — от хищновато-изящного выреза чутких ноздрей до чуть заострённых кончиков ушей, от чистых синеяхонтовых искорок в глубине твёрдого, бесстрашного взора и до затылочной ямки, которую пальцы Свободы нежно нащупывали. Вся с головы до ног — безупречное в своей могучей красоте существо, синеглазый зверь с человечьей душой.       «А помнишь?.. А помнишь?..» — слетали с их уст осенними листьями воспоминания.       — А помнишь, я тонуть начала? — Свобода уткнулась носом в плечо женщины-кошки, до мурашек млея от её запаха — какого-то родного, своего. Как запах молока, хлеба, материнских рук.       — Ага... А сказала, что плаваешь, как щука. — Губы Смилины коснулись волос девушки, в голосе слышалась улыбка.       — Я и плавать-то толком не умела, — со смехом призналась Свобода. — Всему, что я умею, меня матушка учила. А вот плавать — нет. Этого она сама не умела.       — Ну, знамо дело... В степи открытую воду не часто встретишь.       В венце из солнечных искр на ладони Смилины сиял перстень с синим, как её собственные глаза, камнем.       — Возьми, ладушка. Я сделала его, думая о тебе. Это не простое колечко... Оно может перенести тебя, куда только пожелаешь, стоит лишь ясно представить себе это место. Или человека, ежели хочешь кого-то найти.       Голубое чудо тепло скользнуло на палец девушки, и сердце вдруг накрыла радужная лёгкость и радость.       — Куда бы перенестись? — взволнованно размышляла Свобода с разгорающейся, как раздуваемый уголёк, улыбкой на губах. — А давай в Белые горы! Я никогда там не была!       — Давай. — Смилина поднялась, протягивая ей руку. — Только на первый раз от меня не отрывайся, держись. В незнакомое место ты не попадёшь сама.       Воздух пошёл волнами, как вода, потревоженная брошенным камнем. С лёгким холодком волнения на сердце Свобода шагнула, не выпуская большой тёплой руки женщины-кошки; по телу пробежало тягучее дуновение прохлады, и нога девушки ступила на пёстрый лиственный ковёр.       Со скалы низвергался серебряными струями водопад, поток уносил вдаль опадающие резные листья клёнов. Звонкую тишину пронзали струны солнечных лучей. Затаив дыхание, Свобода с широко распахнутыми от восторга глазами озиралась, бродила по осеннему царству, а Смилина улыбалась одним лишь ласковым прищуром глаз.       — А давай... Давай куда-нибудь высоко-высоко! — вскричала девушка.       Шаг — и тело охватил высокогорный холод, а по глазам резанула бескрайняя, невыносимая белизна снегов. Сильные руки обняли Свободу, и она прильнула к Смилине. Слов не было, они разлетелись птицами над молчаливыми мудрыми вершинами.       — Здесь... иная жизнь, иной ход мыслей, — дрожа на ледяном ветру, пробормотала девушка. — Здесь даже сердце бьётся иначе.       — Не знаю, как ты, а я слышу стук не сердца, а твоих зубов, — усмехнулась Смилина. — Пойдём-ка куда-нибудь, где потеплее, а то ещё застудишься с непривычки.       Они оказались у лесного домика в тихом, мрачноватом ельнике. Смилина толкнула дверь, и они вошли. Печка, стол и лавки, полати под потолком, в углу — застеленная шкурами лежанка. Свобода забралась на неё, а Смилина принялась разводить огонь. Ей не требовалось огниво: щелчок узловатых, как древесные корни, сильных пальцев — и весёлая искорка прыгнула на растопочную щепку. Дрова быстро занялись, пламя затрещало, отбрасывая на лицо оружейницы уютный рыжий отсвет.

* * *

      Свобода сидела в седле с трёхлетнего возраста: её туда посадили матушкины руки. Первое её осознанное и чёткое воспоминание было связано как раз с этим: огромная тёплая лошадь с атласно лоснящейся на солнышке гривой, шелест серебристо-зелёной листвы и высота, от которой кружилась голова и ныло под коленками. Земля казалась такой далёкой, что маленькая Свобода вцепилась ручонками в луку седла мёртвой хваткой. Лошадь, ведомая матушкой, была очень доброй, спокойной и терпеливой — самое то для обучения юной наездницы. В лошадях матушка знала толк. Она учила и дочь любить и понимать этих изящных, стремительных животных.       Первый свой лук княжна получила в семь лет — маленький, сделанный по её росту и руке, но стрелял он не хуже «взрослого». Матушка учила её попадать в колечко, подвешенное к ветке дерева. Сперва стрелы с шелестом исчезали в листве или вонзались в ствол, и Свобода от огорчения была готова заплакать.        — Не отчаивайся, будь упорной, — звенел голос матушки, словно бы гладя её по макушке солнечным лучиком. — Думаешь, я сразу научилась метко стрелять? Пришлось потрудиться, и ещё как!       Свобода во всём старалась походить на матушку. С самых ранних лет княжна начала понимать её непохожесть на других женщин — от внешности до привычек. Сейрам была дочерью кангельского хана. Князь Полута спас жизнь её отцу, и хан в знак благодарности отдал ему в жёны самую красивую из своих дочек... Но к знойной красоте прилагался дерзкий, свободолюбивый норов, обуздать который князю оказалось не под силу. Жёны его дружинников занимались домашними делами, а Сейрам скакала верхом по лугам, охотилась и была заядлой лошадницей. Обязанности хозяйки княжеского дворца не прельщали её и тяготили, хотя с годами она всё же научилась быть княгиней. Для Полуты это был второй брак; первая его супруга скончалась, не оставив князю живого потомства. Все его дети от неё умерли в младенчестве. Полута мечтал о сыне-наследнике, а Сейрам родила дочь. Рождение Свободы едва не стоило матушке жизни, и повитуха сказала, что снова стать матерью ей вряд ли удастся. Это проложило мрачную складочку на челе Полуты. К дочке он был снисходителен, но Свобода редко удостаивалась его ласки.       Отцовское тепло она получала совсем от другого человека. Могущественный великий князь Воронецкий стал первым, кто взял девочку на руки после родителей; на пиру в честь рождения Свободы он дал Полуте обещание стать для малышки «вторым отцом». Это означало, что в случае безвременной гибели Полуты он возьмёт на себя заботы о ней.       В том, что князь Ворон — колдун, Свобода не сомневалась. Он приходил в её сны — высокий, как башня, сутулый, в чёрном плаще из вороньих перьев на широких плечах. В чертах его лица сияла внутренняя сила — на первый взгляд мягкая, как волна, но обладавшая сокрушительным действием. Светло-серые глаза с чёрными ресницами и бровями могли и обволакивать лаской, и пронзать стальными холодными клинками. В его тёмных волосах, ниспадавших на плечи, серебрились широкие седые пряди — на левом виске и над лбом. Усов и бороды он не носил — наверно, чтобы выглядеть моложе. Когда он впервые пришёл к Свободе во сне, девочка испугалась, но очутилась в тёплых объятиях и ощутила на щеке пронзительную нежность поцелуя.       «Дитятко моё, — сказал бархатно-глубокий, колдовской голос. — Люби меня, как родного батюшку, и я воздам тебе стократной любовью».       Он посадил её к себе за спину и обратился в огромную птицу. Руки раскинулись чёрными крыльями, нос стал клювом, а на голове по-прежнему блестел иней седины. Полёт захлестнул Свободу упругим потоком леденящего восторга. Они мчались над ночной землёй: над лесами и полями, над блестящими лентами рек, над серебряной гладью озёр, в которых отражался лик луны. Вцепившись руками в мягкие пёрышки, Свобода сердцем и душой тонула в звёздных глубинах души человека-ворона.       Эти встречи несли ей свет знаний. Свободу, конечно, учили грамоте и счёту домашние наставники, но Ворон рассказывал ей о том, как устроен этот мир. На любой её вопрос у него находился обстоятельный ответ, который она впитывала с безоглядной детской верой. При мыслях о нём ей приходил на ум облик дождливой ночи — прохладной, мудрой, целительной, располагающей к размышлениям. Сначала она называла его государем, но он просил звать его просто батюшкой, и вскоре в сердце Свободы поселилась дочерняя любовь. Она раскидывала над девочкой оберегающие крылья, с нею она чувствовала себя полновластной владычицей всего на свете. Ей принадлежала эта цветущая земля, ласковое солнышко и ветер, вольный и непоседливый, как она сама.       Эти встречи княжна хранила в самом сокровенном тайнике своей души, не рассказывая о них даже матушке. Матушка была солнцем, тёплым и живительным, а князь Ворон — луной, мудрой и загадочной. Эти два светила никогда не встречались друг с другом на небосклоне её жизни, но оба значили очень много для неё. А батюшка Полута понемногу отходил в сторону, становясь далёкой звездой.       Ей исполнилось восемь лет, но выглядела Свобода намного старше — в первую очередь, из-за необыкновенно высокого роста. Она всюду каталась на вороном скакуне по кличке Леший — коне с сильным, горячим норовом, но матушка не боялась отпускать её одну. Княжна с Лешим нашли друг в друге родственную душу. Чёрный красавец не давался в руки даже опытным конюхам, позволяя ухаживать за собой только Свободе. Княжна сама чистила его, купала, задавала корм и расчёсывала гриву, заплетая её в шёлковые косы. Леший отказывался засыпать в стойле, если юная хозяйка не пришла и не погладила его. Порой Свобода, выскочив из постели, бежала к нему в одной сорочке и сапожках на босу ногу, чтобы успокоить.       — Ну что ты, мой голубчик, что ты! — приговаривала она, гладя чёрную морду своего друга.       Конь клал голову ей на плечо, ласково пофыркивая и издавая тихое умиротворённое ржание, и закрывал глаза. Княжна стояла с ним в обнимку, пока он не засыпал.       Она носилась на нём быстрее ветра, ловя в объятия небо и луговой простор. Однажды, катаясь на вечерней заре, Свобода увидела незнакомку потрясающего роста. В её телосложении сочеталась тёплая и добродушная, но несокрушимая сила и кошачье изящество. Издали её можно было принять за мужчину, но очертания бёдер и проступающая под вышитым кафтаном грудь не давали ошибиться. Из-под шапки на спину незнакомки спускалась густая грива волос, столь же чёрная, как шерсть Лешего, и перевитая крест-накрест тонкой тесьмой.       — Ты кто? — спросила Свобода.       — Смилиной меня звать, — ответила та. — Я с Белых гор.       Её голос рокотал горным водопадом, а из очей лилась чистая голубая прохлада высокого весеннего неба. О женщинах-кошках княжна до сих пор знала только по рассказам, и вид гостьи поверг её в перехватывающий дух восторг, сравнимый по силе впечатления только с ночным полётом на спине князя Ворона. Статная, синеокая краса гостьи дышала спокойствием горных вершин.       Короткий разговор с женщиной-кошкой запал в душу Свободы. Всё в гостье — и голос, и очи, и ясная улыбка — влекло к себе, грело сердце жарким земным огнём. Наутро, выпив только кружку молока, княжна опять отправилась кататься, и эта кошка-великанша занимала все её мысли. Роднила их одна общая черта — рост, но и других, не менее ярких чёрточек, о которых хотелось думать, у кошки было немало. Большие сильные руки, которые запросто разогнули бы подкову, молочно-белые клыки, видневшиеся при улыбке, серебряная серьга в правом ухе... Но всё затмевал тот солнечный восторг, который накатывал на Свободу, лишь едва образ Смилины вставал перед её мысленным взором. Необыкновенная, замечательная гостья завладела её думами.       Вчера в княжеском дворце был какой-то званый обед; Свобода не присутствовала, домашние торжества казались ей скучным занятием и поводом для обжорства. Она больше любила охоту. Яблони в садах дрожали в своих душистых нарядах, озябшие на коварном вешнем ветру, а луга покрылись сочной травкой. Леший с удовольствием щипал её, а княжна бродила, пытаясь понять, что за чувства её одолевали.       Проголодавшись, она повернула коня домой. По пути она заметила пахотный участок, которого ещё вчера не было в окрестностях дворца. И пахала его Смилина, тащившая ярмо на плечах вместо пары волов!.. А неподалёку под открытым небом стояли столы с яствами, за которыми восседал князь Полута со своей свитой. Он уплетал рябчиков и лил себе в рот мёд, настоянный на клюкве, а могучая женщина-кошка, упираясь ногами в пашню, волокла плуг. Жилы вздулись на её лбу и шее, пот тёк ручьями, пропитав рубашку и привлекая слепней.       — Батюшка, что это такое? — вне себя от возмущения, поскакала Свобода к отцу. — Ты пахать на нашей гостье вздумал?       А тот, снисходительно ухмыляясь, ответил:       — Это такая забава. Смилина не задаром пашет, а за уговор. Езжай себе, доченька, катайся.       Хороша забава — пахать на живых людях вместо скотины!.. Со сжавшимся сердцем Свобода наблюдала за работой гостьи. Солнышко пекло Смилине голову, мухи докучали, да и проголодалась она, наверное. Княжна решительно помчалась на кухню, где раздобыла комок свежего творога, калач, мёд и молоко. Крынку она закупорила поплотнее, чтоб не расплескать в дороге.       И снова синие яхонты глаз сверкнули, пронзив сердце. Сейчас они, правда, были слегка затуманены усталостью, а на густых чёрных бровях блестели, скатываясь со лба, капельки пота.       — Я тебе покушать принесла. — Свобода раскладывала на траве снедь, опять до мурашек заворожённая размерами белогорской гостьи.       — А водички нет? — Смилина, отдуваясь, разминала натёртые плечи.       Княжна, отправляясь на прогулку, всегда брала с собой воду в кожаном бурдюке — хватало и умыться, и напиться. Она проворно отцепила бурдюк от седла и протянула Смилине.       — Вот...       — В самый раз. — Та принялась стаскивать с себя пропотевшую рубашку. — Благодарствую. Ты умница.       Часть она выпила, а остатки вылила себе на шею и грудь, утёрлась платком. Расстелив рубашку на траве сушиться, Смилина уселась и принялась уплетать за обе щеки творог с калачом. Своего обнажённого туловища она нимало не стеснялась, а вот Свободе стоило больших усилий не пялиться на неё. При виде потёртостей на её плечах княжна ожесточённо сжала губы.       — Что за уговор, за который ты пашешь? — спросила девочка.       — Да угораздило меня уродиться такой большой. — Смилина откусила творог, потом калач, прихлебнула молоко. — Вот и захотелось твоему батюшке моей силы попытать. Кто, дескать, быстрее поле вспашет — я или шестеро холопов? А я ему условие поставила: вспашу, коли он тех мужиков на волю отпустит. На том и уговорились.       Свобода поднесла к её рту ложку мёда.       — Тяжко ведь тебе, — проговорила она. — А батюшка мой забавы любит — хоть хлебом его не корми.       — Непросто, — сдержанно кивнула Смилина. — Но, думаю, по силам. Пущай князь потешится — всё не впустую. Шестерыми свободными людьми на свете станет больше.       Она училась кузнечному делу и жила у Одинца. Глядя на её огромные руки, Свобода думала: «Ей и молота не надобно. Кулаком ударит — и готово». Сердце согрелось, точно к нему подгребли кучку дышащих жаром углей.       Подкрепившись и отдохнув, Смилина поднялась и натянула просохшую рубашку.       — Ну, княжна, благодарю тебя за хлеб-соль, — улыбнулась она Свободе с высоты своего исполинского роста. — Выручила.       Она снова вскинула ярмо на плечи, крякнула, потянула — и из-под плуга пошла, отваливаясь, полоса вспаханной земли. Когда княжеский слуга, норовя облегчить ей труд, уменьшал глубину, женщина-кошка оборачивалась и говорила ему:       — Паши как следует, не давай мне послабления. Я сдюжу.       Свобода наблюдала за ней, как прикованная. Сердце и обливалось горячей болью от сострадания, и вздрагивало от восхищения этой выдающейся силой. Княжна ехала шагом следом за Смилиной, и та, повернув голову в её сторону, подмигнула. Свободе пришла мысль подложить под ярмо что-нибудь мягкое, дабы оно не врезалось и не тёрло женщине-кошке плечи так сильно. Во весь опор она помчалась во дворец, взяла там два полотенца, а также наполнила бурдюк свежей водой.       — Давай-ка подложим, чтоб не тёрло, — предложила она, соскакивая с седла рядом со Смилиной и сворачивая полотенца вчетверо.       — И то дело, — кивнула та. — Благодарю, княжна, за доброту твою.       Больше всего Свободе хотелось высказать отцу всё, что она об этом думала, но разве тот послушал бы? Прекословия он не терпел. И всё-таки она попыталась.       — Батюшка, жестоко это, — сказала княжна, подъехав к столам. — Где это видано, чтоб на людях, как на скотине, пахали?       — А ты, дитятко, не в своё дело не лезь, — ответил князь с ледяным звоном раздражения в голосе. — Я Смилину не принуждал, в её воле было отказаться. Коли вспашет отмеренное — я своё слово сдержу, уговор наш исполню.       С этими словами он влил себе в рот полкубка крепкого мёда и закусил блином с солёной икрой.       Свобода ехала шагом рядом со Смилиной, развлекая её болтовнёй, вытирая ей пот со лба, отгоняя веткой мух и время от времени поднося горлышко бурдюка с водой к её губам. Та, сделав несколько глотков, устало улыбалась:       — Доброе сердце у тебя, княжна. Хорошо с тобою, весело.       Когда отмеренный участок был вспахан, Смилина сбросила ярмо и без сил растянулась на свежей пашне. На её рубашке проступали пятна крови. «Надо было с полотенцами пораньше сообразить», — корила себя Свобода, садясь подле неё и кладя ей на лоб мокрый платок.       — Ну что ж, гостья, твоя взяла, — раздался голос князя. — Знатно ты меня потешила и удивила. Уговор наш я выполняю: холопы тотчас же будут отпущены, а ты получишь от меня сундук золота в подарок.       — Золото мне ни к чему, княже, — ответила Смилина, глядя на Полуту с земли сквозь измученный прищур ресниц. — Я не ради него в плуг впряглась.       — А в дружину мою пойдёшь, гордячка? — усмехнулся князь. — Силушка твоя — диковинная, ничего подобного доселе не видывал. Ты одна целого полка стоишь! Я б тебе тройное жалованье назначил.       — Ты уж не серчай, князь-государь, но стезя у меня иная, мирная. — Смилина поднялась сперва на локте, потом села и в конце концов медленно, устало распрямилась во весь рост. — На коваля я учусь и ковалем стану, это уж решено в моём сердце крепко.       С того дня только о Смилине Свобода и думала. Стоило закрыть глаза — и вот он, могучий образ женщины-кошки с пригожим и гладким, темнобровым лицом, пронзительно-синими, как незабудки, очами и добродушной улыбкой. Вспомнив имя кузнеца, у которого Смилина жила в ученицах, княжна решительно направила к его дому своего коня.       Ворота на её стук открыла невысокая, крепкая девушка с медно-рыжей косой и россыпью солнечных веснушек на яблочно-круглых щёчках — дочка Одинца. Кажется, это её чествовали на том обеде, вспомнилось Свободе. Девушка развешивала на верёвке выстиранные вещи — уже в своей неказистой, будничной одёже.       — Смилина-то? Так она ещё с утра рыбу на Княжье озеро ловить отправилась, — сообщила дочь кузнеца.       «Тук-тук-тук», — стучало сердце, едва ли не заглушая топот копыт. Вскоре показался сосновый лесок, окружавший берега озера. Леший мягко зашагал по песку, а Свобода вглядывалась вдаль, ища огромную обладательницу невыносимо синих очей. Коню между тем вздумалось проскакать по кромке воды, взрывая тучи брызг копытами, и Свобода не стала его одёргивать в сём желании. Она мчалась навстречу рослой фигуре, видневшейся на берегу, и против её воли рот растягивался в широчайшую улыбку.       Смилина ответила ей с улыбчивыми лучиками около глаз:       — Проказница! Всю рыбу мне распугаешь.       Свобода удивилась, не видя поблизости ничего, хотя бы отдалённо похожего на удочку. Оказалось, женщина-кошка ловила рыбу, ныряя за ней, и княжна тут же загорелась желанием посмотреть на это вблизи.       — Плавать-то хоть умеешь? — с усмешкой спросила Смилина.       — Как щука! — без колебаний ответила девочка.       Этому её никто особо не учил, дальше прибрежного мелководья она прежде не забиралась, но самоуверенно полагала, что нырять — не сложнее, чем ездить верхом, и что она освоится прямо на месте. Это вообще было ей свойственно — сначала ринуться вперёд, а уж потом разгребать последствия. Или огребать неприятностей.       Но вода оказалась коварной стихией. Свободу сковало весенним холодом по самое горло, рёбра сдавило, стало трудно дышать. Ногу свело судорогой: властная тягучая боль сократила мышцы, и в рот и нос Свободы хлынула вода, заглушая крик. Она успела зажмуриться. Незримая ледяная тяжесть навалилась, утаскивая её в зеленоватую глубь...       И вдруг стало легко: её подхватили сильные руки. Уже через несколько мгновений княжна кашляла на песке и тряслась от холода, а огромная ладонь Смилины гладила её по мокрой голове. На плечи девочки опустился кафтан, укутав её с головы до ног, и сквозь пелену нелепо нахлынувших слёз Свобода видела нагую Смилину. Коса липла к её мускулистой спине, на круглых подтянутых ягодицах блестели капельки воды, а к ступням пристал песок.       Женщина-кошка вынырнула с большой рыбиной в зубах и развела костёр.       — Садись-ка поближе к огню, — позвала она девочку.       В рубашке, прилипшей к влажной коже, и закатанных до колен портах, Смилина ловко потрошила рыбью тушку широким ножом. Озабоченно пощупала ноги Свободы.       — Заледенели совсем...       Подержав над огнём свою шапку, она напялила её на ступни девочки, и те нырнули в прогретое нутро, уместившись полностью.       — Вода вешняя, коварная. Без телесной закалки лучше вглубь не лезть.       Свобода прижалась к её тёплому боку, и рука женщины-кошки ласково и бережно обняла её — удивительно родная и такая нужная сейчас. В сосновом звоне озера Свобода утонула в этом соприкосновении, баюкавшем её, как пуховая колыбель.       Они ели горячую рыбу, пахнувшую дымком. В следующий раз Свобода собиралась прийти с удочкой и непременно научиться ловить с берега. Сдаваться и унывать она не привыкла. Будь княжна полководцем, она велела бы вышить на своём личном стяге слова: «Только победа. Всегда, везде, во всём».       — Научишь меня? — доверчиво прильнув щекой и заглядывая в улыбающиеся глаза Смилины, спросила она.       — Ну давай, коли тебе охота, — согласилась та.       Они условились о встрече в следующий четверг, и Свобода жила, считая дни до неё.       Чтобы удить с берега, требовалось немало терпения. У женщины-кошки его было хоть отбавляй, а непоседу Свободу потряхивало от желания поскорее подсечь и вытянуть из воды добычу. Но глубинное стремление преуспевать во всём сослужило ей хорошую службу и помогло не сдаться. Дабы не спугнуть рыбу, следовало вести себя тихо, но рядом со Смилиной было хорошо и молчать. Свободу наполняло тепло, когда её взгляд тонул в незабудковых небесах, раскинувшихся в очах Смилины. Свободе мерещились далёкие горные вершины, убелённые сединами снегов, и дыхание непоколебимого спокойствия расправляло натянутые нервы и одевало душу в светлые одежды.       Вытащив свою первую добычу, от радости девочка заверещала и запрыгала вокруг смеющейся Смилины.       — Тихо ты! — пыталась женщина-кошка угомонить сошедшую с ума от счастья княжну. — Коли станешь так орать, это будет твоя последняя рыба на сегодня!       Но это уже не имело значения. Вкуснее этой рыбины, пойманной собственноручно, Свобода не пробовала в своей жизни ничего. Смилина показала ей новый способ запекания: рыбу следовало обмазать глиной и сунуть прямо в горячие угли. Вместе с затвердевшей глиняной коркой сходила чешуя — даже чистить не нужно.       В следующий раз Свобода проявила больше хладнокровия и выудила уже две рыбины. Однако её юному сердцу не давало покоя любопытство.       — Я слыхала, дочери Лалады умеют обращаться в кошек, — сказала она. — А ты умеешь?       — Знамо дело, — проурчала Смилина, поедая ломтик печёной рыбы.       — А покажи! — попросила княжна.       — Делать мне больше нечего, — буркнула та, занятая едой.       Это прозвучало грубовато, но Свобода не обижалась на синеглазую белогорянку. Сию непоколебимую гору, исполненную доброты, следовало обхаживать обстоятельно и ласково, и девочка прильнула к её плечу, ластясь и вороша прядки чёрных волос, выбившихся из косы.       — Ну Смилинушка... Ну покажись...       Смилина хмыкнула:       — Да ну тебя... Ещё испужаешься, а я виноватой выйду.       — Что ты! — принялась заверять Свобода. — Как можно тебя бояться? Ты же такая добрая, такая хорошая!       Некоторое время Смилина непроницаемо ела рыбу, но в конце концов сдалась под напором уговоров.       — Ну, смотри. Ежели что не по нраву будет — пеняй на себя.       Она сбросила одёжу, на несколько мгновений ошарашив Свободу изящной мощью своего прекрасного нагого тела, а потом перевернулась через голову. Миг — и руки с ногами стали широченными лапами, а лицо превратилось в усатую морду. На княжну надвигался пушистый зверь, чёрный, как сама ночь, и только глаза холодно сияли чистыми синими яхонтами. Размером кошка была почти с лошадь... Или так лишь показалось онемевшей Свободе? Мурашчатая волна шелестящей лесной жути накрыла её, сердце застыло в груди острой ледышкой.       «Ну, что обмерла-то? — раздался в её голове знакомый голос. В нём слышалась усмешка. — Сама же просила».       Колени Свободы подкосились, и она села на песок, зачарованная огромным зверем. Язык безнадёжно прилип к нёбу, а берестяная сухость горла позволяла издавать только невнятные хрипы. Кошачья морда приблизилась, защекотав щёки Свободы усами. «Мрррр», — урчала чудовищная кошка, и отзвуки этого мурчания лопались тёплыми пузырьками в груди княжны. Сердце оттаивало и гнало по жилам живительный жар, рука наполнилась силой и поднялась... Кошка потёрлась о ладонь Свободы пушистым мягким ухом. Первые проблески робкой улыбки тронули губы княжны.       — Какая ты... красивая, — пролепетала она. — И очень-очень большая... Ты прости, я испугалась совсем немножко.       Кошка улеглась рядом, смежив синие глаза в блестящие щёлочки. Свобода зарылась пальцами в тёплый мех, почесала. Смилина заурчала.       — Какая большая киса, — вырвался из освободившейся от потрясённого напряжения груди девочки неуверенный смешок. Мурлыканье щекотно проникало к самому сердцу и уютно сворачивалось там клубочком.       «Ну, наша государыня-княжна довольна?» — хмыкнул голос в голове Свободы.       Без сомнения, только внешний облик был звериным; внутри это чудо природы оставалось всё той же Смилиной, рядом с которой Свобода наслаждалась теплом, спокойствием и уютом.       — Довольна — не то слово, — прошептала девочка. — А можно... Можно тебя обнять?       «Попробуй», — повела кошка ухом.       Полностью обхватить её большое горячее тело было немыслимо: руки юной княжны не смыкались. Она просто уткнулась в кошку, ощущая в себе жаркие толчки ликующего, смеющегося и искрящегося счастья.       «Ладно... Наелась я, спать охота, — мурлыкнула Смилина. — Вздремну чуток. А ты уж будь любезна — не тормоши меня. Смотреть — смотри, а спать не мешай».       — Я не буду мешать, Смилинушка, — с восхищённым придыханием шепнула девочка. — Отдыхай.       Даже просто любоваться спящей кошкой было счастьем. На Свободу тёплыми волнами накатывала нежность, руки сами тянулись погладить и почесать, но, как известно, давши слово — держись. Она разглядывала подушечки огромных лап и втянутые когти со смесью умиления и трепетного уважения. Если Смилина их выпустит, они в длину будут с палец взрослого человека. Уши хотелось мять и целовать, а в пушистый живот — уткнуться.       Она не смела потревожить сон чёрной кошки. Костёр дотлевал и курился дымком, серые струйки которого уносил ветер. Свобода бродила вдоль берега, собирала сосновые шишки и пыталась сцепить их меж собой чешуйками. Соскучившийся Леший звонко заржал, и Свобода шикнула на него, приложив палец к губам.       — Тш-ш... Не мешай Смилине спать!       Застоявшемуся коню надо было дать размяться. Вскочив в седло, княжна направила Лешего вдоль кромки воды. Они проскакали так версты две и развернулись обратно, в сторону Смилины. Вскоре показался потухший костёр и лакающая озёрную воду чёрная кошка. Завидев её, конь вдруг начал шарахаться, пронзительно ржать и приподниматься на дыбы.       — Леший, Леший! Ты чего, дружок? Это же Смилина! — пыталась успокоить его Свобода.       Леший так взвился, что княжна ощутила ногами леденящую пустоту вместо стремян. Сосны закачались, звеня, набрякшее тучами небо было готово брызнуть дождём. От удара о песок она ощутила во рту солоноватый привкус крови.       — Свобода!       Её приподняли могучие руки Смилины, внимательно ощупывая, а за незабудковую бездну заботы и тревоги в её очах княжна отдала бы все сокровища мира.       — Цела, родная? Где болит?       Кажется, ничего не было сломано. Свобода только немножко прикусила язык, но гораздо больше она тревожилась за убежавшего в лес коня.       — Ничего... Я цела. Найди Лешего, догони его! — выдохнула княжна, садясь.       — Ничего твоему Лешему не будет, — сказала женщина-кошка спокойно, облачаясь в одёжу. — Ежели что, домой прибежит.       — А вдруг волки на него нападут?! — вскричала княжна.       — Тут волки средь бела дня не рыщут. Днём они спят, а кормиться выходят ближе к ночи.       Её невозмутимость была убийственна. Леденящая лапа негодования перехватила горло Свободы, и она первые несколько мгновений по-рыбьи ловила ртом ускользающий воздух.       — Догони его сей же час! — затопала она ногами. — Это ты виновата, ты его напугала! Из-за тебя я чуть не убилась!       Глаза Смилины превратились в острые синие льдинки, и нутро Свободы обдало морозным дыханием.       — Не кричи на меня, княжна. — Женщина-кошка не повышала голоса, но её слова били по сердцу девочки чеканно, как стальные молоточки. — Я не твоя служанка.       Она исчезла в проходе, а Свобода в отчаянии опустилась на песок и обхватила руками колени. Сердце рассыпалось осколками, пальцы заледенели, а щёки горели болезненным, простудным жаром. Что же теперь делать, куда идти? Растерянность простиралась на вёрсты вокруг, как снежная пустыня.       А Смилина возвращалась, ведя под уздцы успокоившегося Лешего.       — Вот твой конь, княжна, целый и невредимый. А мне пора. Прости, ежели что не так.       Свобода не смела поднять на женщину-кошку взгляд, боясь увидеть в её глазах этот беспощадный, непримиримый лёд, вмиг сделавший их такими чужими и угрюмыми. Слёзы поплыли жгучей пеленой, а в груди невыносимо саднило. Две тёплые капельки стекли по щекам, и Свобода всё-таки подняла лицо.       — Смилина, это ты меня прости. — Слова глухо продирались сквозь заткнувший горло комок горечи. — Прости, что накричала на тебя. Я не должна была. Я просто испугалась... Не уходи! Ежели ты сейчас уйдёшь, моё сердце разорвётся.       До её слуха донёсся вздох.       — Горюшко ты моё...       Руки Смилины подхватили её, и девочка, заливаясь слезами счастья и облегчения, обняла женщину-кошку за шею, прильнула щекой к щеке.       — Это я виновата, — шептала она горячо, взахлёб. — И в том, что Леший испугался, тоже... Это ведь я попросила тебя перекинуться в кошку... Получается, что и упала я по своей вине. Не сердись, Смилинушка!       — Я не держу обиды, княжна, — тепло защекотал её ухо голос Смилины. — Хвала богам, что ты невредима. Ежели б с тобою что-нибудь случилось, я б не вынесла.       — Давай больше никогда не будем ссориться. Никогда-никогда. — Свобода зажмурилась с улыбкой, а сквозь веки просочились солёные ручейки.       — Мир. — В голосе Смилины слышалась улыбка.       — Ну, тогда в знак мира поцелуй меня! — И девочка протянула белогорянке сложенные бутончиком губы.       С мягким мурлычущим смешком та прильнула к ним коротким, почти невесомым касанием.       На озере кормилась стая диких гусей. В следующую встречу княжна с женщиной-кошкой устроили на берегу скрадок: выкопали яму и забросали камышами и соломой. Княжна одолжила у отцовских ловчих соломенные чучела, покрытые гусиными перьями. Выглядели они совсем как настоящие живые птицы. Три чучела разместили на берегу, а два были плавучими. Княжна затаилась в скрадке, а Смилина залезла по самый подбородок в воду. На голове у неё красовался пучок травы — ни дать ни взять, кочка. Рядом на привязанном плотике плавал лук со стрелами, тоже присыпанный травой.       Ожидание было долгим, но оно того стоило. Вот прилетели гуси. Заметив «товарищей», они приблизились... Тело от долгого сидения в укрытии затекло, но Свобода села с натянутым луком довольно проворно. Пропела тетива — и один из вспорхнувших гусей упал в воду, пронзённый стрелой. «Кочка» между тем поднялась из воды: Смилина тоже молниеносно натянула свой лук, а с её плеч стекали ручейки, и мокрая рубашка прилипла, обрисовывая каждый мускул её туловища. Всполошённые гуси с каждым драгоценным мигом поднимались всё выше, но невозмутимая женщина-кошка целилась неторопливо и тщательно.       — Давай же, а то улетят, — поторопила её Свобода, изнывая от этого зрелища.       Короткая песня стрелы — и стая недосчиталась ещё одной птицы, подбитой уже довольно высоко в небе.       — Вот так меткость! — восхитилась девочка.       Гусь Смилины жарился на вертеле, а своего княжна собиралась взять домой, чтобы похвалиться перед матушкой своими охотничьими успехами. В последнее время они всё чаще катались и охотились врозь — а точнее, со дня появления Смилины. Свобода чувствовала вину перед матушкой за то, что слишком увлеклась дружбой с белогорянкой в ущерб их совместному времяпрепровождению. Она забыла обо всём на свете, даже со своим «вторым отцом» уже давненько не встречалась в снах...       Они рыбачили, охотились, гуляли в лесу, купались. Свобода научилась-таки плавать и даже нырять. Она целовала чёрную кошку в пушистую морду, засыпала в тёплом кольце её тела. А потом всё внезапно кончилось. Свобода напрасно прождала Смилину у озера с утра и до обеда, а потом, не вытерпев, поскакала к Одинцу, встревоженная и рассерженная. Дочка кузнеца опять развешивала выстиранное; она была так печальна, что даже веснушки, казалось, сошли с её лица. Заочно княжна уже знала по именам всех домочадцев кузнеца — по рассказам женщины-кошки.       — Любоня, а где Смилина? — окликнула Свобода.       Девушка устремила на неё полный тоски взор, и зверь-тревога в сердце девочки взревел и встал на дыбы.       — Она вернулась в Белые горы, — был ответ.       С мокрым от слёз лицом княжна поскакала куда глаза глядят. «Она даже не попрощалась», — стучала в сердце горькая мысль, разбивая его вдребезги. Небеса, словно сочувствуя её горю, тоже разразились потоками влаги, но княжна, словно потеряв всякую телесную чувствительность, скиталась под струями дождя. Остановилась она, только когда её зубы начали клацать от холода. Сил держаться в седле не осталось, и княжна сползла наземь, в мокрую траву.       «Ну что, победительница?.. Кажется, тебя бросили», — усмехался ветер, выстуживая тело под мокрой одеждой.       Леший, словно бы желая защитить хозяйку от дождя, встал над нею, сжавшейся в дрожащий комочек. Под его брюхом её и нашла матушка. Сначала Свобода услышала приближающийся стук копыт, но не вышла из своего скорбного оцепенения. Кто-то соскочил с седла, а потом матушкины ладони прильнули к её щекам.       — Свобода, ты где шляешься в такую непогоду?! Почему домой не едешь? Ты же вымокла до нитки... Да ты вся горишь! — Голос матушки понизился, в нём глухо прозвучала тревога. — Горячая, как уголёк... А ну-ка!       Свобода тряслась в матушкином седле, прикрытая от струй дождя её плащом и заботливо обнимаемая её рукой, а Леший покорно скакал следом. Потом была сухая тёплая постель, но озноб забирался своими ледяными пальцами и под пуховое одеяло, тело тряс невыносимый колотун.       — Она ушла... Вернулась в Белые горы, — в бреду срывались с сухих горячих губ слова, улетая к бесприютным тучам. — Даже не попрощалась со мною...       Шелестящая дождливая ночь раскинула над Свободой свой чёрный плащ из вороньих перьев. Приподняв горящую голову с подушки, девочка силилась понять, сон это или явь... Прохладная ладонь легла ей на лоб, а загадочные серые глаза несли отдохновение и ласку. Если и сон, то странный: её солнце и луна встретились. Матушка и князь Ворон были с нею в одной комнате. Князь-колдун поднёс к её губам терпко пахнувший лекарственными травами отвар, и Свобода послушно выпила всё до капли, скривилась от крепкой горечи и уронила голову на подушку.       — Что с нею? Она поправится? — глухо спросила матушка.       — Обязательно, — кивнул Ворон.       Потом измученную матушку сморил сон, а веки Свободы, напротив, размыкала бодрость. Жар спал, её пробил пот, в голове стоял тонкий звон, словно она очень долго слушала оглушительный крик. Княжна не сводила глаз с тёмной сутулой фигуры «второго отца», сидевшего у её постели и взиравшего на неё с грустной нежностью. В молодости он, вероятно, был очень пригож собою; увы, красивые тёмные брови вразлёт поредели и блестели прожилками седины, чувственные губы истончились, а точёный нос с благородной горбинкой стал по-вороньи крючковат. Но Свободе была дорога каждая складочка, каждая морщинка на его мудром, уверенно-властном и спокойном лице. Возраст растворялся в колдовском свете этих очей, то зеркально-чистых, то вьюжно-ледяных, то таинственно-ласковых.       — Я соскучился по тебе, дитя моё. — Губы князя Ворона прильнули к её лбу. — Ты что-то совсем закрылась от меня, не пускала в свои сны... Я подумал было, что ты на меня обижена. А ты, оказывается, заболела. Вовремя я пришёл.       — Прости меня, батюшка. — Голоса почти не было, только хрип вперемешку со всхлипами вырвался из груди Свободы. Она села в постели и обняла князя Ворона, прильнула к его груди, вороша прохладные пёрышки его плаща.       Он с недоумением заглядывал ей в глаза, взяв за подбородок.       — Простить тебя? За что, счастье моё?       — За то, что позабыла тебя...       Ему она могла излить душу до последней капли, до самого донца. Он выслушал, не перебивая ни единым словом, потом прижал её голову к своей груди.       — Видно, у твоей белогорской знакомой были очень веские причины, чтобы вернуться домой так срочно. Ежели б она не спешила, она обязательно попрощалась бы с тобой. Не держи на неё обиды. Обида — это яд для души. Он разрушает её изнутри, а потом заболевает и тело.       Свобода выздоровела спустя седмицу: князь стал её лекарем и неотлучно находился около неё, поил отварами.       — Увы, я могу вылечить только тело, — говорил он со своей печальной улыбкой. — Разбитые сердца я врачевать не умею.       Едва к Свободе вернулись силы, как она сразу же поскакала к Одинцу, чтобы расспросить его домашних о причинах, вынудивших Смилину в спешке покинуть эти места. Её встретил сам кузнец.       — Спроси об этом у своего отца, княжна, — сурово блестя глазами из-под седеющих кустиков бровей, сказал он. — А я говорить про сие не хочу. Обижен я на князя. Ни за что ни про что оскорбил он меня и мою семью.       Домой Свобода мчалась с горячим биением готового вот-вот вырваться из груди гнева. Отец принимал торговых гостей, слушал их рассказы о дальних странах; княжне следовало дождаться конца приёма, но всё её нутро клокотало.       — Батюшка, прости, что вмешиваюсь, — шагнула она вперёд. — И вы, уважаемые гости, простите. Батюшка, могу я перемолвиться с тобою парой слов наедине?       — После, дитя моё, — ответил князь. — Не видишь, я занят?       Пришлось ждать. Беседа с купцами затянулась и плавно перетекла в обед, за которым Полута потчевал гостей хмельным мёдом и брагой, да и сам изрядно налегал на кубок. Когда он вразвалочку вышел из трапезной, Свобода снова обратилась к нему:       — Батюшка...       — Чего тебе? — Князь чмокал, прочищая языком зубы от застрявших кусочков пищи.       — Я была у Одинца-кузнеца, — начала княжна. — Он огорчён и обижен...       — Ах, он ещё и обижен?! — с неожиданной злостью вскипел отец, рдея хмельным румянцем на скулах. — Сам виноват, что пригрел у себя на груди такую змею, как эта... кошка.       Сердце Свободы ёкнуло, покрывшись инеем.       — Батюшка, отчего ты называешь Смилину змеёй? Что плохого она тебе сделала?       — Рано тебе знать такие вещи, — жёстко и грубо отрезал князь. — Она покусилась на мою княжескую честь, поступив подло и гадко. Не желаю слышать о ней! Не докучай мне более. Довольно с меня этих разговоров.       Так ничего вразумительного Свобода от него и не добилась. Князь раздражённо отмахнулся и ушёл, а девочка, глядя ему вслед, вдруг почувствовала на сердце оглушительную пустоту. Этот человек был ей совсем чужим.       Она отказывалась верить в то, что Смилина могла сделать что-то дурное. Произошла какая-то ошибка, недоразумение, Свобода в этом не сомневалась ни на миг. А у матушки с отцом между тем наставал разлад. Князь более не улыбался супруге, всё чаще был груб и пренебрежителен; матушка, конечно, не грубила в ответ, просто замыкалась и смотрела сквозь него, будто он был пустым местом. Зато со Свободой они стали близки как никогда: почти каждый день катались верхом, часто охотились. Княжна учила матушку ловить рыбу, затаив в сердце горечь. Каждая сосна, каждая песчинка на берегу озера напоминала о Смилине...       Однажды после удачной охоты они зашли в лес, чтобы набрать ягод: к печёной утке они хотели сварить медово-клюквенную приправу. На влажной полянке алые ягоды стлались богатым ковром, и мать с дочерью так увлеклись сбором, что не сразу заметили ещё одного любителя клюквы. Огромный бурый зверюга встал на задние лапы и заревел, широко разевая пасть и показывая ребристое нёбо и жёлтые клыки. Свободу прибило к земле тягучим, как судорога, страхом, а матушка очень медленно вытянула из колчана стрелу.       — Доченька, спасайся, — тихо сказала она.       Она попыталась отпугнуть медведя свистом, но зверь оказался не из трусливых. Впившаяся в плечо стрела только разъярила матёрого лесного хозяина. Матушка молниеносно выпустила друг за другом ещё три, но и они не остановили медведя — он продолжал надвигаться уже на четырёх лапах и реветь.       — Свобода, на дерево! — крикнула матушка.       Она хотела спасти Свободу ценой своей жизни... Осознавая это, девочка словно приросла к месту. Бешено колотившееся сердце не хотело принимать от матушки такую жертву, а мудрый лес замер, бесстрастно наблюдая, но не давая подсказок.       «Бей медведя либо в глаз, чтоб через глазницу пробить мозг, либо в хребет. Зверь этот могуч и вынослив, раны в туловище только разозлят его».       Незримая тень женщины-кошки встала у Свободы за плечом, отгоняя страх и вселяя отвагу. Вспомнив урок, когда-то данный Смилиной, девочка нащупала на боку охотничий нож.       А зверь уже повалил Сейрам и вцепился ей в руку. У Свободы была лишь пара мгновений, чтобы спасти матушку. Она представила себя женщиной-кошкой, быстрой, ловкой и несокрушимой, и откуда-то взявшаяся пружинистая сила подбросила её. В три прыжка очутившись у медведя на спине, она вонзила нож в короткую шею зверя, чуть пониже затылка. Всё своё отчаяние, всю любовь к матушке и к жизни она вложила в этот удар. Клинок был продолжением её сердца, олицетворением её боли и борьбы за выживание.       Удар достиг цели.       Гул и звон наполнил уши Свободы. Сок раздавленной клюквы пропитывал рубашку на локтях алыми пятнами, рядом валялся нож, выпачканный отнюдь не соком. «Бух, бух, бух», — грохотало сердце, заглушая все звуки в опустевшей голове.       — Всё, всё, доченька... Ты умница... Ты моя храбрая девочка...       Родные ладони гладили лицо княжны. Матушка выкарабкалась из-под рухнувшей медвежьей туши невредимая: она подставила зверю наручный доспех из девяти слоёв толстой дублёной кожи с проклейкой из смолы, усиленный стальными пластинками. На нём остались отметины от медвежьих зубов. Не прокусил!       — Вот так поохотились мы с тобой сегодня! — вздрагивая тонкими ноздрями, возбуждённо смеялась она. — Шли на уток, а добыли медведя! Доченька, скачи во дворец да зови ловчих — пускай тащат нашу добычу домой.       Свобода боялась оставить матушку одну в лесу. А вдруг рядом бродили другие медведи?       — Милая, медведи — не волки, стаями не ходят, — заверила её матушка, нежно теребя за уши и целуя в нос, щёки и лоб. — Они — одиночки. Давай, скачи во весь опор!       Княжеские ловчие с удивлением и восхищением качали головами, окружив убитого медведя. Вот так зверюгу юная княжна завалила! Причём с одного удара: клинок вошёл точно меж позвонков, перебив спинной мозг.       — Это ж как тебя угораздило, княжна? — спрашивали они.       Свобода пожала плечами. Её ещё потряхивал колотун, но оледенение пальцев уже прошло, а колени окрепли. Как угораздило? Не иначе, со страху... Она просто боролась за жизнь матушки.       — Эге! — раздался голос князя. — Похоже, моя дочь и вправду добыла медведя.       Осматривая с высоты седла нежданную добычу, отец поглядывал на Свободу с примесью недоверия. Однако, спешившись и изучив смертельную рану зверя, он многозначительно покачал головой.       — Стрелы в лесного хозяина пускать без толку, — со знанием дела рассуждал он. — На него с рогатиной ходят. Но вот этот удар... Я б сказал, что его нанесла рука умелого воина и матёрого охотника. Неужели это сделала моя дочь?       — Она спасала мою жизнь, княже, — сказала Сейрам.       Полута даже взглядом жену не удостоил, только презрительно покосился. Он велел снять с медведя шкуру, а мясо доставить во дворец.       — Сегодня в честь моей дочери будет пир! — объявил он.       Впервые за всю жизнь Свобода видела в его глазах что-то похожее на уважение.       Пирушку князь закатил с размахом. Гостей потчевали медвежатиной, а посреди трапезной лежала просоленная шкура. Полута с удовольствием и гордостью рассказывал снова и снова:       — Ну, дружина моя и братие, и подарочек мне моя дочурка преподнесла... Порадовала старика! Слушайте, как было дело-то... Прибегают, значит, ко мне мои ловчие, говорят: «Там княжна Свобода медведя завалила». Братцы, клянусь молниями Ветроструя, я не поверил своим ушам! Как девчонка могла такого зверя одолеть?! Ей же и десяти лет нету. Сам поехал смотреть. Гляжу: и правда, медведь. Да какой! Здоровенный, матёрый... Лапы — во, когти — во! А позади на шее у него ранка небольшая совсем... Точнёхонько в хребет. Это ж как надо было изловчиться! Один-единственный удар — и наповал.       Князь и гости пили и травили охотничьи байки, одну чудеснее другой. Сейрам сидела сдержанная и безмолвная, её прекрасное лицо застыло холодной каменной маской.       — Ну, дитятко, подвиг твой не всякому мужчине под силу, — молвил осоловевший князь, подзывая Свободу к себе. — Признаю: будь у меня сын, я не смог бы им гордиться более. Эй, стольник, налей-ка ей полный кубок! Она заслужила право пить с мужчинами.       Взор матушки был горек и презрителен, но Свобода не посмела ослушаться. Под смех, рукоплескания и одобрительные выкрики она осушила кубок до дна, под конец чуть не подавившись.       — Ты — дочь своего отца! — торжественно молвил Полута.       Знать бы ему, что за смысл был в сказанных им словах! Но истинному значению предстояло открыться много позже.       Пошёл третий год без Смилины. Зимний день был сер и хмур, клочковатые тучи сыпали на землю крупные хлопья, одевая деревья в пушистые белые шубы. Сосны стояли, словно сединой схваченные, а еловые лапы клонились книзу от тяжести снега. Свобода, в коротком подпоясанном полушубке, лисьей шапке и войлочных сапожках скакала на Лешем по белоснежной дороге, дыша острым морозным воздухом. Щёки горели грудками снегирей, из ноздрей вырывался парок.       Она ехала сквозь зачарованное зимнее царство. Ноги Лешего утопали в глубоком снегу, воротник полушубка поседел от дыхания. Вдруг какая-то большая птица с мягкими крыльями сорвалась с ветки и пролетела над головой у коня. Испуганный Леший заржал и понёс.       — Леший, стой, стой! — успокаивала его Свобода.       Она попыталась набросить ему на морду полушубок, но конь его стряхнул и мчался дальше, не слушаясь всадницы. Показалось озеро. У замёрзшей без полушубка Свободы была только одна надежда — на то, что лёд крепок.       Выбежав на припорошённый снегом лёд, конь заскользил. Его задние ноги разъехались, и он грянулся на бок, каким-то чудом не придавив ногу княжны. Крак! Конь и всадница оказались в ледяной воде, а вокруг не было ни души.       На краткий миг Свобода ушла под воду. Рядом барахталось могучее тело её друга; пытаясь выбраться, конь лишь крушил копытами кромку льда. Полушубок, как оказалось, был потерян к лучшему: сейчас он намок бы, сковав движения Свободы.       Она выкарабкалась на дышащую холодом твердь, измученно ловя ртом воздух. Ледяной панцирь мороза треснул на её груди от горячей страсти — стремления спасти коня. Только его жизнь сейчас имела для неё значение. Свобода тянула его за поводья, снова подвергая себя опасности провалиться в воду: Леший сильно бился и мог её стащить назад в полынью.       Страсть и отчаяние стучали в ушах: «Борись, тяни! Не сдавайся!» И вместе с тем трезвая, рассудительно мыслящая часть её разума обречённо понимала: «Одной не вытащить». Нужно было бежать за помощью, но как оставить Лешего? Он утонет.       К седлу была приторочена свёрнутая кольцом верёвка (а также княжна брала с собой на прогулки и охоту огниво, топорик, пару ножей и прочие необходимые в походе вещи). Кое-как Свободе удалось дотянуться до неё, привязать один конец к уздечке коня, а другой — к ближайшей сосне. Длины верёвки едва хватило. Несколько раз она вырывалась из окоченевших пальцев, дёргаемая бьющимся конём, и княжне стоило большого труда её затянуть на сосновом стволе.       — Держись, Леший! Держись, мой дружок! — крикнула она коню. — Я скоро! Только помощь приведу, и мы тебя вытащим!       Она бежала на разрыв сердца, утопая в снегу, падая, но снова поднимаясь. В груди горело только одно: «Скорее, скорее... Спасти Лешего».       — Матушка земля... Дай мне сил, — хрипела Свобода, а деревья качались, звенели колоколами и гудели скорбным басом.       «Много снега — к урожаю», — гласила примета. Но сейчас эта белая перина была препятствием. Временами Свобода просто плыла по ней, разгребая руками искристый зимний пух. Пересохшее горло саднило, и она ела снег пригоршнями.       Около дворца её подобрали и понесли внутрь, но она билась и кричала:       — Леший... Там Леший провалился! Он утонет... Спасите его... На помощь...       То ли слуги не поняли сразу, то ли жизнь и здоровье княжны казались им сейчас важнее — как бы то ни было, много драгоценного времени ушло впустую. Пока Свободу переодевали в сухое, укладывали в постель и насильно поили горячим молоком, Леший замерзал в полынье, борясь за свою жизнь.       К коню всё же выслали спасательный отряд. Свобода рвалась с ним, но её не пускали. Переполненные криком лёгкие застряли на вдохе, голова налилась жаром, как пузырь, и свет померк в глазах княжны.       Она пришла в себя в жарко натопленной опочивальне, укутанная одеялами и обложенная подушками, влажными от пота. Рядом сидела матушка, усталая и грустная. Только сейчас Свобода вдруг увидела в её чёрных косах первые серебряные ниточки.       — Леший... — Первое слово, сорвавшееся с губ девочки, застряло в её горле, и она зашлась в мучительном, царапающем кашле.       — Его вытащили, милая. — Матушкины руки поднесли к её рту чашку с целебным отваром. — Но он очень сильно промёрз. Не знаю, выживет ли.       Успели. Спасли. Свобода упала на подушки, слушая отзвуки облегчения в болезненно-слабом теле.       Конь и его юная хозяйка одновременно боролись с болезнью. Свобода металась в жару на пуховых перинах, а Леший лежал в своём стойле, дыша с хрипами и присвистом. Когда на двор опустилась большая чёрная птица, Свобода очнулась, как от удара по плечу. Чёрные сапоги скрипели по свежевыпавшему снегу, а она сползла с постели и добралась до оконца. Вороньи пёрышки княжеского плаща колыхались от ветерка, седая прядь серебрилась инеем, а руки встревоженной матушки оттащили княжну от окна.       — Доченька, куда ты? Ну, ну... Тихо...       — Он спасёт Лешего, — бормотала Свобода, покрываясь испариной. — Он его непременно вылечит...       — Кто? — удивилась матушка.       — Мой второй батюшка, — прошептала девочка со слабой улыбкой.       Матушка не умела видеть душой сквозь стены и затянутые морозными узорами окна. Должно быть, она подумала, что княжна бредит.       Дождливая ночь раскинула над Свободой чёрный вороний плащ, в серых глазах отражалась далёкая, как горные вершины, печаль. Девочка встрепенулась навстречу князю Ворону, но от слабости снова упала на постель. Его большая ладонь снова влила струю успокоительной прохлады в её лоб.       — Твоего коня больше нет, дитя моё, — молвил он, качая головой.       Свободой вдруг овладело подвижное безумие. Еще мгновение назад она была так слаба, что едва могла приподнять голову от подушки, а теперь, дабы удержать её в постели, потребовались усилия матушки, князя Ворона и девушки-горничной. Свобода рвалась в стойло, чтобы своими глазами убедиться, что грудь её друга больше не дышит.       — Почему? — рвался из груди неузнаваемый, дикий рёв. — Отчего ты его не спас, батюшка? Ты мог, ты ведь всё можешь!       — Увы, я могу не всё. — Сильные мужские руки надавили ей на плечи, и Свобода сломанной тростинкой упала на постель. — В этой схватке за жизнь суждено было победить лишь одному из вас двоих. Так бывает, девочка. Смерть требовала свою дань. На одной чаше весов судьбы была ты, на второй — твой конь. Я поговорил с его душой, и он сделал свой выбор. Он умер, чтобы выжила ты, дитя моё.       — Почему, почему ты не поговорил сначала со мной? — крик из заложенной, воспалённой груди Свободы исторгался с сиплыми переливами — страшный, не девичий, а какой-то звериный. — Почему ты решил, что моя жизнь дороже?       — Потому что ты сможешь жить дальше без него, а он без тебя — не смог бы.       Слабость восстановила свою власть в теле, и руки «второго отца» бережно обняли Свободу. Она могла лишь хрипло рыдать, уткнувшись в его грудь. Жестокая, непонятная правда рассекала душу острым, безжалостным клинком; князь Ворон, как всегда, знал что-то непостижимое и неподвластное её осознанию.       Она хотела бы умереть, но судьба решила иначе. Выздоровление шло неумолимо, вопреки её желанию, и через месяц Свобода уже достаточно окрепла, чтобы вновь садиться в седло. Но она видеть не могла лошадей. При одном взгляде на них в душе поднималась чёрная боль, которая застилала весь белый свет.       Всю зиму она просидела дома почти безвылазно, изредка выбираясь только на короткие пешие прогулки. А в один предвесенний солнечный денёк её ноги сами свернули в сторону конюшни.       Конюх тащил на недоуздке больного, паршивого жеребёнка. На него невозможно было смотреть без слёз: глаза представляли собой сплошные гнойные раны, из ноздрей текла тягучая слизь, а облезлая, всклокоченная шерсть пестрела проплешинами от какого-то мерзкого лишая.       — Куда ты его волочёшь? — окликнула конюха Свобода.       — Да прибить надобно, госпожа, — отвечал тот. — Видишь — паршивый совсем, чахнет. Матка от него отказалась. Лечить — без толку: себе же дороже выйдет, а проку от него всё равно не дождёшься.       — Погоди, — сказала Свобода. — Может, и вылечим.       — Да ну, княжна! — махнул рукой конюх. — Дело безнадёжное. Только зря возиться.       Княжна отняла у него недоуздок и отвела бедолагу в стойло. Малышу было от силы месяца три-четыре. Свобода промывала ему глаза отваром ромашки, у князя Ворона взяла состав для приготовления мази от лишая, а вместо материнского молока поила жеребёнка коровьим и козьим: другие кобылицы отвергали бедняжку. В качестве прикорма княжна замешивала для него молотый овёс с тёплой водой.       Когда сад оделся в душистый свадебный наряд, Свобода скакала по лугу на покладистой, но весёлой кобылке Пчёлке, а Бурушка (так она назвала своего питомца) мчался следом, радостно задрав хвост. Его шкура лоснилась, как шёлк, грива торчала густой льняной щёточкой, а в ясных глазёнках сиял, отражаясь, весь его небольшой окружающий мирок. Теперь явно проступала его красивая тёмно-игреневая масть.       — Давай, Бурушка, не отставай! — задорно окликала Свобода своего выкормыша.       Бурушка стал совсем здоров и весел, хорошо кушал и любил резвиться, намного обгоняя в росте своих сверстников и обещая со временем превратиться в исполинского богатырского коня. Он был из северо-воронецких тяжеловозов — с кряжистым телом, могучими коренастыми ногами и густыми щётками над копытами. За своей спасительницей он бегал неотвязным «хвостиком», как за мамой.       — Выходила ведь, — качали головами конюхи, глядя на княжну и её юного друга.       Сама Свобода к своим одиннадцати годам выглядела уже совсем взрослой — на вид ей давали все восемнадцать. Она нередко проезжала мимо дома Одинца, но не смела постучаться... А однажды застала там большое гулянье — с песнями, плясками и столами под открытым небом.       — А что там празднуют? — спросила княжна у пробегавших мимо мальчишек.       — Так свадьбу дочки Одинца-кузнеца, Любони, — был ответ.       Свобода не чувствовала себя вправе войти в дом с поздравлениями молодым. Вряд ли ей обрадовались бы здесь: она была дочерью человека, обидевшего эту семью. Перед тем как уехать, она полюбопытствовала только:       — А за кого она выходит?       — А за Смилину, кошку с Белых гор, — грянуло громом среди ясного неба, а молния сожгла сердце Свободы дотла. — Она три года где-то пропадала, а теперь вернулась, чтоб Любоню в жёны взять и в Белые горы с собой увезти.       Она рванулась бы в дом, растолкала бы гостей, отпихнула невесту и повисла на плечах Смилины... Но в груди не осталось сердца, чтобы куда-либо рваться. Луг раскрыл ей объятия, и она мчалась на Пчёлке не разбирая дороги, а Бурушка скакал следом. Опомнившись, княжна спешилась и отпустила кобылку попастись, а Бурушку обняла за шею и бесслёзно затряслась. Солнце светило будто в насмешку ей — беспощадно ярко, щедро, прогревая каждую травинку, а ей хотелось стать дождливой ночью, ссутулиться и закутаться в чёрный плащ из вороньих перьев.       Матушке ничего объяснять не пришлось: она уже всё знала.       — Ну что ж, я рада за них, — молвила она с безмятежной улыбкой, но лицо её заливала мраморная мертвенность. — А я тоже приняла важное решение, доченька. Я ухожу от твоего батюшки.       Казалось, уже ничто не могло потрясти разбитую вдребезги душу Свободы, подкосить её и покрыть седым инеем горечи. Всё было уничтожено, опрокинуто, стёрто в порошок... И всё-таки маленький осколок чувств шевельнулся в этих руинах.       — Я удивляюсь, матушка, что ты не подумала об этом раньше, — глухо вырвалось у неё. — Батюшка стал обращаться с тобой не так, как ты того заслуживаешь.       — Между ним и мной не осталось ни любви, ни уважения, — проронили матушкины поблёкшие губы. — Я задыхаюсь здесь. Но без тебя я не представляю своего существования: ты — моя душа и сердце, моя жизнь. Ты пойдёшь со мной, дитя моё?       Вместо ответа Свобода обняла её со всей своей бесслёзной болью.       — Ты у меня умница, храбрая охотница, — дрожащими губами шептала матушка. — Вдвоём мы справимся со всеми напастями.       В тот же день матушка разорвала пояс и бросила на обеденный стол. Князь, поставив кубок и промокнув губы краем скатерти, воззрился на неё вопросительно и холодно.       — Потрудись объяснить, что сие означает.       — По вашему обычаю сие означает развод, — ответила Сейрам, несгибаемо прямая и стройная, величественная в своём спокойном презрении. — Мы с тобою давно стали чужими друг другу, княже, меж нами пролегла ледяная пустыня. Я не вижу смысла влачить далее это жалкое подобие семейной жизни, а потому ухожу от тебя и забираю дочь.       Бабах! Княжне показалось, будто крыша дворца рухнула. Это отец вскочил, с грохотом опрокинув блюдо с жареными перепёлками и разлив кувшин дорогого привозного вина.       — Выметайся хоть сейчас! — рявкнул он разгневанным зверем, и отзвуки его голоса зловеще прокатились по трапезной, а притихшие гости испуганно вжали головы в плечи. — Я тебя не держу. Но Свобода останется со мной. Дети принадлежат отцу по закону, и ты об этом прекрасно знаешь.       Сквозь леденящий ураган его ярости говорить было страшно, но Свобода тоже поднялась со словами:       — Батюшка, я хочу уйти вместе с матушкой.       — А тебя никто не спрашивает! — Глаза отца блеснули, высветленные бешеными вспышками. — Закрыть её в светёлке и не выпускать!       По мановению его пальцев, унизанных перстнями, стражники подхватили Свободу под руки и потащили. Она билась, кусалась, но ребята были дюжие.       — Отпустите её сей же час! — крикнула матушка, но стража скрутила и её.       Сколько ни вопила, сколько ни колотила Свобода в дверь, сколько ни надрывала испепелённую гневом душу — стража была неумолима, а отец даже не думал приходить.       — Батюшка, я ненавижу тебя! — крикнула она, швырнув в стену подушку.       Ещё никогда её не сажали под замок, не применяли грубой силы, даже не секли розгами. Растоптанная, униженная, зарёванная, она сидела, забившись в угол и рассматривая красные пятна на своих запястьях. Ручищи у стражников — железные.       Но у Смилины — во сто крат крепче.       С наступлением сумерек слюдяное оконце разбила стрела с привязанной к ней верёвкой и запиской. Перепуганная Свобода колобком скатилась с постели, подползла к стреле и в лунном свете кое-как разобрала буквы на берёсте:              «Родная, привяжи верёвку к чему-нибудь тяжёлому, что может выдержать вес человека. Матушка».              Сердце воскресло из пепла, обрадованно застучало. Свобода окинула светёлку в поисках чего-то увесистого, прочного. Её выбор пал на огромный дубовый ларь, окованный сталью, в котором хранилась домашняя утварь. Сколько она себя помнила, он всегда стоял в своём углу; казалось, сдвинуть его с места было не под силу никому. Княжна привязала конец верёвки к потемневшей от времени посеребрённой ручке на его крышке.       Ночным татем по верёвке в светёлку взобрался невысокий, стройный кангельский воин в лёгких доспехах, опоясанный саблей. Он стиснул оторопевшую Свободу в объятиях и прошептал голосом матушки:       — Это я, моя родная.       Свобода, еле сдержав рвущийся из груди счастливый смех, обняла её в ответ.       — Сможешь слезть вниз? — по-прежнему шёпотом спросила матушка.       Свобода выглянула в ночной сумрак сада. До земли было семь саженей [3], от высоты слегка закружилась голова, но княжна твёрдо кивнула. Быстро увязав в узелок кое-какие вещи, она выбросила его вниз, а потом собралась лезть сама.       — Я пойду первой, — сказала матушка. — Ежели что, подхвачу. — И добавила заботливо: — Надень рукавички, чтоб ладони не стереть.       Беспокойный ветер выдувал из глаз слёзы, сад взволнованно шелестел, наблюдая за этим дерзким побегом. Когда ноги Свободы коснулись земли, она попала в окружение: её обступили стражники с зажжёнными светочами. Двое из них крепко держали матушку, а возглавлял засадный отряд сам князь. Он сорвал с матушки кангельскую шапку-шлем, и косы с серебряной паутинкой проседи упали ей на грудь.       — Хорошая попытка, Сейрам, — усмехнулся он. — Но тщетная. Ты совершила преступление, пытаясь выкрасть мою дочь, но я, так уж и быть, на первый раз прощу тебя и отпущу невредимой. Ты, как я погляжу, напялила мужскую одёжу и доспехи... Что ж, ежели ты не угомонишься, то в следующий раз с тобой поступят как с мужчиной — вражеским воином, коль уж ты так напрашиваешься.       А матушка не сводила взгляда с княжны — бесстрашного, горьковато-нежного.       — Я не прощаюсь, Свобода. Мы будем вместе, я клянусь, — сказала она, и каждое её слово выжигалось на сердце девочки огненными письменами. — Я вернусь к тебе. Ничто нас не разлучит: ни боги, ни люди, ни сама смерть. Слышишь? Я клянусь тебе!       Эти слова звучали в песне ветра, вплетались в космы плакучих ив, шелестели с листопадом и журчали вместе с вешними ручьями. Свобода, оправдывая своё имя, убегала на поиски матушки, но её находили и возвращали. Встречаясь во сне со своим «вторым отцом», она молила его:       «Батюшка, помоги мне найти матушку!»       Серые глаза обдавали её ночной прохладой и печалью.       «Я здесь бессилен, дитя моё. Но матушка сдержит своё обещание. Она вернётся к тебе... в некотором роде».       Отец женился снова — на дочери одного из своих удельных соседей-князей, девушке миловидной, кроткой, доброй и покладистой, воспитанной в духе покорности мужу. И совершенно бесхребетной. Молодая супруга родила ему сына — наследника. Свобода даже не пыталась принять в своё сердце новых членов семьи: мачеха и маленький братец для неё не существовали. Нет, она не презирала, не ненавидела их, просто жила своей, отдельной от них жизнью.

* * *

      Нет, не по сломанному ножу горевала Свобода в осеннем лесу. Отец, словно чувствуя за собой некую вину, пытался наладить отношения и заваливал её подарками — нарядами, драгоценными украшениями, дорогими заморскими безделушками. Всё это особо не волновало сердце княжны, и тогда князь преподнёс ей оружие. Увы, прослужило оно недолго. Когда нож сломался, Свободе вспомнился матушкин клинок... Уж он-то выдержал бы всё. Такая грусть накатила на княжну среди светлых золотых берёзок, что хоть волком вой.       А потом её накрыло счастье с незабудковыми глазами. Счастье, которое она уже похоронила и оплакала, воскресло и вернулось, обняв её сильными руками кузнеца. Сейчас это счастье сладко дремало на лежанке в лесном домике, приняв во сне кошачий облик, а Свобода с нежностью любовалась огромным чёрным зверем. Стяг с надписью «Только победа» торжествующе реял в осеннем небе...       А на ладони девушки горело синей каплей света волшебное кольцо. Внезапная мысль жарко забилась, расширяясь под сердцем, затрепетала в горле комком волнения: а ведь с его помощью можно отыскать матушку. Сколько упрямых попыток она предпринимала, пускаясь в путешествие к кангельским степям! Путала следы, пряталась, применяя охотничьи хитрости, один раз даже бросила на медвежьей тропинке свою одежду, вымазанную кровью зайца: хотела, чтоб отец перестал её искать, решив, что она погибла от зубов дикого зверя. Увы, в княжеской дружине тоже были хорошие охотники и следопыты. Её неизменно настигали...       Свобода воскресила в памяти матушкин облик. Это было просто. Матушка сама оживала перед нею, стоило сомкнуть веки: точёная, горделиво-стройная, с загадочным прищуром раскосых глаз — то ли ласковым, то ли безжалостным. Она была одинаково прекрасна и в богатых, струящихся одеждах, и в степном наряде своего народа, на полном скаку натягивающая лук.       Шагнуть в колышущийся проход — что могло быть проще? «Кольцо, перенеси меня к матушке», — для верности проговорила княжна про себя.       Она очутилась не в степи. Перед ней раскинулись роскошные сводчатые покои, озарённые тёплым золотым светом множества масляных лампад. На высоком резном столике с янтарными узорами стояла шкатулочка, мерцавшая самоцветной отделкой. Брать чужое княжна не привыкла, но любопытство заставило её приподнять крышку и заглянуть... Внутри загадочно мерцало ожерелье из смоляного камня — торжественно-печальное, как богатое одеяние знатной вдовы. Сердце ёкнуло: кажется, у матушки было похожее.       — Дитя моё! Ты здесь!       Свобода вздрогнула и выпрямилась. Плащ из вороньих перьев колыхался пологом мудрой ночи, серые глаза принимали отблески лампад, оставаясь при этом непроницаемыми и мягкими. Князь Ворон был очень высок, но Свобода переросла его больше, чем на полголовы.       — Как ты здесь оказалась, моя милая? Мне не докладывали о твоём прибытии, — сказал он.       — А я, батюшка, теперь тоже немножко колдунья, — засмеялась Свобода.       — Вот как! — улыбнулся Ворон, изучая кольцо на её руке. — Непростой перстенёк. Хм, сделан белогорской мастерицей. Впрочем, каким бы способом ты тут ни очутилась, я рад тебя видеть, родная. Хочешь что-нибудь испить или скушать?       — Благодарствую на угощении, батюшка, но я... С помощью этого перстенька — как ты верно догадался, непростого — я искала матушку.       Свобода поведала князю о свойствах кольца и своём недоумении: она хотела переместиться к матушке, а очутилась отчего-то здесь, во дворце Ворона.       — Может, я ещё не научилась правильно пользоваться кольцом? — печально и озадаченно заключила она.       Ворон задумчиво помолчал, поглаживая длинными пальцами шкатулочку.       — Нет, моя радость, кольцо правильно перенесло тебя, — молвил он со вздохом. — Твоя матушка здесь.       Счастье вспыхнуло светлыми крыльями за спиной Свободы, но в следующий миг снежной лавиной накатили думы: она искала, лила слёзы, ждала, то теряя надежду, то возрождая её в себе, а матушка всё это время была здесь и ни разу не попыталась дать хоть какую-то весточку о себе?! А князь Ворон тоже хорош — всё знал и молчал! Но она была готова всё им простить ради этого светлого мига долгожданной встречи.       — Здесь? — с мучительной смесью неуверенности, недоумения, радости и боли переспросила Свобода.       — Да, дитя моё, она здесь и ждёт тебя, — кивнул Ворон, открывая шкатулочку и вынимая чёрное ожерелье. Оно повисло на его пальцах, мерцая в свете лампад.       Печальные слова потекли мягким потоком, выбивая из-под ног княжны почву, а из её груди — воздух. Совсем не в кангельские степи отправилась матушка, покинув дом своего бывшего мужа...       — Она пришла ко мне очень усталая, измученная, утратившая блеск своих прекрасных очей. «Дай мне приют, я не обременю тебя надолго, — сказала она. — Искра жизни во мне гаснет. Я знаю, ты колдун... Когда меня не станет, помести мою душу в это ожерелье и сохрани его у себя. Отдай его моей дочери, но не теперь: она и без того удручена потерями, а весть о моей смерти совсем добьёт мою бедную девочку. Пусть её сердце живёт в покое, полагая, что моё продолжает биться. Отдай же ей это ожерелье в счастливую для неё пору, когда рядом с нею будет тот, кто и подхватит, и подставит плечо, и согреет объятиями. В ту пору, когда расцветёт её любовь. Тогда у неё будет достаточно душевных сил для этой встречи». После этого она попросила воды, а потом совсем сникла. Её отнесли в опочивальню. Она уснула, а я очень долго думал обо всём этом. Печаль легла на мою душу тяжким грузом, дитя моё. Со своего ложа Сейрам уже не встала — ни утром, ни когда-либо позже. Я исполнил её просьбу и поместил её душу в это ожерелье. Оттого-то я и сказал тогда, что не могу помочь тебе в поисках матушки. Она уже лежала бездыханная, а данное ей слово я не мог нарушить.       Чёрные бусины мрачно переливались в руках Свободы. Тёплые слёзы капали на дрожащие пальцы, а листья-дни, прожитые в разлуке с матушкой, уносил безжалостный ветер.       — Почему ты не исцелил её? — с глухим рокотом поздней осенней грозы возроптало в ней скорбное негодование. — Ты мог продлить ей жизнь!       Дождливая ночь вздохнула шелестом ветра.       — Я снова был перед непростым выбором, дорогая. Судьба — сеть со сложным, порой непостижимым рисунком. Жизненный путь твоей матушки подошёл к концу. Представь себе: полотно ткётся, пока есть нити, но когда они заканчиваются, настаёт край. Так и полотно жизни твоей матушки стало больше не из чего ткать. Продолжить его было бы можно, но для этого потребовалось бы брать чужие «нитки». А именно — твои, дитя моё, потому что вы крепко связаны друг с другом. Ежели бы я продлил жизнь твоей матушке, твой век оказался бы прискорбно коротким. Таким коротким, что ты не успела бы встретить свою любовь и получить от неё в подарок это чудесное колечко... Разумеется, я объяснил всё Сейрам, и это только укрепило её в выборе. Твоя матушка умерла, чтобы ты жила и была счастлива. Но своё слово она сдержала. Она снова с тобой.       — Почему? — Тёплые солёные ручейки катились по щекам, свет лампад плясал и влажно дробился в глазах Свободы. — Почему моя жизнь должна оплачиваться так дорого? Разве она более ценна, чем жизнь Лешего и матушки?       — В тебе есть силы идти по своему пути без неё, — улыбнулся Ворон, гладя её по волосам, как ребёнка. — А твоя матушка не смогла бы прожить без тебя и дня. Надень это ожерелье, когда ляжешь спать. Во сне ты сможешь увидеться и поговорить с нею.       — А её тело... Ты предал его земле или огню? — Смахивая слёзы, Свобода поднялась с лавки.       — Оно покоится здесь, родная. — Князь Ворон ласково взял её под локоть. — Ты можешь его увидеть, коли есть такое желание.       Сырой и пронзительно-зябкий сумрак подземных покоев рассеивал только колдовской огонь в прозрачных шарах, вмурованных в каменные стены. На каждом повороте, из всех углов на Свободу накатывали какие-то леденящие дуновения и жуткие шепотки, и она робко жалась к князю Ворону.       — Не бойся, дитя моё, — мягко молвил тот. — Здесь нет для тебя опасности.       Такие же светящиеся шары на вершинах толстых витых столбов озаряли небольшой сводчатый покой. Меж столбов на цепях висел хрустальный гроб. Разглядев сквозь его стенки женщину в белых одеяниях, Свобода на мгновение остановилась, не в силах идти дальше. Горло стеснилось, глаза солоно защипало. Ворон не торопил её, заботливо поддерживая под руку.       Шаг, ещё шаг. Здешний холод пронизывал до самого сердца, оседал инеем на волосах; дыхание девушки и её провожатого в чёрном плаще из перьев вырывалось седым туманом. Свобода всматривалась в родное лицо, почти такое же белое, как одежда и головная накидка, схваченная драгоценным очельем. На неподвижной груди лежали совсем седые косы, хотя кожа оставалась молодой и гладкой. Но в самое сердце Свободу пронзила улыбка на сомкнутых устах, с которых навеки ушли краски жизни. Нет, не дрогнут эти ресницы, не явят миру нежный и властный, смелый взор... Не поднимутся руки, не натянут лук и не пустят без промаха стрелу. Только эта улыбка будет сиять вечно.       — Такой её и нашли, — тихо проронил Ворон. — Она улыбалась на своём смертном ложе. Думаю, эта улыбка предназначается тебе, дитя моё. Я сделал всё, чтобы сохранить её тело нетленным.       Кольцо вернуло Свободу в лесной домик. Смилина уже проснулась и в человеческом облике подбрасывала дрова в огонь. Усевшись на лавку и облокотившись на стол, она задумчиво и грустно насупилась. Глаза с пушистыми ресницами прятались в тени её сведённых бровей, а отблески пламени весело плясали на её черепе. Сердце Свободы дрогнуло от нежности и вины за долгое отсутствие, и она прильнула к женщине-кошке сзади, обняла за могучие плечи и поцеловала в гладкую голову.       — Прости... Прости, мне надо было кое-куда отлучиться, но я вернулась. Я не могла не вернуться, потому что я тебя люблю. Очень-очень. Ты — моё счастье синеглазое.       Брови Смилины расправились, в глубине глаз заблестели улыбчивые искорки.       — А я уж думала, ты домой ускакала, моя козочка, — усмехнулась она.       — Разве я могла уйти, не попрощавшись и не условившись о времени следующей встречи? — Свобода уселась к ней на колени, покрывая быстрыми чмоками её лицо и щекоча дыханием ресницы и брови.       Женщина-кошка опять нахмурилась, всмотревшись в глаза девушки. Её палец скользнул по подбородку Свободы и поймал там не высохшую слезинку.       — Ты опять плакала... Что стряслось, горлинка?       Вместо ответа княжна потёрлась носом о её нос.       — Пообещай мне одну вещь, Смилина... Обещай, что ты не станешь отдавать свою жизнь за меня. Не надо этого делать, потому что в тебе очень, очень много душевных сил. Их у тебя достанет, чтобы продолжать свой путь без меня. А вот я... Я без тебя — не жилец.       — Чего это ты вдруг так заговорила, ладушка? — Женщина-кошка встревоженно заглядывала ей в глаза. — Что за думы такие?       Свобода расправляла пальцами её нахмуренные брови. «Потому что я так устала терять тех, кого люблю!» — кричало сердце в ней, но губы произнесли:       — Пустяки, забудь... Когда увидимся в следующий раз?       Они назначили свидание снова на будущий шесток. Раньше у Смилины не получалось выбраться: было много работы в кузне, и она не могла устраивать себе выходной, когда заблагорассудится.       Верный Бурушка терпеливо ждал княжну там, где она его оставила — у озера. Конь встретил её укоризненным ржанием.       — Прости меня, дружок, прости, я больше не буду так надолго пропадать. — Свобода обняла коня, потрепала по шее, нежно взлохматила пышную волнистую чёлку. — Умница ты у меня!       Бурушка мог бы уйти домой — благо, дорогу он знал, но почему-то предпочёл дожидаться её здесь. Была ли то лошадиная верность или почти человеческая проницательность, но благодаря этому Свободы не хватились дома. Если б Бурушка пришёл на конюшню без всадницы, то во дворце все сейчас стояли бы на ушах, а по окрестностям рыскали бы люди её отца в поисках пропавшей любительницы долгих конных прогулок.       Остаток дня (впрочем, как и многие из предыдущих) Свобода провела на конюшне. Чистила лошадей, задавала им корм, водила на прогулку, приучала к седлу молодых, убирала в стойлах — одним словом, вкалывала наравне с конюхами. Она всё умела, разве только подковы не ставила. Перед сном она надела ожерелье. Долго не гасила лампу, сидела на постели, снова и снова до пронзительной скорби возвращаясь мыслями к матушкиному лицу в хрустальном гробу.       — Княжна, а ну-ка — ножки мыть, — привычно хлопотала Яблонька, белобрысая девушка-служанка. — Ох и долго нынче каталась ты, госпожа! И на конюшне опять возилась. Ножки-то, поди — как у хрюшки копытца... Мыть, мыть скорее! Да и баиньки, на бочок.       Свобода опустила ноги в деревянную лоханку с тёплой водой, разминала там пальцы и ловила уютные мурашки. Яблонька вымыла усталые ступни госпожи и обсушила полотенцем.       — Ожерелье — в шкатулочку? — заботливо обхаживала она Свободу. — А то не ровен час, порвётся во сне — собирай потом бусины по всей постели...       — Оставь, Яблонька, я нынче в нём спать буду, — ответила княжна, взмахом руки отпуская девушку. — Иди, отдыхай, мне больше ничего не надобно. Спокойной тебе ночи.       — И тебе сладких снов, княжна, — поклонилась Яблонька, задом пятясь прочь из опочивальни.       Комната прислуги была за стенкой, соединённая со спальней Свободы слуховым окошком, дабы в случае надобности княжна могла позвать девушек. Задув лампу, Свобода улеглась и накрылась пуховым одеялом.       «Ничто нас не разлучит: ни люди, ни боги, ни сама смерть...» Тёплая слезинка скатилась на подушку по щеке. Свобода нащупала и погладила ожерелье, улыбаясь сквозь солёную плёнку влаги. Дрёма качнула её раз, другой, тело отяжелело и провалилось в пуховый сугроб постели.       Во мраке опочивальни кто-то сидел рядом с нею. Кто-то в белых одеждах склонился над Свободой, и лба коснулось лёгкое дуновение — призрак поцелуя. Душа заплакала, запела всеми струнами, заметалась, рванулась из мягкого, безвольного тела, которое не могло двинуть даже пальцем. Свобода хотела позвать: «Матушка!» — но губы были словно из глины вылеплены. С них слетел только еле слышный стон.       «Свобода, дитя моё, свет моего сердца, — защекотал её голос-шелест, голос-дыхание. — Я слышу всё, что твоя душа шепчет мне. Ловлю каждое её словечко и покрываю его поцелуями. Я — страж твоего сна. Пока я рядом, страхи не проникнут в него».       Сквозь пудовые, неживые веки Свобода видела седые косы и белую накидку с драгоценным очельем... И улыбку, навечно застывшую на губах. Прохладная, точно сотканная из воздуха рука вытирала со щёк княжны слёзы.       «Не плачь обо мне... Твои слёзы — моя боль. Твоё счастье — моё счастье. А твоя жизнь — моё самое главное сокровище».       Свобода послала матушке шелест облетающих дней-листьев и горькую пыль дорог, по которым она скиталась в поисках. Она искала среди живых ту, чьё тело уже принял холодный склеп.       «Пока твоё сердце думало, что моё продолжает биться где-то далеко, я была жива в нём. — Прозрачные ладони ласкали княжну дуновением ветерка, косы рассыпались по постели серебряными струями лунного света, окутывая Свободу и укачивая. — В твоём сердце я прожила дольше. Я и сейчас жива. Твоя любовь — моё дыхание, моя пища и питьё. Спи, моё дитя, жизнь моя. Я берегу твой покой. Ежели солнце улыбнётся тебе завтра, вспомни обо мне, но не со слезами».       Когда княжна встала навстречу новому дню, сквозь осенние тучи в самом деле пробивались лучи солнца. Они проделали в облачном покрове оконце и ласкали землю, играли в пёстрой листве, и на коже чувствовалось их прощальное тепло. Свобода, как могла, удерживала в себе слёзы и улыбалась: она знала, что матушка рядом — всё видит и чувствует.       Ах, как жаль, что нельзя было сегодня встретиться со Смилиной!.. Та работала. Не могла же Свобода заявиться к ней в кузню, в самом деле! Хотя... А если нагрянуть не в кузню, а домой? На губах княжны заиграла озорная улыбка. Точно! Она встретит любимую после трудового дня, как примерная супруга: подаст ей умыться, усадит за стол... А снедь к столу можно было и на княжеской кухне раздобыть.       Всю первую половину дня Свобода провозилась с лошадьми, потом умылась, переоделась и отправилась «выгуливать» Бурушку. Её коню требовались ежедневные пробежки, иначе он, застоявшись в стойле хотя бы день, начинал плохо себя вести: брыкался, не давал себя оседлать, убегал от конюха. Помышляя о предстоящем вечере, Свобода пребывала в самом светлом расположении духа. Мысли о матушке время от времени налетали грустным облачком, и предательская слезинка наворачивалась на глаза, но, памятуя о матушкиной просьбе, девушка тут же её смахивала и улыбалась.       Прихватив с собой пирог с осетриной, Свобода собралась было перенестись в Белые горы, но вдруг вспомнила: она ведь ещё ни разу не была в доме Смилины, а кольцо могло доставить её только в знакомое место или к знакомому человеку. Как же быть? Вечер оказался под угрозой срыва... И тут княжну осенило: деревянная кошка! Её подарочек должен был сейчас стоять у Смилины дома, а значит, один знакомый предмет всё-таки давал лазейку для кольца. Свобода закрыла глаза и как можно яснее представила себе фигурку. Прохладное пространство прохода обняло её.       Она очутилась в просторном каменном доме, построенном в два яруса. В верхней части располагалась большая горница с могучим дубовым столом и лавками, на которых могли устроиться дюжины три гостей. Лавочки были украшены тонким деревянным кружевом резьбы, а на стенах и сводах потолка пестрел растительный узор, выложенный из плоских цветных камушков. На стенах узор представлял собой сдержанную клеточку-решётку, а вот потолок был расцвечен щедро: и алыми маками, и пупавками с белыми лепестками и жёлтыми серединками, и синими колокольчиками, и пшеницей золотой...       Поставив пирог на стол, Свобода с любопытством осмотрелась. С горницей соседствовала опочивальня и две комнаты для гостей; в стены были встроены кряжистые печи-великанши — широкие и высокие, чисто побеленные. Печка в опочивальне имела просторную лежанку — как раз по росту Смилины. Свобода забралась на лесенку и откинула занавеску. Перина, без единой морщинки расстеленное лоскутное одеяло, взбитая пудовая подушка. Здесь, наверно, женщина-кошка и спала. Впрочем, тут легко нашлось бы место и для двоих.       На полатях сохли душистые травы, распространяя по дому приятный запах, горьковато-медовый, напоминающий о лете. Также тут было припасено липовое мочало и несколько банных веников... В дальнем углу полатей ютилась горка старых сапогов и чуней, скатанная в трубу обувная кожа, вдоль стен лежали свёрнутые рогожки, ровным рядком выстроились корзинки и туески, а довершала этот склад стопка изношенных рубашек, годных разве что только на ветошь.       В нижней части дома Свобода нашла кухню, кладовку, дровяной склад и вход в погреб, а также маленькую мастерскую с наковальней и кузнечной печью: видно, Смилина устроила её тут, чтоб чинить что-нибудь по мелочи, не уходя в большую кузню.       Снаружи дом окружал сад с огородом, обнесённый невысокой каменной стеной. На заднем дворе — сеновал, житница, хлев и, конечно, баня. Сунув всюду свой любопытный носик, Свобода задумалась: кроме работы в кузне у Смилины было немало хлопот и в домашнем хозяйстве. Никаких помощниц-работниц на дворе княжна не увидела... Значит — всё одна, всё сама. Это что ж получалось: встать ни свет ни заря, напоить-накормить скотину, убрать за нею, днём — труд у наковальни, вечером — опять домашние дела. Хлеб испечь, огород полить-прополоть, бельё постирать, полы подмести... Обследовав кухню, Свобода нашла там только холодную кашу в горшке да несколько варёных яиц. Вот и весь немудрящий ужин неутомимой оружейницы.       А она, непоседа-стрекоза, ещё досадовала, что Смилина не могла часто выбираться на свидания... Задумалась княжна, взгрустнула даже. Стыдно ей стало. Так и сидела она у стола с пирогом, пока за окнами вечерняя синь сгущаться не начала. Спохватившись, принялась Свобода топить печку, чтоб воды нагреть, ну и, вестимо, чтоб пирог горячим можно было кушать. Схватила ведро, кинулась на поиски колодца. Оного в непосредственной близости от дома не оказалось, зато до ручья было рукой подать. А за ручьём — лес темнел стеной, а над ним поднимались призрачно-белые, поразительно близкие горные вершины. Казалось, протяни руку — и можно их потрогать... Как живые, смотрели они Свободе в душу, мудрые и молчаливые, древние, как сама матушка-земля.       Ленивой Свобода никогда не была. Ежели за что бралась — успеха добивалась непременно. Стяг «Только победа» всегда незримо развевался над её гордой головкой. Беспокойным волчком закружилась она по дому возлюбленной: воду вскипятила, пирог разогрела, пыль смахнула, немытую посуду нашла — вымыла. Работы она не чуралась, пропадая по полдня на конюшне. Зашла она проведать и скотину Смилины. Два быка, две тёлки с телятами, козы, несколько овец, свиньи и куры — вся эта живность требовала и ухода, и корма. С животными княжна обходиться умела, её хозяйскую руку они сразу чуяли.       Всё к возвращению Смилины было готово. Свобода уж сама проголодалась и посматривала на пирог, стоявший на тёплом шестке, однако следовало набраться терпения. И оно окупилось: дверь открылась, и послышались увесистые шаги — настороженные, медленные. Свобода задавила ладонью смешок: видно, Смилина учуяла, что в доме кто-то есть, и удивлялась.       Женщина-кошка вошла в скромном рабочем кафтане без вышивки, в застиранной рубашке и грубых сапогах, чумазая. К Свободе на свидание она приходила принаряженная, а сейчас княжна застала её в повседневном облике... И такою возлюбленная была ей дорога: хотелось своими руками умывать её, а потом, умытую, покрывать поцелуями.       — Ты? Откуда ты тут, козочка? — Смилина стащила с головы шапку, блеснула клыкастой улыбкой.       — Так ты сама ж колечко мне подарила. — Свобода подошла, прильнула, обвила кольцом объятий шею женщины-кошки.       — Ты же здесь никогда не была, — недоуменно нахмурилась та. — Как могло кольцо тебя сюда перенести?       Свобода повертела перед её носом деревянной кошечкой — своим подарком.       — А не это ли у тебя на подоконнике стояло? — лукаво прищурилась она.       Глаза Смилины ласково сузились в две блестящие щёлочки.       — Хитра, что тут скажешь... Вижу, похозяйничала уже здесь. — Ноздри Смилины чутко дрогнули. — Пахнет вкусно...       — Это я тебе покушать принесла. — Свобода бросилась к пирогу, откинула прикрывавшее его полотенце. — А то я гляжу, у тебя на ужин только каша.       Смилина склонилась над пирогом, отщипнула кусочек.       — Ну, коли ты не с пустыми руками, то так уж и быть — прощу незваную гостью, — хмыкнула она.       — Простишь? — в шутку рассердилась Свобода, уперев руки в бока. — Я тут, видите ли, стараюсь, встречаю тебя, и меня же ещё за это прощать надо?! Ах ты...       — А я разве просила меня встречать? — По смешливым искоркам в глазах женщины-кошки было ясно, что она подначивала княжну. — Поговорку знаешь? «На незвано не ходи, на нестлано не ложись!»       — Ты что, мне не рада? — надулась Свобода.       Сердито скрестив руки на груди, она отвернулась. Шутку в голосе Смилины она уловила, но что-то всё-таки царапнуло ей сердце. В следующий миг она попала в медвежьи объятия, а ухо и щёку ей защекотали целующие губы женщины-кошки.       — Ну, ну, горлинка, я ведь шутя. Видеть тебя — счастье для меня...       — А чего тогда говоришь слова обидные? — Расплываясь в довольной улыбке, Свобода подставляла шею под поцелуи.       — Ну, так вестимо, чего. Нагрянула ты без спросу — а у меня и дома не прибрано, и угостить нечем, и сама я чумазая, как из печной трубы... — Смилина щекотно дышала за ухом у княжны, изучала губами все ложбинки.       — Дома у тебя я сама прибрала, гостинцы с собой принесла, а что чумазая ты — то не беда, — улыбнулась Свобода, поворачиваясь к ней и снова оплетая её шею гибким кольцом объятий. — Я тебя не за чистоту лица люблю. Да и умыться готово — вода согрета. Прости, что нагрянула без зову. День, проведённый врозь с тобою, мне годом кажется, Смилинушка.       Её протянутые губы Смилина не поцеловала — смущённо отстранилась.       — Обожди, ладушка... Дай умыться хоть. Стыдно мне этак — неумойкою к твоему личику, белому да румяному, припадать. Всё равно что за обед садиться, рук не помыв.       Она долго плескалась над лоханкой, тёрла тёмными рабочими руками лицо, ополаскивала и череп. Скинув рубашку, обмыла грудь и подмышки. Свобода стояла рядом, не в силах стереть с лица тёплую, безудержно расцветающую на губах улыбку. В Смилине ей было всё мило: каждая капелька воды на бровях, каждая жилка под кожей, каждая мокрая ресничка. И кошачий разрез глаз, и кисточки волосков на кончиках заострённых ушей, и сапожищи эти рабочие, в которых совсем не видно красоты ног женщины-кошки...       Забыв о собственном голоде, Свобода сидела напротив Смилины и смотрела, как та уплетает пирог. У сердца мурлыкало счастье — счастье любить свою избранницу целиком и полностью, от макушки до пят: каждый волосок, каждое биение сердца, каждый звук голоса, каждое движение мысли и души.       — Ты-то сама кушай, козочка, — проурчала Смилина, впиваясь белыми зубами в кусок.       Вспомнив, что с утра у неё не было во рту ни крошки, княжна отдала должное отменной стряпне кухарок своего отца.       — А ты что же, и по дому всё одна делаешь? — задала она занимавший её вопрос. — Совсем никто тебе не помогает?       — Ну почему ж? Приходит девушка соседская, — ответила Смилина. — Обыкновенно по понедельникам, средам и пятницам. Дом убирает, стирает, стряпает. Не задаром, конечно. За плату: когда денежкой, когда съестным, а когда и по кузнечной части что-то сделать для её родных надо. Семья-то у ней бедная, вот и ходит на заработки. Я ведь и сама не зажиточного роду-племени, матушка моя — рудокоп, и сестрицы старшие рядом с нею спины гнут. Ну, и я там же начинала.       — А отчего ты не осталась в рудокопах? — Свобода вонзила зубы в свой кусок пирога.       — Хотелось чего-то большего. — Смилина облизала пальцы, поглядывая на остатки угощения и размышляя, наверно, о том, не съесть ли ещё ломтик. — Плохих работ не бывает, моя ненаглядная, но ковалем мне быть милее.       Свобода, видя её раздумья над пирогом, с улыбкой подвинула к ней остатки.       — Кушай. Это всё — тебе, труженица моя.       — Ладно, кусочек на завтра оставлю, — усмехнулась Смилина.       Она принесла из погреба запотевший кувшин молока, налила две кружки — себе и Свободе.       Княжна, навалившись грудью на стол и положив подбородок на сцепленные замком пальцы, подумала вслух:       — Вот отчего так получается: кто-то спину от зари до зари гнёт, бьётся, трудится не покладая рук, а всё никак из бедности не выкарабкается... А кто-то начнёт с малого, а там глядишь — и развернётся. В чём тут закавыка?       Смилина осушила кружку, слизнула с губ белые капли и с довольным урчанием прищурила синие глаза.       — Трудиться по-разному можно, козочка. С умом и без ума. С любовью — и без неё, лишь бы «отмаяться». Учиться и расти в мастерстве — и махнуть на всё рукой, «авось и так сойдёт». Жить сегодняшним днём — и думать о будущем. Иметь страсть к какому-то делу — и ничего особенно не любить. Мечтать и идти к мечте — и мечтать, сидя на печи. Ну и удача — тоже не последнее дело.       Так они беседовали, пока совсем не стемнело. Сад шелестел, роняя листву, в печи догорали малиновым жаром угольки, а масляная плошка освещала две пары соединённых рук на столе. Её свет мерцал в двух парах глаз, связанных ниточкой нежного взора.       — Тебя дома не хватятся, милая? — встав и кинув взгляд в тёмное окно, спросила Смилина. — Поздно уж.       — Мне случается допоздна кататься, дома к этому привыкли, — ответила Свобода.       А между тем Бурушка был в стойле, а сама его хозяйка где-то пропадала — как тут не сложить два и два? Её вполне могли хватиться. Разве только конюхов попросить как-нибудь прикрыть... «Авось, выкручусь», — беспечно решила про себя княжна.       — Ты не подумай, что я тебя гоню, ягодка! Просто не хочу, чтоб у тебя дома были неприятности, — молвила женщина-кошка.       — Мне к неприятностям не привыкать! — рассмеялась Свобода, повисая у неё на шее и протягивая губы для поцелуя. И шепнула томно и жарко, исступлённо: — Лада моя, единственная, родимая, душа моя... Люблю тебя, не могу тобою надышаться!       Брови Смилины растроганно дрогнули, в кошачьих глазах мерцала нежность.       — Пташка-горлинка моя, звёздочка ясная, — сорвалось с её приближающихся губ.       Они обменивались ласковыми прозвищами, изобретая всё новые и новые. Обнимались и не могли разомкнуть рук, словно утратили способность существовать вне этих объятий. Целовались и не могли насытиться поцелуями.       — Я хочу остаться у тебя, — прошептала девушка в сладком бреду этого затянувшегося прощания. — Быть твоей. Возьми меня, лада...       Мягкий смешок тепло мурлыкнул ей в ухо.       — А не торопишься ли ты, лучик мой светлый? Может, подождём хотя бы до помолвки?       Нежное упоение, ворковавшее в груди у Свободы, съёжилось в комочек, словно прихваченное мертвящим дыханием мороза. Она закрыла ладонями вспыхнувшие щёки, ощутив себя распутницей под укоризненным взором этих чистых очей...       — Ну, ну... — Руки Смилины крепко обняли её. — Не обижайся. Ты желанна мне, горлинка. Ты сама порой не осознаёшь, какой огонь во мне распаляешь. Но ежели мы сейчас бездумно предадимся страсти, может нечаянно получиться... дитя. А ты ещё в круг Лалады не введена.       — Что за круг Лалады? — сгорая от мучительной стыдливости, подняла глаза Свобода. Никакой укоризны в очах Смилины не было, только искорка ласковой усмешки, за обманчивой лёгкостью которой пряталось настоящее, глубинное пламя.       — Обряд такой, — пояснила женщина-кошка, успокоительно чмокая девушку в носик. — Чтобы ты наполнилась светом Лалады. Только тогда наши детушки родятся с полной Лаладиной силой, а не с четвертушкой или осьмушкой.       — Ладно, — обуздывая себя и стряхивая жгучие объятия смущения, улыбнулась Свобода. — Ты в этих делах мудрее меня; пусть будет так.       Пристыжённо съёжившись, она опустила глаза долу. Смилина прижала её к груди, чмокнула в макушку.       — Как ни сладко мне с тобою, но скачи-ка домой, козочка моя легконогая. Уж прости, что выпроваживаю. Поздно уж. И тебе баиньки пора, и мне завтра вставать ранёхонько. Положила б тебя с собою, но сама понимаешь — нельзя пока.       Подтвердив договорённость на следующий шесток, они расстались.       Опасения оправдались: дома Свободу ждал суровый отцовский допрос. Перепуганная Яблонька доложила госпоже, что князь-батюшка зело сердит и ждёт её в Малой приёмной палате. Сразу княжна к нему не пошла, а побежала сперва на конюшню.       — Братцы, — обратилась она к конюхам. — Прикройте, а? Ежели будут спрашивать, скажите, что я на каком-нибудь другом коне каталась нынче, потому Бурушка мой в стойле и стоял.       — Увы, княжна, поздно выкручиваться, — развели руками те. — Нас ужо твой батюшка допросил, всё как на духу пришлось ему сказать, а сказанного-то не воротишь. Слово — не воробей, вестимо. Уж не серчай, родимая...       «Плохо дело», — приуныла Свобода, но виду не подала. Незримый стяг «Только победа» был поднят всегда, даже при самом настоящем и безнадёжном, берущем за горло поражении.       Малая палата мерцала лампами и жаровнями, золотой узор на малиновых сводах потолка горел жарко и роскошно. Отец встретил княжну угрюмым и острым взором, не предвещавшим ничего хорошего. Глаза его блестели из-под насупленных бровей, точно два злых уголька.       — Ну и где тебя лешие носили, позволь спросить? — процедил он раздражённо. — Я уж отряд на твои поиски послал, думал — опять сбежала. Вот только куда ты без своего коня подалась?       — Батюшка, я пешком нынче пройтись захотела, — бодро взяла ответное слово Свобода. — Зашла в лес, а там клюквы видимо-невидимо. Собирать стала да и забрела далековато. Утомилась, прилегла отдохнуть под кустиком да и уснула. Проспала до самых сумерек, клянусь бородой Ветроструя! Проснулась и сразу же домой поспешила. Идти-то далеко было, а стемнело уж. Плутанула малость, насилу вышла из лесу.       Князь слушал недоверчиво, холодно щурясь и жёстко сжав губы.       — Ну-ну, — хмыкнул он. — Складно сказки сказываешь... И где же твоя клюква?       — Да ребятишек встретила, — сочинила на ходу Свобода. — Они мне дорогу подсказали, вот им и отдала ягоды. Отблагодарить как-то надо ведь было. Коли б не они, плутать бы мне до рассвета!       Отец набрал воздуха в грудь, тяжело и недобро выдохнул через нос с присвистом. Свобода знала этот признак: когда он так свистел носом, терпение его было на исходе.       — А что это у тебя за колечко? — вдруг спросил он. — Я такого у тебя прежде не видел. Думал, ты подобные вещицы не жалуешь. Сознавайся: подарил кто-то?       — Нет, батюшка, я сие колечко нашла, — не моргнув глазом, соврала Свобода.       У князя вырвалось рычание: это был ещё более опасный знак, чем свист носом.       — Ох, девка, не ври мне!.. — возвысил он голос, стукнув кулаком по подлокотнику. — Кольцо, по всему видно, дорогое, а такие подарки тебе могут подносить только через родителей! Сама ты не имеешь права ничего принимать! Говори, кто сей дерзостный даритель?! Кто тебе дар сунул в обход меня, нарушив порядок?       — Батюшка, да всеми богами клянусь — никто не дарил, подобрала на прогулке. Видно, обронил кто-то, теперь уж владельца не дознаться, — внутренне дрогнув, но всеми силами сохраняя убедительность, скороговоркой выпалила княжна.       — Устал я, — вдруг сказал князь, закрывая глаза. Он весь как-то посерел и сник, голос его прозвучал блёкло и измученно. — Голова раскалывается и гудит, как колокол... Ладно, я ещё дознаюсь, кто тебе это кольцо подсунул. Ступай.       Решив, что сравнительно легко отделалась, Свобода поспешила в свои покои. Насыщенный денёк выдался! Она и сама ощущала себя выжатой досуха, но это была приятная, тёплая усталость. Как большой и прекрасный самоцвет венчает княжескую корону, так и Смилина сияла в её сердце самым ярким впечатлением. Её дом, хозяйство, огонь в печке, капельки воды на собольем мехе бровей, невыносимое колдовство поцелуев... Перебирая в памяти все слова, все движения и взгляды женщины-кошки, Свобода улыбалась с немного усталым блаженством. Иголочкой кольнула неловкость: конечно, с предложением остаться на ночь она как-то того... погорячилась. Самой теперь стыдно. Беспокойство тут же заныло больным зубом: не уронила ли она себя в глазах любимой? Не показала ли себя дешёвкой? Не охладеет ли теперь к ней Смилина, посчитав её недостойной, распутной девицей? Охо-хо... Вот ещё беда...       — Яблонька, — позвала княжна.       Девушка появилась в считанные мгновения.       — Чего изволишь, госпожа?       — Пусть мне завтра с утра баньку затопят, — зевнула Свобода. — Надо усталость сбросить.       — Будет сделано, княжна.       Ночью Свобода охотилась с матушкой, как встарь. Они сидели у костра, пекли утку и ели её с медово-клюквенной приправой, и в груди девушки разливалась пронзительная и светлая грусть, острая, как лесной осенний воздух. Последние годы, полные тоски по матушке, сползли с души, как тяжёлые слои одежды, Свобода будто вернулась в прошлое, где не было сиротливой пустоты под сердцем, ледяного склепа и хрустального гроба. Вместо этого вокруг раскинулся лес, залитый седой от тумана зарёй и пропитанный звонкой и чистой тишиной, а в тёмной глубине глаз матушки пряталась печальная мудрость.       Серый свет осеннего утра разлучил её с матушкой. Свобода долго сидела в постели с закрытыми глазами, понурив голову, слегка плывшую в отголосках сна, а Яблонька уже хлопотала вокруг:       — Банька готова, госпожа! Только тебя и ждёт! Венички берёзовые и дубовые, отвар душистый, квасок холодненький! Пышут жаром камушки, переговариваются: «Ох, водички бы на нас кто пролил!» А дровишки в печке им вторят: «Ох, жарко, жарко и нам!» Идём, княжна, потешь свою душеньку и тело своё от забот и тягот освободи!       Ласковой присказкой, сочным словцом, ясным бисером сыпала Яблонька, мягко заставляя Свободу воспрянуть навстречу новому дню. Она была простая и добрая, как пыхтящая в горшке молочная каша, речь её струилась ручейком по круглым камушкам, и веяло от слов хлебным, земным теплом. Тут хочешь не хочешь, а проснёшься и улыбнёшься, как от солнечного луча, хоть за окном и раскинулась серая осенняя хмарь.       Свобода позвала париться всех своих девушек. Щебечущей стайкой они толпились в предбаннике, разоблачаясь; Свобода тоже разделась, а кольцо сняла и положила на столик, чтобы оно ненароком не соскользнуло с мокрого пальца и не закатилось в щель меж упруго прогибающихся половиц. Под полом была яма для стока воды; ежели кольцо туда упадёт — не сыщешь.       Растянувшись на подстилке из душистого сена, Свобода позволяла банному пару прогревать её до косточек и выводить из тела накопившееся утомление. Она подставляла бока веникам, а травяной отвар, шипя на раскалённых камнях, наполнял парилку целебным духом лугового простора.       Когда она, закутавшись в простыню, выходила в предбанник испить квасу, кольцо как ни в чём не бывало лежало на столике. Освежившись и восполнив потерянную с потом влагу, Свобода вернулась в парилку на второй заход, а потом пошла мыться. Разморённая, слегка отяжелевшая, она подставила своё тело липовым мочалкам, которыми девушки её рьяно растирали. Мочало источало медово-тонкий, щемящий запах липового цвета. Свои чудесные волосы княжна промыла в древесном щёлоке пополам с отваром мыльного корня и ополоснула настоем крапивы. Сушиться им предстояло долго, у горячей печки.       Одеваясь, княжна потянулась к столику за кольцом и помертвела сердцем: его там не было... Неужто кто-то из девушек смахнул ненароком? Она обшарила весь пол в предбаннике, перевернула всю одежду служанок.       — Девоньки, вы моего колечка не видели? С синеньким камушком! — крикнула она.       — С синеньким? Да вроде на столике лежало, госпожа, — отозвались они.       — Его нет на месте! — с нарастающим в груди тяжёлым чувством сказала она — громко, властно и сердито. — Не взял ли его кто из вас?       Девушки перепугались. Поймав хлёсткий взгляд госпожи, Яблонька живо учинила всеобщий обыск, даже в рот девушкам заглядывала — не прятал ли кто драгоценность под языком, но эта мера ничего не дала. Кольцо как сквозь землю провалилось. Под рёбрами у Свободы поднималась леденящая волна отчаяния.       — Это я его взял, — раздался голос князя.       При виде государя девушки завизжали, хватая одежду, а Полута смеялся-кудахтал, довольный произведённым переполохом. Он даже не думал покидать баню — стоял подбоченившись, гордый, как петух в курятнике. Свобода медленно поднялась с лавки и вышла под открытое небо с распущенными по спине влажными волосами. Голову охватил холод, но ей было не до того. Отец последовал за ней.       — И зачем ты взял моё кольцо, батюшка? — В груди пружинился гнев, то дыша стужей, то обжигая кипятком, но Свобода отчеканивала слова нарочито спокойно и учтиво.       — А затем, что правды о нём я от тебя так и не услышал! — Князь догнал её и преградил путь.       Они выглядели рядом странно: Свобода смотрела на отца с высоты своего роста, а тот был вынужден поднимать голову и заглядывать снизу.       — Это дурно, батюшка, — сказала княжна, невольно стараясь держаться, как матушка в своё время — с той же величественной презрительностью, полной непокорного, несгибаемого достоинства, с коим и проигравший смотрелся бы победоносно. — Ты князь, а не тать.       Отец побагровел, губы его затряслись, а глаза выкатились и засверкали в бешенстве.       — Дурно?! А лгать — хорошо?! А брать подарки у отца за спиной?! Такие подарочки не просто так дарят, ежели ты не знала! Может, ты за него ещё и честью своей девичьей расплатилась, мерзавка? Признавайся — связалась с кем-то?! Ох, дура... Ох, потаскунья... Как я тебя после этого замуж выдавать стану?! Ещё будет она мне тут дерзить, позорница... Хороша, нечего сказать! Вся в свою мать!       — Батюшка, верни кольцо, — с ледяным звоном в голосе потребовала Свобода.       — И не подумаю! — пролаял Полута. — Пока не скажешь, кто даритель!       — А коли скажу, отдашь? — двинула бровью княжна.       — Ежели скажешь, я верну кольцо этому негодяю, — отрезал отец. — В любом случае ты его назад не получишь, даже не надейся.       — Тогда мне нет смысла говорить, — проронила Свобода.       Сила её гнева могла раскатить дворец по брёвнышку, вырвать лес с корнем, смести горы подчистую. Этот зверь был способен сожрать всех людей в округе, не подавившись, но вместо этого подкосил её саму. До нового свидания со Смилиной оставалось пять долгих дней, но хуже всего было то, что встретиться они условились в Белых горах. Без кольца об этом не могло быть и речи. Что ещё могло прийти отцу в голову? Посадить её под замок на хлеб и воду? Насильно отдать замуж? Как бы то ни было, без кольца она застревала в домашнем плену под властью отца. Не бывать этому!.. Смысл собственного имени был для неё отнюдь не пустым звуком, свободой она дорожила. Нужно было вернуть кольцо во что бы то ни стало. Но как?       Обычно решительная и деятельная, сейчас княжна вдруг ощутила растерянность. Ночью она предприняла безумную попытку обыскать дворец и найти, куда отец спрятал кольцо, но бдительная стража тут же доложила об этом князю.       — Не волнуйся за своё колечко, оно в надёжном месте, — усмехнулся тот. И добавил, зевая во весь рот: — Охо-хо... Хватит тут шастать, иди в постель. Сама не спишь, так хоть другим не мешай.       Он ушёл в опочивальню, а Свобода побрела в свои покои. Может, матушка знала, куда отец спрятал кольцо? Ведь она — дух, ей всё видно... Надежда вспыхнула слабой искоркой, постепенно разгораясь до бушующего пламени, и княжна скорее легла в постель и закрыла глаза, чтоб во сне расспросить матушку.       Сон не шёл к ней. Чёрная, зияющая дыра бессонницы выпивала её силы, мучила и насмехалась зубастой пастью. «Матушка, матушка, помоги мне», — молила Свобода, трогая ожерелье и роняя тёплые слёзы в подушку.       Она промаялась до утра, но так и не уснула. Встав с гудящей головой и горящими глазами, Свобода ничего не могла делать: всё валилось из рук. Болото отчаяния засасывало. Если срочно не уснуть, не получится связаться и с князем Вороном...       — Знаю я, как сделать сонное зелье, — обрадовала её Яблонька. — Ведаю, какие травки нужны, и могу их для тебя добыть, княжна, ежели прикажешь.       — Добудь, Яблонька, добудь, милая! — встрепенулась окрылённая Свобода. — Вовек буду тебе благодарна!       Служанки не было с утра и до обеда. К обеду она вернулась с корзиной, набитой полотняными мешочками, от которых горьковато пахло травами. Где она их достала? Может, к какой-то знакомой знахарке-травнице ходила — про то Свобода не ведала. Расспрашивать она не стала, сказала только с нетерпением:       — Ну, Яблонька, сослужила ты службу. Вари теперь зелье!       Нужно было бросить в горшочек по большой щепоти каждой травы, залить кипятком и дать покипеть на медленном огне, после чего тепло укутать и настаивать до вечера.       — Принимать надобно одну чашу отвара на ночь, — сообщила Яблонька. — А пить лучше из серебра.       Свобода еле дождалась вечера. Зелье стояло, укутанное несколькими полотенцами и для пущей верности накрытое шубой, а сверху ещё — подушками, и от его крепости зависело, придёт ли долгожданный сон. Когда горшок раскутали, от него пахнуло тёплым паром и лекарственной горечью.       — Ну, княжна, сладких снов тебе нынче, — молвила Яблонька, наливая отвар в чашу из чернёного серебра, богато украшенную самоцветами. — Авось, поможет зелье... Бабка сказала — надёжное средство.       Свобода решительно поднесла чашу к губам. Скривилась от горечи, скрутившей горло жгутом, но отважно допила всё до последней капли: ради столь важного дела можно было и вытерпеть.       — Ну всё, теперь — в постельку, — наставляла Яблонька. — Закрывай глазки, княжна, и жди сна крепкого да сладкого.       Ждать пришлось недолго. Полежав в постели короткое время, Свобода поплыла на баюкающих волнах, медленно несших её в тёплую, молочно-ласковую даль... А потом она нырнула в какой-то чёрный карман, в котором оказалось не так-то сладко, как обещала Яблонька. Лешие и кикиморы хохотали и тянули к её горлу свои длинные когтистые пальцы, чудовища с волосатыми харями плясали хороводом вокруг неё, а древняя старуха, вся покрытая бородавками, варила в огромном котле зелёное зелье и подмигивала хитрым глазом. Из её впалого рта торчал один клык, а длиннейший нос сходился кончиком с подбородком наподобие клещей. Кажется, она собиралась добавить в своё варево кровь Свободы... «Надёжное средство, — шамкала она. — Только лучше из серебра пить и свежей плотью закусывать! Свеженькой, мягонькой плотью девственницы, которая свою чистоту не блюдёт и прежде времени отдать хочет, себя беспутно предлагая!»       Чудовища схватили кричащую Свободу и бросили в котёл... Варево в нём превратилось в перину и одеяло, а склонившаяся над котлом ведьма — в самую большую из подушек, под которую княжна во сне засунула голову.       Яблонька поднесла ей умывание.       — Ну, как спалось, государыня-княжна?       — Бррр. — Свобода встряхнула головой, всё ещё не веря, что она в своей опочивальне, а не в котле у старухи. — Ведьминское зелье ты мне дала. Жуть такая снилась, что... Ой, не спрашивай.       — Зато хоть поспала ты, госпожа, — утешала девушка. — Металась, правда, немножко да стонала порою, но мы тебя будить не стали. Ты ж всю предыдущую ночь глаз не сомкнула, тебе отдохнуть надобно было.       — Хорош отдых... — Свобода плеснула себе в лицо ромашковый отвар. — Чувствую себя так, будто на мне всю ночь верхом ездили.       За всеми этими ужасами ночь промелькнула, не принеся ей желанной встречи с матушкой. То ли зелье оказалось такое забористое, то ли, напротив, выпила она его маловато и недостаточно крепко уснула.       Весь день у неё сохло во рту и болела голова. Она выпила, наверно, с полведра кваса... «Уж не подсыпала ли бабка Яблоньке в травы каких-нибудь хитрых грибочков?» — думалось ей. Как бы то ни было, на следующую ночь Свобода решилась на отчаянный шаг: выпить не одну чашу сонного отвара, а две. Может, с двух уснёт она крепче, и кошмары обойдут её стороной, уступив место матушкиной светлой мудрости?       — Ой, госпожа, не будет ли с отваром перебор? — беспокоилась Яблонька. — Может, не надо две-то?       — Надо, — сказала Свобода, цедя из горшочка двойное количество зелья.       На сей раз забытье настало ещё скорее. Ужасов ей уже не привиделось, как, впрочем, и ничего иного: она проспала как бревно до самого обеда. Сквозь густую чёрную пелену этого сна не мог пробиться ни один лучик света. В желудке стояла вязкая дурнота, которая выплеснулась рвотой. Съесть в этот день Свобода ничего не смогла, только пила освежающий клюквенный морс и квас — много и жадно, отгоняя нестерпимую сушь.       — Ох, госпожа-матушка, как страшно нам за тебя было, — поведала Яблонька. — Мы сами полночи не спали, всё за тобой следили... Ты ведь то и дело дышать переставала! Ой, как боялись мы, что убило тебя это зелье, будь оно неладно! Толкали тебя в бок — ну, вроде опять дышать начинала. Слушай, княжна, а может, тебе и одной чаши много было, а? Может, тебе для сна совсем немножко надобно? Попробуй выпить не больше, а меньше! Половинку.       Свобода нашла в словах служанки здравое зерно. Отвара в горшочке как раз и осталось полчаши, их и выцедила княжна до последней капельки. Сидя в раздумьях над отваром, она вздохнула:       — Ну что ж ты, бабкино зелье... Давай уж, сработай как надо.       То ли снадобья оказалось всё-таки маловато, то ли слишком хорошо выспалась княжна за предыдущие ночи, но сна на сей раз не получилось совсем. Временами проваливалась она в зыбкую невесомость, но в этой пустоте ловить было нечего: ни словечка, ни образа. Тоскливая пустота обступила со всех сторон. То и дело вздрагивала княжна, вскидывалась с бешено колотящимся сердцем вслед чему-то ускользающему, незримому, но такому нужному... Виски ломило, веки горели, а в теле сидела похмельная дрожь, будто простуда давила. Не уснуть толком, не успокоиться. А сердце ныло о колечке, думы о Смилине неслись в белогорскую светлую даль. Там и осень была ярче, чище, красивее, чем дома.       — Нет, так не пойдёт, — пробормотала княжна, сидя за столом и вцепившись пальцами себе в волосы. Взгляд, скованный наползающей пеленой, увяз в мутном безвременье.       Тянулась беспросветная, унылая и ветреная пятница, моросил дождик, нагоняя скуку. Завтра — встреча со Смилиной, а кольца нет как нет. Оставалось только одно...       — Так не пойдёт, — повторила Свобода. — Не помогли ни полчаши, ни чаша, ни две. Испробую три — да и ну его в пень, коль не поможет.       Но Яблонька неожиданно упёрлась, заплакала:       — Ох, госпожа, не проси! Ты и с двух-то чаш чуть дышать не перестала — страшно подумать, что с трёх будет!       — Так, разговоры! — нахмурилась Свобода властно. — Выполняй, что велено.       Яблонька бухнулась ей в ноги, затряслась от рыданий.       — Хоть казнить вели, а не стану своими руками тебя, голубку нашу, до смерти травить зельем проклятущим...       — Ну, Яблонька, ну... — Жалость толкнулась в сердце бестолковым щенком, Свобода погладила льняную голову девушки, вытерла ей слёзы с раскрасневшегося лица. — За последствия отвечать буду я. А чтоб совесть тебя не грызла, сама отвар сделаю.       Она взяла корзину с мешочками и отправилась на кухню. Кипяток бурлил в большом котле, и она зачерпнула его ковшом, залила травы в горшочке, потом поставила на огонь.       — Что-то лица на тебе нет, госпожа, — обеспокоенно заметили кухарки. — Никак, захворала ты?       Свобода не ответила. Подождав немного, сняла горшочек с огня, взяла его за бока двумя свёрнутыми полотенцами и унесла в свои покои.       За окнами воцарилась дождливая тоска. Слякоть, сырость, последние золотые листья обрывал и швырял в грязь шебутной ветер — в такую погоду из дома нос высовывать не хотелось. Но княжна всё-таки отправилась на конюшню — проведать Бурушку.       — Что-то запропала ты, княжна, не показываешься, — сказали конюхи. — Хворала, что ль? Бледная, на ходу шатаешься... Мы уж твоего Бурушку гулять водили, чтоб не застоялся, да только всё равно беспокоится он. По хозяйке тоскует.       Завидев Свободу, конь заржал, затопал копытами, и столько настоящей человеческой тревоги послышалось в его голосе, что покатились по щекам княжны слёзы. Бурушка будто спрашивал: «Что с тобою, хозяйка? Где ты пропадала, отчего не приходила?» Обняв его и прильнув щекой к его морде, Свобода беззвучно роняла с ресниц тёплые капельки, а конюхи, глядя на их встречу, сами утирали скупые слезинки.       — Друг ты мой верный, душа ты моя родная, — устало прошептала Свобода, заглядывая Бурушке в глаза. — Не спрашивай, что со мною. Я сама не знаю...       Где-то под серым брюхом туч проплыла отстранённая мысль: а ведь она будто прощалась с верным другом. Сегодня ночью три чаши отвара либо убьют её, либо вынесут на ту грань сна, когда всё ей станет по силам, и она снова воткнёт в землю свой реющий стяг «Только победа».       Девушки плакали, глядя, как она вливала в себя отвар чашу за чашей. Свобода спокойно легла в постель и велела им тоже идти отдыхать.       — Нет уж, мы тут будем, — тихо и печально молвила Яблонька. — На случай...       Давящая тяжесть наваливалась на тело, плющила рёбра и не давала сделать вдох. Свобода словно в тесном каменном гробу лежала, не в силах шевельнуться... Сначала от невозможности дышать в ней встрепенулся и забился страх, а потом необходимость в воздухе вдруг отпала. Княжна с удивлением выскользнула из постели, обводя взором опочивальню и спящих вповалку девушек. Умаялись, бедные, с этими опытами неугомонной госпожи, подумалось ей с острым сочувствием. Сами из-за неё толком не спали уже несколько дней, вот и сморило их...       А перед нею стояла матушка, озаряя покои сиянием своих белых одежд. Светились её косы, излучая серебряные переливы, накидка лучилась ослепительным венцом вокруг её головы, а в очах расплескалось бескрайнее горе, отозвавшееся в душе Свободы пронзительным эхом.       «Что ты наделала, Свобода, что ты натворила, жизнь моя! Посмотри же!»       Свобода повернула свой взгляд в сторону постели и застыла в леденящем недоумении: там лежала она сама. Лицо её разгладил смертельный покой, а рука лежала на неподвижной груди... Но понимание пришло быстро, накрыв её спокойной неизбежностью. В своём новом состоянии Свобода владела чувствами и мыслями гораздо лучше, чем прежде. Значит, дыхание остановилось во сне, а девушки и не ведали — сами спали беспробудно.       «Дитя моё, как же я мечтала увидеть твою свадьбу, твоё счастье, — роняла матушка слезинки, и они скатывались по её щекам чистыми капельками горного хрусталя. — Но Ворон не смог отвратить судьбу... Мы не смогли...»       В потоках этой серебряной печали Свобода сама чуть не рассыпалась на тысячу хрустальных капелек, но внутри тлел неугасимый огонёк, призывавший не останавливаться и не смиряться. Оглядев свои прозрачные светящиеся ладони, Свобода, тем не менее, смогла взять ими матушку за плечи. Друг относительно друга они имели плотность, могли обниматься и держаться за руки, но другие предметы стали для них проницаемы.       «Матушка, ты не видала, куда батюшка спрятал моё колечко?» — задала Свобода вопрос, который якорем держал её в этом мире. Самое важное дело было у неё сейчас: найти кольцо. Всё прочее ушло за пелену тумана.       «Доченька, я привязана к ожерелью, — грустно прозвенел ответ. — Я не могу отойти от него далее, чем на три сажени... Ежели б я видела, я б сказала. Прости, ничем не могу помочь...»       Горечь зашелестела опадающими листьями, запела осенним промозглым ветром.       «Да что ж это такое? Неужели ты так и будешь отныне — как на привязи? — молвила Свобода. — У псов цепных и то больше воли...»       «Самое большое достояние в моей жизни — это ты, — кротко улыбнулась матушка. — Ты — моё благословение. Я счастлива быть рядом с тобою, радоваться твоим радостям и делить с тобою печали. Это самый сладкий плен, за который мне и свободу отдать не жаль. Я сама так хотела, а Ворон только выполнил мою просьбу. Хотя меня можно освободить, коли порвать ожерелье...»       Огонёк разгорался, становясь двигателем Свободы. Раздувая его в себе, она обретала летучесть и могла порхать по комнате, как бабочка.       «Я отпущу тебя, матушка, — засмеялась она. — Ты была рождена, чтобы быть свободной, негоже тебе томиться, словно в заключении! Погоди, вот только разузнаю, где колечко!»       Подпитывая решимостью свой внутренний двигатель-огонёк, она помчалась быстрее мысли в опочивальню отца. Ни стены, ни двери не были для неё преградой. Отец спал на спине, а на шее у него что-то висело: под рубашкой проступали очертания ключа. «Ага!» — осенило Свободу. Уж не от тайного ли ларчика ключик?       Она схватила князя за плечи, но её руки погрузились в его тело, словно в воду. Потянув, Свобода наполовину извлекла из него светящегося двойника отца, который ошеломлённо хлопал глазами, озирался и мычал.       «Где моё кольцо? — грозно обрушилась на него Свобода. — Говори, а то душу вытрясу!»       Она делала это в буквальном смысле, встряхивая отца-призрака за плечи.       «Ы-ы-ы, — мычал он в ужасе. — К-к-кольцо в ларчике... Ларчик в сундуке в моей опочивальне... А ключ у меня на шее!»       «То-то же», — удовлетворённо кивнула княжна и весьма непочтительно швырнула душу отца обратно в тело. Авось, не вспомнит, когда проснётся.       Теперь надо было снова обрести телесную плотность, чтобы открыть сундук и ларчик. Свобода полетела в свои покои и склонилась над собственным телом. Матушка всё так же витала рядом, с беспокойством взирая на княжну.       «Я разузнала, где кольцо, — торжествующе сообщила ей Свобода. — Отец сам рассказал, стоило только тряхнуть его покрепче. — И расхохоталась: — Тебе надо было назвать меня Победой, матушка, потому что это и есть моя суть!»       Но до полной победы было ещё далеко. Тело стало чужим, холодным, Свобода точно в скользкое болото окунулась и тут же выскочила обратно.       «Брр, — передёрнулась она. — Это что ещё за напасть?»       «Твоё сердце остановилось, дитя моё, — скорбно вздохнула матушка. — Ты умерла...»       «Ну, это мы ещё посмотрим», — процедила Свобода.       Расстояния для неё тоже ничего не значили. Силой мысли она швырнула себя в головокружительный полёт и уже спустя несколько гулких мгновений ворвалась в покои князя Ворона. Тот не спал — трудился в своей мастерской среди сосудов с зельями и под светом прозрачного шара писал что-то на листе выделанной телячьей кожи, зажимая в одной глазнице круглое стёклышко. Князь-чародей вскинул на Свободу взгляд, но ничуть не удивился. Он видел её, словно она пришла к нему в своём плотном теле.       — Здравствуй, родная... Что-то случилось? — рассеянно спросил он, очевидно, мыслями ещё находясь во власти своей работы. За стёклышком его глаз казался до смешного огромным.       «Да в общем-то, сущий пустяк, батюшка, — усмехнулась Свобода. — Я там... э-э... умерла немножко. Совсем чуточку... А ожить никак не получается, хоть убей! Сердце остановилось. В общем, дело гиблое. А мне смерть как надобно вернуть кольцо, которое отец у меня отнял! Ежели не верну, то не смогу вовремя попасть на свидание к моей возлюбленной Смилине. А я её люблю очень, батюшка... Ну просто до смерти!»       Князь выронил глазное стёклышко и вскочил, опрокинув несколько сосудцев со снадобьями.       — Кхе... Кхм! Однако!.. — взволнованно кашлянул он. — Я сейчас, доченька. Сейчас, родная, потерпи.       Он раскинул в стороны руки, словно крылья, и превратился в огромную чёрную птицу. Окно само распахнулось, и он вылетел в осеннюю дождливую ночь, а Свобода устремилась за ним.       Ворон летал со скоростью мысли. Они одновременно очутились в покоях княжны, и птица приземлилась на пол уже человеком в чёрном плаще. Князь кивнул матушке:       — Здравствуй, Сейрам. Рад тебя видеть.       «И я рада, — ответила та с чуть приметной улыбкой на мертвенных губах. — Благодарю тебя за всё, что ты сделал для меня и Свободы».       Ворон склонился над телом княжны и достал откуда-то из рукава длинную и тонкую золотую иглу. Коротко размахнувшись, он всадил её безжизненной оболочке в сердце и дунул в торчащий наружу конец. Тело дёрнулось и захрипело, и незримая сила поволокла Свободу к нему. Она превратилась в один измученный и долгий вздох, втянутый ожившей грудью...       Пробуждение было мучительным. Она барахталась в болоте слабости, пытаясь найти свои руки и ноги, но они были разбросаны по всей земле — в сапогах-скороходах не обойти, не собрать. Из-за пелены тумана кто-то ласково звал её:       — Свобода, ягодка моя... Проснись, открой глазки! Я с тобой, моя родная...       Руки нашлись. Она принялась разгребать ими туман, и он расползался клочьями под её яростным напором, пока не открылось оконце в мир. В этом оконце сияли синие кошачьи глаза, полные тревоги и нежности, и Свобода устремилась к ним. Тело вернулось из небытия бесчувственности, но очень слабое, непослушное и тяжёлое. Чтобы им управлять, требовались невероятные усилия, но Свобода справилась. Руки воскресли двумя лебедиными шеями и обняли Смилину.       — Свобода... Ладушка моя, — проговорила женщина-кошка.       — Меня зовут не Свобода, а Победа, — преодолевая неповоротливость губ, улыбнулась княжна. — Чтобы быть с тобой, я всё смету на своём пути. Даже саму смерть.       — И всё же со смертью не стоит шутить, — гулко раздался глубокий голос князя Ворона. — Хотя следует признать, что ты очень упорная девочка.       Девушки-служанки беспрестанно плакали, и Ворон выпроводил их всех, чтоб не мешали, после чего сам с понимающей добродушной усмешкой покинул покои и тихонько прикрыл дверь, дабы дать влюблённым побыть вдвоём.       — Прости, что опоздала на встречу, — прошептала Свобода, утопая в незабудковой ласке любимых очей. — Отец забрал кольцо, но я вызнала, где оно лежит. Мне нужно было только вернуться в своё тело...       — Я ждала тебя, — тепло дохнула Смилина ей в губы. — Мне было неспокойно, сердце подсказывало, что с тобою что-то случилось... — Оружейница вздохнула, уткнулась лбом в лоб девушки. — Так и оказалось. Я набралась смелости явиться во дворец, чтобы честно и открыто просить твоей руки у твоего батюшки. Хватит этих встреч тайком.       — А меня ты спросить забыла? — Лукаво щурясь, Свобода нежилась в сильных руках. В этих несокрушимых объятиях можно было ничего не опасаться.       Пушистые ресницы Смилины смущённо опустились.       — Ой... Да я подумала, что ты уже как бы... Ну ладно. Ладушка, ты согласна стать моей женой?       — Ну вот, другое дело. — Свобода с шутливым одобрением кивнула. И уже без смешливых ужимок, тепло и просто, от всего своего возвращённого к жизни сердца ответила: — Да, Смилинушка, я согласна.       В глазах оружейницы заплясали жаркие огоньки, губы дрогнули в счастливой улыбке и крепко прильнули к губам княжны. Их поцелуй прервал гневный возглас князя Полуты:       — Этому не бывать никогда!       Тот стоял в дверях с обнажённым мечом, направляя острие в сторону Смилины и сверля её ненавидящим взором. Женщина-кошка была вооружена только белогорским кинжалом, который был заткнут за её алый праздничный кушак, но к нему она даже не прикоснулась. Спокойно поднявшись навстречу князю, она сказала:       — Княже, я пришла с миром. Ты не враг мне. Я люблю твою дочь, и она ответила мне взаимностью.       — Не смей! — рявкнул Полута. — Не смей пятнать это слово своими грязными устами! Любовь тебе неведома, только звериная похоть. Ты — и моя дочь, моя чистая голубка? Никогда этого не будет, покуда я жив!       Слишком слабым было тело, слишком крепко в нём ещё сидели три чаши зелья, чуть не ставшие для Свободы смертельным ядом. От попытки встать дурнота и муть всколыхнулись внутри и одним властным броском уложили её обратно.       — Батюшка... Не думай плохо о Смилине, она ни в чём не виновата, а ты ошибаешься, — только и смогла она прохрипеть.       — Ты многого не знаешь о своей драгоценной Смилине, доченька, — процедил сквозь оскаленные зубы Полута. — Она соблазнила твою мать и теперь тянет свои грязные лапы к тебе. Но я не позволю этому случиться!       Это было как удар копья, брошенного безжалостной рукой. Пригвождённая к постели, Свобода ловила ртом воздух. Смилина стояла перед нею непоколебимо спокойная, в расшитом золотом кафтане — без тени страха и стыда в глазах, только горечь затуманивала их.       — Твой батюшка принял дружбу за любовную связь, — молвила она. — Он вбил себе это в голову, и ненависть его ослепила.       — Ложь, грязная ложь! Стража! — закричал Полута. — Взять её!       Опочивальню наполнили дюжие воины с секирами и обнажёнными мечами. Они окружили Смилину, а она не шевелила и пальцем, чтобы защитить себя. Её ладони вдруг вспыхнули огнём, и оружейница подняла их, как два огромных пылающих цветка, оставаясь при этом полной непоколебимого достоинства.       — Княже, я могла бы ускользнуть от твоих людей, и они ничего не успели бы сделать мне. Я владею силой Огуни и могла бы одним дуновением спалить твой дворец до угольков. Я могла бы уложить всю твою стражу, и мне даже не понадобилось бы для этого оружие. Всё это я могла бы сделать, когда б ты был моим врагом. Но ты не враг мне, ты — отец моей невесты, и я хочу всё решить мирно, по-родственному. В надежде, что ты одолеешь ослепляющий тебя гнев, я проявляю дочернее смирение и покорность. Ты можешь бросить меня в темницу, коли желаешь. Но только лишь потому, что я тебе это позволяю, как моему будущему родичу.       Полута был слишком разъярён, чтобы оценить это. Он даже не соображал, видимо, что никакие замки и решётки не могли удержать женщину-кошку: Смилина именно позволяла взять себя под стражу и увести, на прощание ласково и ободряюще подмигнув Свободе.       — Батюшка, ты... ты... — Слова бессильно осыпались прахом, не способные выразить всё негодование и боль княжны.       — Я! — отрезал тот, бросая меч в ножны. — Я делаю это во имя твоего же блага, спасая тебя от этого чудовища!       — Дорога, вымощенная благими намерениями, ведёт к пропасти, — колоколом прогудел голос князя Ворона.       Он бесшумно проскользнул в покои княжны, ласково склонился над Свободой и опустил ей на ладонь кольцо — подарок Смилины.       — Возьми своё колечко и больше никогда не снимай, — молвил он.       Полута спохватился, ощупал свою грудь: ключа там не было. Яростно рыкнув, он топнул ногой.       — Государь Ворон, при всём моём к тебе почтении, не лезь в наши семейные дела! — вскричал он. — Свобода — моя дочь, и я сам знаю, что для неё лучше.       Ворон выпрямился, вперив в него тяжёлый, как двуручный меч, взгляд. Даже со своей сутулой спиной он возвышался над Полутой, грозно надвигаясь на него.       — Твоё «как лучше» едва не стоило девочке жизни, — хлестнул он его безжалостными словами. — Ты недостоин называться её отцом, после того как едва не погубил её. Пойдём, мне нужно тебе сказать пару слов с глазу на глаз.       Ворон не двинул и пальцем, но дверь распахнулась сама. Он сделал перед Полутой зловеще-учтивое движение, как бы приглашая его пройти. Полута, раздражённо свистя носом, подчинился, а князь Ворон улыбнулся Свободе, стирая со своего лица суровую маску властности.       Свобода осталась одна в изнуряющих лапах слабости, но теперь с нею было кольцо, согревая её и вселяя уверенность. Она разрывалась между Смилиной и двумя своими отцами. Слова, брошенные Полутой, казались бредом. Чтобы Смилина соблазнила матушку? Чушь собачья. Отец просто обезумел в своей вражде и готов был возвести на Смилину любой поклёп, чтобы очернить её. Любящее сердце княжны не дрогнуло от этого удара из-за угла, доверие к избраннице не пошатнулось. И всё же червячок тревоги подтачивал его: что за разговор с глазу на глаз? Уж очень князь Ворон был зловещ... Впрочем, выбор светло и жарко горел в её сердце, не омрачённый никакими тенями подозрений.       Шатаясь, княжна кое-как поднялась с постели. В ушах зазвенели тысячи бубенцов, пол закачался, но она удержалась на ногах. Она, обманувшая саму смерть и воткнувшая ей в хребет свой победный стяг, сдастся перед какой-то небольшой дурнотой? Пф. Как бы не так. «Кольцо, перенеси меня к Смилине», — мысленно проговорила она, готовясь шагнуть в проход.       На полу лежало чёрное пёрышко — видно, выпавшее из плаща князя Ворона. Свобода, сама того не желая, наступила на него, а следующий её шаг был уже по ту сторону прохода — у приоткрытой двери в княжескую опочивальню. Она досадливо поморщилась и уже собиралась исправить ошибку, но из опочивальни доносились голоса отца и князя Ворона. Услышанное приковало её к месту...       — Ты не имеешь права решать за Свободу, Полута.       — Это ещё почему?       — А потому. Свобода — не твоя дочь.       Из приоткрытой двери на княжну повеяло холодом, от которого кружилась голова и подкашивались ноги. Или это мерещилось ей? Сердце увязло в ледяной невесомости, забыв, как биться.       Голос князя Ворона гудел печально, как похоронный набат, и каждое его слово разворачивало перед Свободой доныне неведомые ей страницы прошлого.       — Я любил Сейрам. Вот только — увы! — она меня не любила. И тогда я решил обманом проникнуть к ней. Я принял твой облик, Полута, и в твоё отсутствие провёл ночь с нею. Я не оправдываю свой поступок, но влюблённый мужчина действует не по рассудку и не по совести. Любовь не измеряется мерой добра и зла. Мне удалось обмануть её глаза, но не сердце. Она что-то почувствовала, сказав, что ты сегодня «сам не свой». Я поспешил её покинуть. Спустя девять месяцев родилась Свобода, и ты пригласил меня на пир в честь её рождения... Я держал её на руках и видел у неё напротив сердца родинку в виде раскинувшего крылья ворона. Смотри.       В воцарившемся молчании Свобода слышала биение своего сердца и невольно прижимала его рукой, чтоб оно не колотилось так громко — ещё услышат... А напротив него горела родинка-ворон.       — У меня такая же отметина в том же месте. — Речь князя Ворона была прерывистой: должно быть, он поправлял одежду.       — Так вот почему ты пожелал стать ей «вторым отцом», — пробормотал Полута.       — На самом деле я — первый, — усмехнулся Ворон. — Я встречался с нею в снах. Мне она доверяла порывы своей юной души, ко мне обращалась за советом и помощью, ты же лишь давал ей кров и пищу. Ты не воспитывал её дух, это сделали я и Сейрам.       Тишина звенела ударами незримых клинков. Голос Полуты прохрипел, как проткнутые мехи:       — Сейрам всё знала?       — Да, она догадалась.       — Проклятая шлюха... — прошипел Полута.       Голос Ворона гневно пронзил пространство, как удар меча.       — Не смей так говорить о ней! Она была прекраснейшей из женщин, достойной восхищения.       — Была? — осёкся на миг Полута.       — Увы. И умирать она пришла ко мне. Её тело покоится в склепе под моим дворцом. Оскорблять Сейрам я никому не позволю! То, что ты вбил себе в голову насчёт неё и Смилины — бред твоей ревности. Бред, который отравил её последние годы и едва не оборвал жизнь Свободы. Чудовище — не Смилина, а ты. Ты! Так вот, советую тебе запомнить: коли с головы МОЕЙ дочери упадёт хоть волос, а из глаз — хоть слезинка, то я уничтожу тебя, Полута, не будь я князь Ворон. Я предам огню и мечу твою землю, а тебя будет ждать мучительная и медленная смерть.       Чёрной бедой веяло от этих слов, пахло гарью и кровью, могильной стужей и сталью. Выжженными полями они грозили, обезлюдевшими сёлами и разрушенными городами, и сердце Свободы стонало и хрипело, потрясённое этой безжалостной, тёмной и леденящей душу стороной человека, которого она — что толку отрицать? — всегда любила трепетнее, крепче и глубже, чем Полуту. Он никогда не представал перед нею таким, а всегда был обращён к ней своим иным, мудрым и ласковым, понимающим и добрым лицом.       — Ты грозишь мне, государь? — Из груди Полуты рвалось приглушённое рычание, сдержанное, как у пса, который встретил более крупного и сильного противника и не решается напасть, а только скалится.       — Что ты! — усмехнулся Ворон. — Я лишь советую тебе помнить о последствиях твоей... назовём её так... неразумности. Ты хорошо знаешь, кто я и что я могу. Я не сторонник ненужной жестокости, поверь, и средства я выбираю с умом. Но за Свободу я не пощажу никого.       — Ты думаешь, государь, что я отдам её тебе? — Полута сорвался на крик — исступлённо-хриплый, с «петухами». — Как бы не так! Я её растил, кормил-поил! Я и отец! И слушаться она будет меня!       — Ты не кричи, голос сорвёшь. — Ворон был насмешливо-спокоен, но от его спокойствия зябко веяло бедой. — Я вовсе не отнимаю её у тебя. Но я не позволю ломать её судьбу и коверкать душу! Её имя — Свобода. Она будет жить так, как сама захочет, а не как тебе, дураку, взбрендилось. Ерепенься, ерепенься... Но только знай: я терплю тебя до поры до времени. Смилина — она душой чистая, от всего сердца хочет с тобой всё миром решить, хотя могла тебя вместе со стражей и дружиной спалить дотла, да и темница твоя для неё не преграда. Она просто гневу твоему, долдон ты дубоголовый, остыть даёт. На твоё великодушие надеется... Добрая, что тут скажешь. И привыкла думать о людях лучше, чем они есть на самом деле. А я — не добрый, я вижу людское нутро таким, каково оно есть. Твоё нутришко — мелкое и гнилое, Полута. Неоткуда там великодушию взрасти, почва не та. Поэтому я жму на другие рычаги. Ты понимаешь только язык силы. Коли попытаешься зарубить на корню счастье дочери и помешать её любви — будешь иметь дело со мной. Свобода — сильная, бесстрашная и решительная девочка, но — всего лишь девочка. А я — князь Ворон. И я предупредил тебя.       Свобода слушала его, сидя за дверью на корточках и прислонившись спиной к стене: ноги плохо держали её. Она вцепилась зубами себе в руку, чтобы не зареветь в голос, и болью от укуса пыталась заглушить рвущуюся из груди бурю. Послышались шаги, и она увидела перед собой чёрные сапоги и полы вороньего плаща.       — Свобода! Дитя моё, что ты здесь делаешь? Зачем ты встала? Ты ещё слаба...       Руки князя Ворона подхватили её и понесли, а она, обнимая его за плечи, роняла слёзы на чёрные пёрышки. Княжна только что услышала и горькие, и светлые вещи, но не могла отделить в нём «добрую» сторону от «злой», чтобы одну любить, а другой бояться. Она любила его целиком.       — Отдыхай, родная, поправляйся. — Ворон заботливо укрыл её одеялом и присел рядом. — Никто не сможет помешать твоему счастью, это я тебе обещаю.       Свобода села в постели, чувствуя от прикосновения его рук прилив свежих сил, будто в неё светлой струёй вливались бодрость и здоровье.       — Я всё слышала, батюшка... Глубоко в своём сердце я, наверно, всегда чувствовала правду. Скажи... Ты правда смог бы выжечь и погубить нашу землю — землю, на которой я родилась и выросла? И которую я люблю?       Ни тени жёсткой и ледяной властности сейчас не было на лице Ворона, Свобода тонула в грустноватой ласке, мягкой, как вечерняя заря.       — У меня никогда рука не поднимется уничтожить то, что тебе дорого, потому что это — часть тебя самой, — молвил он. — Мне жаль, что ты услышала эти слова... Они не предназначались для твоих ушек, потому что могли тебя напугать. И, увы, напугали. — И добавил с незлобивой усмешкой: — Я не знал, что ты — любительница подслушивать под дверью.       — Батюшка, прости. — Свобода обняла его и виновато уткнулась лбом в его лоб. — Я хотела с помощью кольца попасть к Смилине, но проход почему-то вывел меня к тебе...       Ладони Ворона легли на щёки Свободы, а губы медленно заскользили по лицу в торжественно-задумчивых поцелуях — сперва целомудренно-отеческих, а потом всё более жарких, словно князь увлёкся и забыл, кого целует. Каждый из них падал и как царственно-щедрый дар, и как капля нежной памяти, и как дуновение щемящей печали. Было в них что-то восхищённо-боготворящее.       — Ладно, что сказано — то сказано, — опомнился он. — За свою долгую жизнь я многое совершил. Я воевал, я лил кровь. Я покорял новые земли и защищал свои. Но я всегда стремился созидать. Ежели прикинуть, то построил я больше, чем разрушил. Впрочем, пусть потомки об этом судят. Всё будет, как ты захочешь, дитя моё: твоё слово — мой закон. Ибо тобой движет любовь, а любовь — закон, по которому стоит жить.       Князь мягко уложил Свободу, поправил подушку под её головой. Девушка поймала его руку и сжала в своих.       — Батюшка... А ты очень любил мою матушку? — спросила она.       Князь-чародей улыбнулся с далёкой, молодой нежностью в потеплевшем взоре.       — Да. Хотя почему — любил? Я и до сих пор люблю. — Он взглянул куда-то поверх головы Свободы, и она ощутила колюче-солоноватую близость слёз, поняв, НА КОГО он смотрел. — Простила ли она меня за тот обман? Говорит, что простила... Другой такой женщины, как она, не было, нет и уже не будет... Но ты, милая, очень на неё похожа. — Ворон перевёл пристально-ласковый взгляд на княжну. — И я хочу, чтобы у тебя всё сложилось лучше. И счастливее.        Дверь открылась, и показалась Смилина — невредимая, даже нарядный кафтан на ней сидел ровно и опрятно, нигде не разорванный и не запачканный.       — Смилина! — встрепенулась Свобода, протягивая к ней руки.       Ворон уступил ей место у постели княжны, и оружейница заключила девушку в объятия. Свобода со счастливыми слезами покрывала её лицо поцелуями, гладила щёки, голову, плечи. Следом за женщиной-кошкой вошёл Полута — как показалось княжне, с каким-то странным, застывшим взглядом, словно из него выпили всю душу, а говорила и двигалась лишь оболочка.       — Я всё обдумал, — сказал он. — Пожалуй, я погорячился. Я сожалею о всех резких словах, которые тут прозвучали. Я был во многом неправ. Свобода, я не стану ставить препон на вашем со Смилиной пути. Смилина, ты просишь руки моей дочери? Что ж, бери её, люби и заботься о ней, как надлежит доброй супруге.       — Батюшка, я не верю своим ушам! — воскликнула княжна, переглянувшись с Вороном. Тот хмурился и смотрел настороженно, и это слегка омрачило её радость от услышанного. — Ты ли это?       — Я, — вяло приподнял Полута уголки губ в бледном подобии усмешки. — Твой... гм... второй батюшка кое-что мне объяснил и помог иначе взглянуть на происходящее. В знак примирения предлагаю устроить охоту, на которую приглашаю тебя, Смилина. Ты, государь Ворон, насколько я знаю, охоты не жалуешь, но зову и тебя.       — Не то чтобы я совсем не любил это занятие, — проговорил Ворон. — Мне не по нутру большие сборища и шумная травля, я люблю побродить один, без суеты.       — Думаю, мы сможем угодить и твоему взыскательному вкусу, — поклонился Полута.       — Батюшка, а я? — оживилась Свобода, в душе которой словно лучик солнца сверкнул. — Я-то, в отличие от государя Ворона, охоту очень жалую! Любую — хоть шумную, хоть тихую, хоть в одиночку, хоть всем скопом!       — А ты поправляйся, — глядя ей не в глаза, а куда-то меж бровей, молвил Полута. — Устроим всё, когда ты будешь здорова. Без тебя не начнём, не беспокойся. Государь, — обратился он к Ворону, — Свобода у нас умелая охотница. Когда ей не было и десяти лет, она в одиночку завалила медведя. Но придётся подождать, когда силы вернутся к ней. А пока — будьте моими гостями! Скоро подадут обед — добро пожаловать к столу!       Свобода смотрела на князя, и в её душе радость мешалась со смущением. Вроде бы она узнавала прежнего батюшку — хлебосольного, гостеприимного и радушного, но этот его пустой, заледенелый взор мимо собеседника вызывал оторопь. Впрочем, она оправдывала это тем, что Полуте было непросто проглотить и переварить весьма жёсткую «пищу для размышлений», преподнесённую ему Вороном.       Полута ушёл отдавать распоряжения насчёт обеда, а Свобода прильнула к Смилине — усталая, ещё слабая, но счастливая.       — Ну, не буду вам мешать, — улыбнулся князь Ворон. — Воркуйте.       Оставшись наедине, первым делом они бросились в пучину поцелуев — до дрожи, до хмельного жара в крови.       — А что значит «второй батюшка»? — спросила Смилина, когда их губы разомкнулись. — Полута сказал так про князя Ворона...       — Ну, «второй отец» — это как бы опекун. — Свобода шаловливо водила пальцем по гладкому черепу оружейницы, играла её косой, теребила за уши и щекотала шею — не могла налюбоваться на своё синеглазое счастье. — Коли с настоящим родителем случится беда — ну, к примеру, он погибает — «второй батюшка» заботится о его детях. Но он и при жизни родителя может это делать. Помогать.       — Хороший обычай. — Смилина, ёжась от щекотки, шевельнула ухом, поймала её беспокойно тормошащую руку, поцеловала и крепко сжала в своей.       — Но князь Ворон на самом деле — мой настоящий отец, — прошептала Свобода. — Только — тсс! — Девушка приложила палец сначала к своим губам, а потом перенесла им поцелуй на губы возлюбленной. — На каждом шагу об этом болтать не надо. Батюшка Полута сам об этом только сегодня узнал. И это пришлось ему весьма не по нутру.       — Как же так вышло? — вскинула Смилина брови.       — Долго рассказывать... Потом как-нибудь. А пока обними меня покрепче. — И княжна уткнулась в родное плечо.       Радость придавала Свободе сил, и она не провалялась в постели долго. Тяжесть в голове, тошнота, жажда и слабость после перебора с зельем отступали, здоровый сон восстановился, и уже на третий день княжна немного прокатилась на Бурушке. Счастье мурлыкало у сердца, когда в одной своей руке она сжимала руку Смилины, а во второй — пальцы отца, всю жизнь носившего звание «второго батюшки».       Охота затевалась с поистине княжеским размахом. В ней готовились принять участие три своры собак и все ловчие Полуты. Денёк выдался сухой, хоть и облачный. Подморозило, ледок на лужах хрустел под каблуком, а в воздухе звенела, пощипывая за нос и щёки, близость зимы. Князь Ворон со сворами не пошёл, предпочёл отправиться в одиночку, захватив с собой одну собаку, лук, стрелы и нож. Свобода, в подпоясанной кожаным ремнём меховой безрукавке и лисьей шапке, ехала на Бурушке, а Смилина держалась рядом с её стременем. Ловчие поделились на три ватаги — по количеству свор.       — Признаться, охоту ради увеселения не люблю, — тихо молвила женщина-кошка. — Другое дело — ради пропитания. Хозяина обижать не хотелось, вот и пошла.       — Кто ж тебя заставляет-то? — рассмеялась Свобода. — Не убивай никого, просто гуляй в лесу. Ягоды вон можешь пособирать. Клюква ещё есть.       Охота вышла удачной. Ватага князя Полуты добыла матёрого лося и двух оленей, Свобода погналась за косулей и метко подстрелила её, а Смилина поймала нескольких рябчиков, даже не воспользовавшись оружием. Она собиралась тут же, прямо в лесу, зажарить их и съесть.       — Меня угостишь? — приласкалась к её плечу Свобода.       — Ну, коли желаешь, — усмехнулась оружейница. — Пойду, дровишек для костра наберу.       Князь Ворон отбился от всех и бродил где-то в одиночестве.       — Ау! — позвала его Свобода. — Государь Ворон! Ты где? У нас рябчики есть, пойдём кушать!       Тот не отзывался: наверно, забрёл далеко. Свобода ходила по опавшим листьям, гладя стволы и улыбаясь светлым, весёлым мыслям: о дорогой её сердцу Смилине, о предстоящей свадьбе, о том, что Бурушке придётся делать волшебные подковы для перемещения в Белые горы. Без своего любимого коня княжна себя не мыслила и собиралась, конечно же, взять его с собой. Она теребила белый кончик лисьего хвоста на своей шапке, дышала пронзительно-чистой лесной свежестью и раскусывала терпкие красные плоды яблони-дичка.       Смилина что-то задерживалась, и Свобода пошла за ней. Услышав какой-то приглушённый вскрик, она с ёкнувшим сердцем бросилась на звук, продралась сквозь кусты орешника и...       Смилина стояла, истекающая кровью и вся ощетинившаяся стрелами, торчавшими из её могучего тела. Четыре стрелы засели у неё в спине, несколько — в груди и плечах; в левом бедре застряли две, а в правом — одна. Похоже, она попала в вероломную ловушку: её застали врасплох и обстреляли со всех сторон — молниеносным залпом, так что все стрелы вонзились разом... Обыкновенный человек от стольких ран, наверно, уже давно умер бы, но женщина-кошка даже не шаталась. Её окружил засадный отряд: Свобода узнала людей князя Полуты.       Её крик зажала крепкая мужская рука.       — Княжна, не рыпайся, — сказали ей. — Тихо. Тебе ничего не сделают.       Воины расступились, и из-за их спин вышел сам Полута. В руках он держал лук с наложенной на тетиву стрелой, и в его взоре уже не было той неподвижности и пустоты. Маска гостеприимства и благодушия упала, открыв лик застарелой злобы.       — Ну что, кошка? Настал твой смертный час. Ежели ты думала, что я позволю тебе породниться со мной и заполучить мою дочь, то здорово ошибалась... Я ничего не забываю и ничего не прощаю. Никогда. То, что ты сделала, нельзя простить.       Смилина, бледная, но непоколебимая даже с дюжиной стрел в теле, сказала:       — Зря ты так, княже. Твоя ненависть губит тебя самого.       — Ну, поговори, поговори перед смертью, — с ухмылкой-оскалом и ледяным огнём во взоре отозвался Полута.       Ладони Смилины вспыхнули, а в следующий миг загорелись все стрелы в ней. Странное, жуткое и завораживающее зрелище отражалось в глазах воинов, плясало отблесками огня.       — Отойди, княже, ты можешь погибнуть, — сказала женщина-кошка негромко, глядя на него исподлобья.       Чуть приметное движение пальцами — и из её раскинутых в стороны рук вылетели толстые струи пламени. У половины воинов одежда вспыхнула, и они с криками принялись кататься по земле, прочие начали пятиться прочь от огромной женщины-кошки, в чьих руках пламя было и орудием труда, и смертельным оружием. Полута стоял, нетронутый огнём. Он как будто даже не заметил, что произошло с его людьми. Свобода, ударив одного из державших её дружинников в пах, а второго — в кадык, освободилась, бросилась к Смилине и заслонила её собой.       — Отец, что ты делаешь?! Опомнись! — молила она его, силясь разглядеть за пеленой огненного безумия в его глазах хоть каплю человеческой души.       — Отойди, — оскалился он, натягивая лук.       — Нет! — крикнула девушка.       — Милая, не надо. — Руки Смилины тёплой тяжестью легли ей на плечи.       Полута натянул лук и целился Свободе в грудь.       — Ну что ж... Коли так, тогда умрите обе. Это мой вам свадебный подарок. Пусть лучше моя дочь погибнет, чем достанется тебе, кошка.       — Полута! — раскатисто грянул вдруг зычный голос...       Душа Свободы, висевшая на ниточке, оборвалась в мертвенно-зимнюю тьму. Полута вспугнутым зверем повернулся на звук, и безжалостная стрела, сухо просвистев, пронзила сердце непримиримого князя.       Уже сидя на холодной прелой листве, Свобода обернулась. Князь Ворон стоял неподалёку с жёстко сжатым ртом, ледяным взором и кровавыми царапинами на щеке, и его рука с луком медленно опускалась.       Смилина, до этого мига стойко державшаяся на ногах, застонала и начала оседать, словно тающий сугроб. Но наземь она не легла, только опустилась на колени. Обгоревшие древки стрел уже погасли и курились дымом.       — Смилинушка... Лада моя, — плохо чувствуя собственные губы, лепетала Свобода.       Она гладила бледное лицо возлюбленной, а та улыбалась ей с усталой нежностью.       — Не плачь, ягодка. Меня не так-то просто убить.       Слёз не было. Сухие рыдания прорвались из груди княжны, когда она обернулась и бросила взгляд на тело Полуты. Он лежал со стрелой в сердце, вперив в серое небо изумлённый взор, и в его широко раскрытые глаза начал падать крупными хлопьями первый снег.       — Батюшка... Что же ты... Что же ты натворил...       Снег падал и на плечи Смилины, усыпая её нарядный кафтан, продырявленный стрелами. Рука князя Ворона ласково коснулась щеки Свободы, приобняла княжну.       — На меня тоже было покушение. Они меня в медвежью яму с кольями заманить пытались. — Он добавил, обратив взгляд на Полуту: — Гордыня его погубила.       Собравшимся ловчим и не участвовавшим в покушении дружинникам он объявил:       — Я, великий князь Воронецкий, свидетельствую: князь Полута во власти безумия пытался лишить жизни свою собственную дочь и её избранницу Смилину, а также меня самого. Все земли и люди Полуты временно переходят в подчинение ко мне. О его вдове и малом сыне я позабочусь, а когда княжич подрастёт, станет править сам. Мои войска через пять дней будут у стен Кримиславца.       Свобода, поднимаясь на подкашивающиеся ноги, пролепетала снежно-мёртвыми губами:       — Войска? Батюшка... ты же обещал! Ты обещал мне...       Ворон взглянул на неё ясными, по-зимнему чисто блестящими очами. Пригнув её голову к себе, он поцеловал её в лоб и в губы.       — Не бойся. Крови не будет, — молвил он. -Это только для поддержания порядка.       — Скажи, ты знал? — Свобода всматривалась в его глаза, молодые и древние одновременно. — Знал, что так будет?       Ворон вздохнул.       — Судьба не всегда даёт себя читать, а толковать читаемое бывает трудно. Но здесь и без предвидения подвох был ожидаем. Я готовился к любому повороту событий.       Свобода вновь осела рядом со Смилиной, ловя её затуманенный болью взгляд.       — Что же делать... Что же я буду теперь делать? — заблудившимися снежинками слетел с её губ полушёпот — полувздох.       Рука отца легла ей на голову.       — Жить, милая. Ты будешь жить и любить.       Четырнадцать стрел извлекли из Смилины. Те, что торчали впереди, оружейница выдёргивала сама и тут же прижигала раны огненным пальцем. Пригорающая плоть шипела, лицо женщины-кошки кривилось в клыкастом оскале. Раны на спине прижигали горящими головнями. Свобода вскрикивала всякий раз, словно это её собственное тело жгли, а Смилина успокаивала:       — Ну, ну, лада... Всё до свадьбы заживёт.

*

      Весна тряхнула щедрыми рукавами над землёй, и посыпались светлые деньки, полные солнечного звона капели, робкой дрожи подснежников, небесной синевы и птичьих переливов. Могучее дыхание светлоокой девы растопило снег, и Белые горы оделись в душистый дурман цветения. То не метель мела-завывала — то кружились в безудержной пляске лепестки яблоневого цвета; то не гром осенний гремел — это белогорские водопады оттаяли и засверкали в солнечных лучах радужными облаками брызг.       Сколь радостно солнышко играло на золотой вышивке алого покрывала из иноземного шёлка, перехваченного свадебным венцом! Свобода вышла рука об руку со Смилиной из пещерного святилища Лалады, где струи Тиши соединили их пред ликом богини в супружескую пару. Они только что обменялись поцелуем, испив из брачного кубка, и девы Лалады обнесли их огромным, как облако, пышным венком из высокогорных цветов — неизменной принадлежностью весенних свадеб. На Свободе красовалась рубашка, вышитая поистине великой искусницей: цветы на узорах казались живыми, дышащими, хотелось протянуть к ним руку и сорвать. А в рисунок на подоле вплеталась подпись: «Любоня-мастерица, дочь Одинца-кузнеца».       — Ну что, жена, пойдём к гостям? — Смилина, в расшитом золотыми узорами чёрном кафтане с алым кушаком, сияла гладкой головой в лучах дневного светила, а её косу отягощал яхонтовый зажим-накосник.       В Кузнечном возвели огромную деревянную кровлю на толстых столбах, под которой размещались праздничные столы. Пять сотен гостей со всей округи сейчас ели и пили там, ожидая молодожёнов. На этой роскоши настоял князь Ворон: он хотел сделать этот день незабываемым не только для своей дочери, но и для людей, среди которых княжне предстояло жить.       — Сейчас пойдём, лада, — улыбнулась Свобода, и солнце искрилось в её степных глазах, а на высоких скулах цвели маки. — Мне только надобно кое-что сделать напоследок.       — Я могу помочь? — нежно завладевая руками молодой супруги, спросила оружейница.       — Нет, счастье моё, я должна сделать это сама, — посерьёзнев, ответила княжна. Она вскочила на Бурушку и, склонившись с седла, звонко и шаловливо чмокнула Смилину в голову. — Не грусти! Я скоро!       Конь на волшебных подковах вынес её через проход на бескрайний луг. В светлой дымке белели горные вершины, разноцветье колыхалось ярким ковром — свадебным ковром для всадницы в алом покрывале. Она на миг придержала коня, готового вновь сорваться в бешеную скачку. Её глаза закрылись, заблестев слезинками меж ресниц, а пальцы коснулись чёрного ожерелья на шее.       — Ну что, прокатимся, матушка?..       Скачка покатилась горным обвалом, стремительным и неостановимым. Она обгоняла ветер, летела наперегонки со временем, и звёздная лента вечности расстилалась для неё широкой дорогой. Не было такой беды, которая могла бы остановить эту скачку. Не было такой преграды, которая встала бы на её светлом пути. Только плащ из весны осенял её, только песня ветра, только терпкий дух трав и поясные поклоны цветов провожали этот бег. Конь замер на краю обрыва, с которого открывался вид на горную долину: на зелёном одеяле травы раскинулось другое торжественное собрание свадебных гостей — пушистых и стройных елей. Извилистая лента реки нестерпимо сияла солнечной гладью. Всадница, окидывая влажным взором этот простор, улыбалась яркими, девичьи-свежими губами.       — Как я люблю вас, Белые горы! — воскликнула она. — Тебе нравится, матушка? Это же чудесный край! Как я могла жить без него столько времени?!       Ей отвечал ласковый вздох ветерка, игравшего богатыми складками покрывала. Незримые пальцы ветра по-матерински заправляли и приглаживали выбившиеся из косы прядки.       — Ты была рождена для свободы, — продолжала всадница, и белогорский простор внимал каждому её слову с неустанно-ласковым вниманием. — И для любви. Всё это ты заслужила, как никто иной, но отмерено тебе было скупой мерой. Я отпускаю тебя, матушка. Отныне я посвящаю тебе каждый свой день, каждый вздох, каждую радость, каждую зарю.       Княжна развернула притороченный к седлу алый стяг, на котором золотыми буквами было вышито: «Победа». Воткнув заточенный конец древка в землю, она сказала:       — Это твой стяг, твоя победа и твоя земля. А я — твоё продолжение. Лети, свободная!..       Пальцы девушки рванули ожерелье, и бусины посыпались с обрыва, а в небе воспарила белоснежная птица. Она заскользила в высокой синеве, обнимая сенью своих крыл дарованную ей землю.       Слезинки ещё не высохли на щеках Свободы, когда она вернулась к своей супруге, ожидавшей у святилища. Соскочив с седла и сияя улыбкой, княжна бросилась в её объятия.       — Ну, вот и всё. Я снова с тобой. Ты тут не скучала?       Пальцы оружейницы поймали одну слезинку на упругой щёчке возлюбленной.       — Жаль, что я не смогла разделить с тобой то, что ты делала сейчас. Но что бы это ни было, я рада, ежели оно принесло тебе облегчение.       Уловив в любимых синих очах тень грусти, Свобода прильнула к груди женщины-кошки с безоглядной нежностью.       — Лада, с этого мига мы будем делить всё: каждый день, каждый вздох, каждый рассвет и закат. Каждую весну. Каждый листопад. И звон ручьёв, и гром водопадов. И это небо, и эти вершины! И одно сердце на двоих.       Цветущие лесные яблони у пещеры-святилища роняли белые лепестки, а ветер, расшалившись, закрутил их вихрем вокруг слившейся в поцелуе пары. И стук двух сердец влился в песню весны, развернувшей над землёй стяг своей победы.