Хитрее, чем мог бы быть

- Ты чувствуешь, - бесстрастно произнес солдат, неподвижно сидя на такой же серой, как и его лицо, кровати. В его руках покоился автомат с дымящимся от недавних выстрелов дулом, а все тело так же неподвижно, как и все вокруг. Заброшенная фабрика на окраине одного из сияющих глупостью, богатством и лоском городов Америки встретила это заявление противным и скрипящим эхом. - Что? - Вздернул бровь бог. Ни одна мышца больше не дрогнула на бледном лице, но, в отличии от ветхого и безликого здания, он не мог притвориться, что ему все равно. Потому что после тренировки своей игрушки, которую он собрался чинить на свой лад, она начала его пугать. Слишком совершенна. Слишком отточенные движения, слишком ловкие прыжки. Слишком мощная рука с красной звездочкой, слишком глубокие тени вокруг глаз, больше напоминающих темно-фиолетовые, черные дыры. Которые поглощали все вокруг, но в них не было абсолютно ничего. Потому что все, что в них было, стерли, выбили, удалили. Обнулили. Все в этом девяностопятилетнем "парне" слишком, и это нельзя оставлять без внимания. - Ты чувствуешь. Ты хочешь как я, но не можешь, - повторил Зимний, опять вперив свой до невозможности пронзительный взгляд в лицо трикстера, начинающее из мертвенно-бледного переходить в розово-багряный. От гнева или страха - было не слишком понятно. - Ты тоже хочешь забыть, хозяин. Как только его последнее слово ухнуло в длинные и просторные коридоры его нового убежища, тюрьмы, рука Локи встретилась с его щетинистой щекой в звонкой пощечине, из-за которой Баки должен был отлететь к противоположной стенке. Но он лишь пошатнулся, напугав своей силой нового обладателя ещё сильнее. Локи хорошо умел прятать эмоции, доказав это ещё раз тем, что вместо того, чтобы унестись отсюда куда подальше и запереть игрушку на тысячу замков до лучших времен, он лишь криво усмехнулся, прищурив бледно-зеленые глаза, кажущиеся в полумраке комнаты серыми. - Знай свое место, Джеймс Барнс. Здесь говорю я и только я, ты выполняешь или кратко отвечаешь на мои вопросы. Дождавшись хмурого кивка, мужчина резко развернулся и гордо удалился, стараясь не коситься назад. В конце концов, как бы ни был силен и страшен на вид этот муравей, он остается муравьем. Всего лишь смертный, которого можно при любой возможности прихлопнуть, размазать по стенке, делать с ним все что угодно, убить так, как захочется. Но не нужно. Потому что в его руках, его, Локи Лафейсона, этот муравей может стать весомой пешкой в партии за Землю. А между тем бог хорошо сделал, что не обернулся, потому что от выражения, внезапно появившегося в бездонных глазах солдата, он бы не смог не вздрогнуть. Потому что в них плескалась, заполняла до краев стальная, чистая, без каких-либо примесей вроде ярости, холодная ненависть. Но её вскоре заменила знакомая пустота, а сам Баки опустил голову на руки, сжав в железном кулаке спутанные волосы. Автомат с лязгом упал на пол, напугав сидящих на подоконнике за окном грязных голубей. На ресницах задрожали прозрачные слезы, но так и не скатились по лицу, не упали мокрыми пятнышками на простыню. Потому что Баки пытался вспомнить. *** За окном, покрытым мутными разводами, унылый и невнятный день сменился бархатной и обаятельной ночью, игриво подмигивающей яркими звездами людям, живущим под куполом неба. И, возможно, это случилось не в первый раз. Ощущение времени как будто пропадало здесь, в каменных, на половину разрушенных стенах. Часов здесь не было, по-этому времени было даже слишком много. На подоконнике снова сидели тупоголовые птицы, временами стучащиеся в тонкое стекло и наклоняющие маленькие головки, скрипели по кирпичам тонкими когтями. А Баки лежал на старой кровати, сложив руки на груди и вперив взгляд в покрытый трещинами и паутиной потолок. Паук, торопливо перебирая всеми восемью лапками, забежал в одну из этих трещин как раз перед тем, как паук побольше пробежался по своему узорчатому дому. Баки больше не пытался вспомнить. Но Баки думал. Почему он попал в руки к Локи? Да потому что ему некуда было идти. Ну, или потому, что Локи так захотелось. Он сбежал, скрылся от Гидры при очередной попытке очистить ему память. Он, кажется, тогда пытался что-то вспомнить, и, думается ему, даже что-то получилось. Но попытки воскресить из мертвых это "что-то" заканчивались приступами острой боли в голове и всполохами зеленого пламени перед глазами. "Что-то" уплывало из его рук, даже из цепкого протеза, таяло в воздухе, не оставляя даже и следа. Ему, Баки, претило, что им теперь вновь кто-то управляет, манипулирует. Хотя на этот раз манипулятор и выглядел хрупким, он был опасен. Много опаснее тех, кто вертел им, как хотел, до этого. Хрупкие на вид всегда страшнее и ужаснее тех, кто пугает одним своим лицом. Он часто приходит, коря солдата за безделье, проклиная заброшенность и запустение "этой жуткой развалюхи". Он размахивал золотистым посохом с голубым робким огоньком на верхушке и разговаривал с кем-то ещё. С поры этого разговора Баки утвердился в мнении, что попал не к просто поехавшему, но ещё и шизофренику. Он много говорит. Наверное, потому что больше не с кем разговаривать, кисло приподнял уголки губ солдат, устало и без особой надежды на хорошие сны прикрывая глаза. Он говорит о свободе, говорит о власти. Он говорит пространно, как оратор, и интересно, как увлеченный фанатик. В такие моменты его бледные руки взмывали вверх, отчаянно жестикулируя, а глаза блестели так ярко, что у Баки начинала кружиться голова. Его новый владелец думал, что он не видит всего этого, но он видел, видел много больше. Видел, как порой каменеет его лицо и блекнут глаза, цвет которых Барнс так и не смог определить. Видел, с каким отчаянием порой скрючиваются его до невозможности длинные пальцы, как губы сжимаются в тонкую полоску. Видел, но никак не комментировал. Потому что пощечина до сих пор жгла щеку, хотя от неё не осталось с тех пор и следа. Потому что свое место рядом с начинающим тираном Джеймс Баки Барнс запомнил надолго.