Арены Архитектора

Китнисс вдыхает так глубоко, как только может. Размытый дымкой океан виден из ее окна на втором этаже «дома Фелиции», вокруг него высажены подстриженные кипарисы, извиваются дорожки из щебня теплого желтого оттенка, а ярких цветов на клумбах, кажется, не коснулись генетические эксперименты. Как хорошо, что Крейн не стал спорить с Цезарем. Может ли быть такое, что Капитолий надоел капитолийцу, только если этот капитолиец — не Цинна? — Вот и наши гости! Я, как вы знаете, Вергилия Рошель, ведущая «Шоппинг со знаменитостью», — к ней с Прим подплывает капитолийка в ярком парике и ярком костюме и выдает по листу с текстом. На ее сосредоточенном и одновременно восхищенном лице заметны последствия пластических операций, и возраст угадать невозможно. — У вас еще есть время выучить ваши тексты, скоро начинаем! Позовите гримеров, Китнисс с сестрой уже здесь! — говорит она ассистенту. — Ну что за милая девочка, — Вергилия мягко касается косы Прим и отходит к одной из зеркальных витрин, чтобы поправить макияж. Это четверг, и съемки эпизода с участием Китнисс и Прим займут два дня. Все из-за капризов старшей внучки Сноу. Даже Главный распорядитель побежал исполнять ее желание. В голове Китнисс кивает чуть подвыпивший Хеймитч: «Маленькая шлюшка пользуется своим положением, пока жив ее дед». Уж ее-то Сноу ни за что не станет продавать, как… — Садитесь, грим займет немного времени, — почти над ее ухом протягивает манерный капитолиец. Китнисс упустила момент, когда ее и Прим отвели в соседний павильон торгового центра, который временно не сдают в аренду. Она из раза в раз читает выданный текст, но не запоминает ничего. Вероятно, сегодня будет что-то вроде повтора съемок рекламы тессеров, и Феликс Даллерсон рад, что он в этом не участвует. Хотя бы отражение в зеркале не дает провалиться в безысходность: на нее смотрит почти она, только сильно нарумяненная и с ярко-красной помадой. — Я хотела бы оставить косы, — неуверенно говорит Прим. Хочется отгородить ее ото всех «манекенов», обступивших их, но это ни к чему не приведет. — Милая, что за глупости! Мы на шоу! — протягивает другой капитолиец, который почти ничем не отличается от того, который сейчас завивает ее волосы. Китнисс пытается отвлечься на текст, но суета и гул голосов вокруг заполняют всю ее голову. Не удивительно, что столица может постепенно сводить с ума кого угодно. Китнисс проводит взглядом по комнате, выделенной ей на эти два дня. Широкая кровать с резной спинкой, стол, два стула рядом с ним, мягкое уютное кресло, туалетный столик с овальным зеркалом, большой шкаф с зеркальными вставками на дверцах — все из какой-то дорогой породы темного дерева с медовым оттенком, украшенное витыми узорами. Эффи назвала бы такую мебель изящной версией того, что могли бы сделать в дистрикте. От нее действительно веет Капитолием, но от Четвертого дистрикта, как кажется Китнисс, в ней больше. Особенно ей нравятся шторы и обивка кресла и стульев цвета шалфея на фоне нежно-кремовых обоев с тонким, почти незаметным, рисунком. Похоже на дом в Деревне победителей, если судить по фотографиям, привезенным Прим. Китнисс падает на разобранную кровать, пока комната все больше и больше заполняется морским бризом. Каждая минута здесь, вдали от Капитолия, стоит того, чтобы ценить ее. Чем занималась в отпусках Фелиция Крейн? Точно не гуляла по пляжам, страшась немодного и неблагородного загара. Скорее, осаждала здешние рестораны, построенные специально для капитолийцев. Наверное, Крейн, когда был подростком, намучился в них, пока мать напоминала ему об этикете. Китнисс хмыкает от такой сцены и прикрывает глаза. — Блестяще! — комментирует Вергилия образы Китнисс и Прим, когда они выходят из раздевалки. На Прим нежно-голубое прямое платье до колен и без рукавов. На Китнисс решили отыграться: платье цвета фуксии с объемными рукавами, широким поясом и вырезом на юбке, который хочется прикрыть. — Надеюсь, все выучили свои роли? Мы начинаем… — Столько красавиц, а меня не позвали! — в импровизированную гримерку заходит Цезарь, Вергилия закатывает глаза. — Оригинально, сама составляла образы? — он подходит к ней и приобнимает за талию. — Ты что здесь делаешь? — она почти шипит, наверное, беспокоясь, что планы по съемкам будут сорваны. Цезарь здесь имеет какой-то вес. — Пришел поздороваться с моими девочками и пожелать им удачи, — невозмутимо отвечает Цезарь. — И ты тоже? Вергилия замахивается на него папкой со сценарием, а Цезарь смеется и отпускает ее. — Я в твою студию не прихожу и не мешаю съемкам. Мы начинаем уже через пять минут! — Поверь, милая, я всего лишь хочу помочь. То есть, донести некоторые пожелания тех, кто договаривался о сегодняшнем выпуске, — Цезарь снова приобнимает ее, только теперь за плечо, и отводит в сторону. — Боюсь, Китнисс будет слишком выделяться, находясь не в своем привычном образе. — Что ты имеешь в виду? — То, милая, что мистер Крейн хотел бы, чтобы ее узнали с первой секунды, не видя впереди нее платье. Вергилия недовольно вздыхает, но заметно, что делать нечего и против пожеланий Крейна не пойдешь. — Ладно. Твои предложения? — Дай-ка подумать, — он медленно идет вдоль вешалок с одеждой самых разных цветов, пару раз останавливается, отрицательно качает головой и, наконец, находит. — Вот, примерь, дорогая, должно подойти. — Слишком бледно, — возражает Вергилия. — Нисколько! — Цезарь передает платье Китнисс, давая надежду, что хуже того, что надето на ней сейчас, не будет. Китнисс переворачивается на живот, ее взгляд падает на лампу с нежно-кремовым абажуром на столе. Цезарь был прав. Не только в том, что платье ей подошло, а в том, что надо отдохнуть перед Играми. А потом? Первый год своего менторства она не хочет вспоминать, но Крейн точно скажет, что она должна будет анализировать каждые Игры, с которых она помогает трибутам. В том году у нее вообще не было никаких шансов. Будут ли в Нынешнем? Двенадцатый дистрикт — у них есть шансы раз в двадцать пять лет или еще реже. Зато… Китнисс привстает, застигнутая врасплох неудобной мыслью. Каждые выходные рядом с ней тот, кто знает о следующих Играх больше всех. Возможно, даже больше Сноу. Капитолийские дамочки выпрашивают у него дорогие подарки через милые улыбки и пару ночей. Может быть похожее применимо к Играм? Если только заставить себя на несколько часов стать немного сговорчивее и раскованнее. Китнисс опускает голову, уткнувшись лбом в матрас. Так она скоро сама начнет делать ставки. Можно не сомневаться, что Крейн и это как-то сможет устроить, пусть и неофициально. — Спасибо, — тихо говорит Китнисс, пока Цезарь убирает почти весь искусственный румянец с ее щек. Оранжевое приталенное платье доходит до середины икр и у него вместо рукавов бретели средней ширины. Туфли на шпильках пришлось надеть, делая вид, что она совсем не против. — Не стоит, дорогая, я здесь ради твоего спасения. Приложи к губам, — Цезарь дает ей салфетку, которой она промокает густо накрашенные губы. На салфетке остается почти вся помада. — Идем, девочки, нас уже заждались. — Что это? — спрашивает у Цезаря Прим, держа прозрачную баночку с чем-то густым и переливающимся. На стенде, самом ближайшем ко входу в гримерку, таких много. Вергилия стоит неподалеку, ассистент поправляет ее парик, едва касаясь его. — О, милая вещица! Это крем с алмазной пудрой! Я как раз пользуюсь похожим. Он идеален для микроциркуляции. — Для чего? — Ах, милая, тебе еще так рано задумываться над этим! Ну, все готовы? Роли выучены? — Я так и не смогла ничего запомнить, — говорит Китнисс так тихо, чтобы Вергилия не услышала ее. — Просто помни, чья ты любимица. И напоминай всем, кто забудет. И ни грамма отчаяния, понятно? Любимица. Этим правда можно пользоваться, если понять, как. Даже те, кто ее терпеть не может, ждут от нее именно этого. Так почему бы не… Под шум океана Китнисс задумчиво разглаживает складки на простыне. Они уже спали два раза. Никто не обещает, что третий раз сподвигнет Крейна что-нибудь рассказать ей, но ради спасения трибутов можно попробовать многое. Китнисс встает и секунду смотрит на свое отражение в овальном зеркале туалетного столика. Шелковая ночнушка — слишком явный намек на то, что она хочет дать взамен информации об Играх. Приходится открыть шкаф и тут же выхватить взглядом нежно-розовое платье прямого покроя выше колен. Стараясь не думать и вообще держать в голове пустоту, она быстро переодевается и пальцами расчесывает волосы. Крейн просто может взять с нее слово, что она по-настоящему возьмется за свои обязанности ментора. Тогда все будет напрасно. Он останавливается у двери в нерешительности. Нет, надо пробовать. — Папа не знает, что я здесь, мистер Крейн, — говорит женский голос, стоит ей только приоткрыть дверь. — А я хотела бы знать, что вы проведете эти выходные в нашем дистрикте… в приятной компании. Она осторожно выходит из спальни, останавливается у небольшого круглого столика с пампасной травой в белой вазе и выглядывает из-за угла. Крейн стоит в дверях своей спальни, прислонившись плечом к дверному косяку. На слишком близком расстоянии от него — светловолосая девчонка в платье цвета морской волны. Она вряд ли намного старше Китнисс и единственная в этой неожиданной «делегации». — Он не будет слишком строг к вам, когда узнает? — спрашивает Крейн. Какой удачный способ расслабиться перед Играми! Девчонка хочет денег или она врет, и ее подослал сюда папаша? Есть и те, кто не против торговать собственной дочерью ради милостей сверху. — Конечно, будет. Но я ему ничего не скажу, — девчонка звонко смеется. Она бы не смеялась, если бы Крейн отправил ее на арену года три назад. — Что ж, ничего ему не скажем вместе, — Крейн берет ее за руку и заводит в спальню. Так легко?.. Глупая девчонка решила продать себя как раз в тот момент, когда Китнисс во всех смыслах жизненно важно поговорить с Крейном. Как она угадала такое неподходящее время? Их тут вереница таких? Решительность может быстро пройти, пока его обслужит каждая желающая. От такой несправедливости закипает все внутри. Смех и короткий крик слышится из спальни. У девчонки не нашлось времени летом, чтобы порадовать «высокого гостя»? Китнисс несколько раз вдыхает и выдыхает для успокоения. Крейн ведет в постель любую, которая предложит себя, а потом будет обвинять ее в непродуманной стратегии, которая портит его любимые Игры. Она бьет кулаком по стене и морщится от резкой боли. Потирая руку, Китнисс почти перед собой представляет Хеймитча, качающего головой. — Тебя еще не хватало, — говорит она в полголоса и идет к лестнице, чтобы не встретиться девчонкой, когда Крейн закончит с ней.

***

Теплый и свежий бриз словно обнимает со всех сторон. Солнце уже давно поднялось над океаном, и самое время появиться желанию убежать на пляж. Китнисс проводит ладонью по шершавой, цвета слоновой кости, стене дома. Может Крейн решить, что достаточно с нее выходных, и снова отдаст ее каждому желающему? Многие посчитают, что имеют право на компенсацию, и дальше… Горло перехватывает, раздражение сменяется потемнением в глазах и комком, который она не может проглотить. Когда ее семья была вдали от нее, то не могла разделить с ней все то, что стало новой реальностью. Теперь они будут главными свидетелями, и… Рвотный позыв остается пустым, в последний раз она ела в планолете перед тем, как поздним вечером пятницы приземлиться в Четвертом дистрикте. — Я к Китнисс Эвердин. Ее можно увидеть? — слышится чей-то голос со стороны въездных ворот. Что им всем здесь надо?.. — Проходите, мистер Одейр, — это уже один из миротворцев охраны. Финник?.. Китнисс вытирает выступившие от напряжения слезы, огибает изгородь из туй и выходит к воротам. — Вот уж кого я не ожидала увидеть, — она натягивает улыбку в надежде, что Финник не заметит ее недавнего расстройства. — Вот уж кого я ожидал увидеть! Я пришел с добрыми намерениями! — он приобнимает ее и, отвернув от ворот с миротворцами, ведет в сторону дома. — Надеюсь, ты не на консультацию к Крейну? Он сейчас занят. — Чем это он занят, красавица? — Финник как будто уже понял, что здесь обошлось без отчетов и документов. — Каким-то важным делом. — Телом? Китнисс смеется. Становится свободнее дышать, и ненужные мысли исчезают сами собой. — Так что там с телом? — как будто не хочет, чтобы его слышали, полушепотом снова спрашивает Финник, наклонившись к ней. — Пойдем на пляж, — Китнисс посмеивается и ведет его в сторону приватного пляжа, где девчонка не должна появиться. — Вы здесь ненадолго? — Финник тут же растягивается на песке цвета слоновой кости под шум океанского прибоя, как будто был здесь уже сотню раз. — На два дня. Цезарь уговорил Крейна, а Крейн взял меня с собой, чтобы не было скучно, — Китнисс садится рядом с ним. — В этот период еще мало туристов, твой красавчик тебя радует! — Он не мой, — она закатывает глаза и чувствует непонятно откуда взявшееся смущение, если бы не та девчонка, а она, сейчас прыгала в его постели, а Финник их застал. — Да ладно тебе. Чем планируешь заняться? Я бы предложил тебе сбегать на местный рынок, что-нибудь купить и поджарить на костре. А потом не выходить из океана, пока Архитектор сам тебя не вытащит на берег. — Что будем жарить? Тарантулов? — А ты быстро соображаешь. Может, дать тебе несколько в Капитолий? — Когда приедешь туда на Игры, я высажу их на тебя. — В тот момент мы будем в клубе, а я надену только набедренную повязку? Как сексуально! — Смотри, чтобы капитолийцы не додумались до такого, — редкий просвет без уже давно ставшей привычной тяжести. Китнисс хочется остаться здесь навсегда, если в Двенадцатый ей уже не вернуться. Сидеть на песке, под бризом смотреть на океан и разговаривать о глупостях. Если не вспоминать, что ты в Панеме, то иногда существование может показаться почти счастливым. Финник смеется, но постепенно улыбка пропадает с его лица. Он садится и пальцем рисует на песке какие-то узоры. — Знаешь, каждый раз уезжать туда становится сложнее. Особенно сейчас. — А что сейчас? — Китнисс оглядывается на дом с опасениями, что Крейн разгонит их. — Ты никому не скажешь? — Никому. Финник смотрит вдаль, наверное, еще пытаясь решить, рассказывать ли ей свою тайну. — Знаешь Энни Кресту? Впрочем, да, знаешь… Он снова молчит. Собирается с мыслями. Энни Креста — полусумасшедшая из его дистрикта, и раньше было сложно представить, что такой, как Финник, вдруг начнет упоминать о ней. Китнисс ни разу не задавалась вопросом, почему Капитолий ничего не делает с ее состоянием. Ее очень редко показывают по телевиденью, и, возможно, ее диагноз не из тех, что способен исправить Капитолий. Не хочет признаваться в своей слабости. Сложно оставаться нормальным, когда на твоих глазах твой напарник лишается головы. И вылечить такое не легче. Впрочем, в столицу Энни не возят, а этого достаточно, чтобы позавидовать ей и даже порадоваться за нее, если останутся силы. — Она беременна. У нас с ней будет ребенок. Секундный взгляд на Финника. Он не шутит. И никто не будет шутить, когда ему зададут несколько неудобных вопросов. Тот победитель, который неистово нравится капитолийцам, не имеет права на что-то личное, пока клиенты не станут равнодушны к нему. И даже тогда… — Какой срок? — осторожно спрашивает Китнисс. Так всегда делала мама, когда к ней обращались женщины. Но сейчас это ничего не даст. — Около двух месяцев. Еще примерно месяц — и беременность станет заметна. Если бы это произошло с самой Китнисс? Что бы она тогда чувствовала, забеременев от одного из клиентов? Даже не от человека, которого она любит. Наверное, она сразу сойдет с ума в тот же день, когда узнает. — Представляешь, что будет ждать ребенка, если они узнают? Быть проектом для шоу с самого рождения. До рождения. Пойти на Игры только из-за глупости своих родителей. А потом… не могу сказать, какой конец всему этому был бы лучшим. — Есть идеи, как это скрыть от Капитолия? — Я пообещал Энни, что обо всем позабочусь, но у меня нет ни одной мысли, — бегающий взгляд Финника выдает его панику, которую он успешно скрывал в начале встречи. — Будет скандал на весь Панем, а Сноу… Страшно представить, что он придумает для нас. Я почти самый успешный его проект, если не считать некоторых. Он грустно усмехается. От Финника весь Капитолий в восторге уже одиннадцатый год, но Китнисс в постоянном доступе. И наблюдать, как представительница полудикого дистрикта становится цивилизованной, интересно всем, даже тем, кто не знает о самой скрытой части ее жизни. Еще одно реалити-шоу. — Можно ведь что-то придумать. Твоя семья знает? — Им незачем. После моих Игр мы редко общаемся. Я решил, так будет безопаснее для них, не хочу, чтобы у Капитолия были и к ним вопросы. Китнисс хочет расспросить подробнее о семье Финника, но в последний момент останавливает себя. Слишком он выглядит расстроенным для того, чтобы вспоминать тяжелые моменты прошлого, когда есть новые в настоящем. — К ней не приковано столько внимания, как к нам. Если получится скрыть беременность, то ребенка можно объяснить многими способами, надо только подобрать правильное объяснение, и все быстро успокоятся. Люди во многое могут поверить, главное, верить в это перед ними самому, — Китнисс перебирает в голове сразу несколько сценариев и с мурашками по коже замечает, как ее высказанная мысль похожа на ту, что может высказать Крейн. А может… Крейн согласится помочь им? Финник, конечно, будет против… Нет, ни за что. — Ты многому научилась у своего красавчика, — Финник усмехается, а Китнисс готовится провалиться сквозь теплый песок куда-нибудь подальше. — Их методы тоже можно использовать, если они пойдут во благо, — мрачно говорит Китнисс и устало ложится на песок. — Мы что-нибудь придумаем. Финник ложится рядом, наверное, как и она, желая больше не вставать и оставаться здесь всеми забытыми. Шум океана и крики чаек напоминают, что Капитолий слишком далеко для тягостных мыслей. Но не на столько, чтобы быть счастливой до конца. Китнисс не может подсчитать, сколько времени прошло с той минуты, когда они оба негласно решили, лучшее, что они могут делать, — бездумно лежать на пляже. Ее утренний порыв завлечь Крейна в постель за информацию об Играх теперь кажется по-глупому смешным. Может, он забудет ее здесь?.. — Надеюсь, ты использовала крем от загара? — спрашивает Финник. Она приоткрывает глаза, создавая себе рукой тень. Он приподнялся на локте, и теперь с усмешкой ждет ее ответ. — Конечно, нет. Я не Эффи, чтобы думать о таком. — Ну смотри. Как бы завтра Крейн не получил настоящую Огненную Китнисс. Китнисс со смешком отталкивает его, чтобы он упал обратно на песок. Финник удерживает равновесие и оглядывается на дом, словно увидел кого-то знакомого. — Так вот кто был у вас в гостях! Эй, Лори! Лори Бинегар! — он встает и направляется к девчонке в платье цвета морской волны, которую Китнисс видела утром. — Лори! Рад видеть тебя! — он машет ей, девчонка останавливается на секунду, оглядывается и поспешно убегает к воротам. Кажется, она и правда не хотела, чтобы ее кто-то здесь видел. — Дочь мэра? — Китнисс встает и отряхивает с платья остатки песка. — Она. Папаша выпорет ее, если узнает, что она потревожила «высокого гостя» без его ведома, — кажется, его это только забавляет. — «Высокий гость» был не против. — Я передам ее папаше, если окажусь в досягаемости от их скандала.

***

В холле перед большой гостиной на первом этаже свежо от кондиционера, Китнисс сразу чувствует, как она нагрелась на солнце. Наверное, Финник был прав, и завтра утром она получит дозу раздражения и досады в исполнении Крейна. Далее последует сомнительное удовольствие в размазывании лечебного крема по телу в его присутствии — он позаботится о том, чтобы она не пропустила ни дюйма обожженной кожи и с понедельника предстала перед клиентом в приличном виде. — Нет, скучать по ней я точно себя не заставлю, — слышится из гостиной голос Крейна. Китнисс невольно останавливается. — Она не настолько талантлива, чтобы я сожалел. Он с кем-то говорит по телефону. О ней?.. Второй раз за день она подслушивает чужой разговор, но сейчас хочется услышать больше, в отличие от первого. Крейн больше не хочет назначать ей выходные? Эта новость разорвет весь Капитолий и еще затронет окраины ближайших дистриктов. Ее может перебить только сообщение о беременности Энни Кресты. Нет, о таком даже думать нельзя. В груди что-то протестующе ноет. Не хочется напоминать самой себе, чем для нее обернется разрыв с Крейном, а январь все еще не до конца отпустил ее сознание. Как его переубедить? «Талант», о котором он говорит, от нее не приходится ждать никому, так что придется обходиться словами. В ораторстве она тоже не сильна. Куда ни посмотри, а все сходится на стрельбе из лука. Она не стреляла почти два года. Если попробует сейчас — Крейн будет долго смеяться. Ее хватит хотя бы на три балла по их распорядительской шкале? — Девочка милая, и на этом все, Цезарь. Балет вряд ли сильно проиграет, если она из примы перейдет обратно в солистки. При чем тут балет?.. Китнисс медленно заходит в гостиную, и Крейн как раз поворачивается в ее сторону. — Кстати, Китнисс вернулась с прогулки, — он включает громкую связь. — Моя девочка, я так рад за тебя! Четвертый прекрасен в это время года, поверь, я знаю, о чем говорю! — голос Цезаря вынуждает ее улыбнуться среди растерянности и первых догадок, почему был упомянут балет. — Привет, Цезарь! Я уже была на пляже и хочу искупаться в океане! — надо сделать вид, что ее здесь радует хоть что-то. — Ох, тебе придется нелегко — Сенека любит занудствовать насчет подобного купания. — Я еще и слова не сказал… — Будто я тебя не знаю. Ты же говорил, что это можно устроить с Финником. — Но можно и обойтись… — Вот, что еще от тебя ждать? Крейн устало вздыхает и отдает телефон Китнисс. — Поговорите с ним сами, а лучше скиньте, — он отходит к облицованному серым мрамором камину, в котором не зажжен огонь. Рядом на маленьком круглом столике лежат какие-то документы. — Какой же ты противный. Китнисс, дорогая, в получасе езды от вас находятся цветочные теплицы. Эстель Сильбер недавно сказал мне, что именно оттуда он брал вдохновение для своей нынешней коллекции. Там невообразимое разнообразие цветов, а их голубые гортензии просто невероятны! Сенека точно не поедет, так что на завтра попроси Финника сопровождать тебя. — Езжайте, только извольте вернуться к шести, в семь мы улетаем, — говорит Крейн, садясь в кресло у камина. — Иногда достаточно попросить, чтобы это исполнилось, — чуть тише говорит Цезарь. Китнисс чувствует внутри смесь из решимости и отвращения к себе. Это преследует ее с утра и, видимо, не отпустит, пока она не сделает шаг вперед, пусть и безуспешный. — Но, милая, меня зовет ассистент, через минуту запись для вечернего эфира. Встретимся на следующей неделе! — Пока, Цезарь, — Китнисс слабо улыбается. Она правда все усложняет? У Лори Бинегар все получилось сразу, не прошло и десяти минут. Ее Игры показали, что решительность может привести к победе. Осторожность ее выручала, но что теряет она сейчас? Хватит. Слишком много мыслей. Может, наивно думать, что Крейн сразу выложит ей важное о предстоящих Играх, но порой и два слова могут дать много, если услышать их в нужный момент. Китнисс с бьющимся сердцем приглаживает волосы, подходит к креслу напротив Крейна и садится. Что потом говорят капитолийки, ради привлечения его внимания? Что-то про моду? В ее исполнении будет звучать фальшиво. Про сплетни? То же самое. Встречи в клубе? Сразу нет. — Вы что-то хотели, Китнисс? — Крейн прерывает поток ее мыслей, заодно перелистывая страницу документа. — Я принесла ваш телефон, — как же глупо звучит. Она кладет телефон на один из листов, он стучит о стеклянную поверхность стола. — Благодарю. Что-то еще? — Я подумала… может… вы расскажете что-нибудь? Про ваши Игры. Крейн поднимает на нее взгляд. — Вот это новость. Мисс Эвердин начала задавать нужные вопросы. О каких Играх вам поведать? — Об… этих. О Семьдесят шестых, — она старается придать своему виду безразличие, но стук сердца, кажется, проходит через все тело. — Все считают, что вы рассказываете мне об арене. — Предлагаете мне пойти на поводу у общественных сплетен? — Нет. Другое. То есть… Что мне сделать? Чтобы вы рассказали? Крейн молчит с секунду, а затем усмехается. Что смешного? Он понял, как она планирует добиться того, что ей нужно? Или у него какие-то свои догадки, как у каждого, кто здесь способен увидеть двойное дно в любом сказанном слове? — Зависит от того, как далеко вы готовы зайти. Вы уже обозначили себе границы? — Что надо сделать? — настойчиво спрашивает Китнисс под ощущение боли в груди от бешеного пульса. — Обычно предлагают деньги, акции, поддержку в каком-либо деле, где не помешают дополнительные сторонники, или, скажем, ценные данные о предстоящем решении сверху. Издевается. В чем смысл? «Он садист, в этом и смысл, солнышко», — сказал бы Хеймитч. — Если я проведу с вами ночь? Тогда вы что-нибудь скажете? — эти слова для нее почти то же самое, что и сама ночь, но тонкие намеки никогда не были ее сильной стороной. — Китнисс, дорогая, в каком, должно быть, вы находитесь отчаянии, раз решились на такое, — Крейн фальшиво-сочувственно смотрит на нее, словно говоря: «Видишь, а ты не верила, что это когда-нибудь произойдет». — Для вашего Капитолия обычное предложение. — Не для вас. — Какая вам разница? — Мне — никакой. Но это всего лишь участники Игр. Они не стоят того, чтобы кто-то приносил ради них вынужденную жертву. Расслабьтесь. И вспомните, из какого они дистрикта, а святость для повседневности не подходит. К тому же, прошу заметить, никому не будет льстить подобное предложение, сделанное вынужденно. Китнисс со злости прикусывает губу. Самодовольный капитолийский… следующее слово достойно пьяного Хеймитча не в настроении. — Простите, что посмела оскорбить вас, — Китнисс и сама слышит, сколько язвительности она вкладывает в эти слова. — Не стоит, дорогая, — Крейн снова равнодушно возвращается к своим бумагам. — За прошедший год я успел достаточно привыкнуть к некоторым вашим интонациям, даже если они звучат так же ограниченно, как эта. Все? Это тупик? Такое не может быть. Она смогла обойти профи, которые нашли ее на арене, когда Пит все еще играл их союзников. Она должна суметь… суметь понять, что простой секс не является для Крейна приоритетом, когда речь заходит о его дорогих аренах. — Я почти готов поверить, что вы расстроены. Китнисс приподнимает взгляд. Для тех двоих, что сегодня в Двенадцатом пока еще занимаются своими привычными делами, «расстроены» звучит слишком мягко. — Если еще не передумали, приходите ко мне в одиннадцать вечера.

***

Китнисс в который раз открывает глаза, чтобы посмотреть на настенные часы напротив кровати. Все еще без десяти одиннадцать вечера. Она старается расслабиться, почувствовать под собой мягкость постели, но ничего не выходит. Сегодня она сама. Сама попросила. Как и эти… Она с силой сжимает веки. Все оправдано. И эти два года, и эта ночь. Ничего сложного, у них уже было то же самое два раза, и после жизнь продолжилась, как несколькими часами ранее. Внизу живота что-то приятно тянет, как в те ночи, только едва различимо. Китнисс запускает пальцы в волосы, стараясь собраться и сосредоточиться на редких ощущениях. Она представляет себя на месте одной из подруг Эффи. Тех самых, которые счастливо улыбаются, стоит кому-то влиятельному сказать нечто, похожее на комплимент. Несколько ничего не значащих реплик, немного улыбок, совсем чуть-чуть фальшивого возмущения и, наконец, намек на то, что вечером она свободна. Так могут только те, кому не приходилось гадать о своих возможностях дожить до первого потепления в марте. Без девяти одиннадцать. Китнисс раздраженно бьет ладонью по матрасу рядом с собой. Хватит ждать. На ней белая полупрозрачная ночнушка и кружевное белье — все заботливо заказано Эффи из последнего каталога. Домашние туфли с мехом? Может, сразу натянуть парик? Китнисс отбрасывает на спину прядь волос. Пора начинать. Она негромко стучит в дверь и приоткрывает ее. Ночнушка слишком просвечивает, надо было выбрать что-нибудь другое, так она еще сильнее чувствует беззащитность. — Так не терпится, Китнисс? — Крейн встречает ее словами, которые совсем не располагают к совместному вечеру. — Может быть, — говорит она вполголоса и заходит. Она старается дышать ровнее и глубже, а Крейн кивком указывает ей на кровать. — Попробуем что-нибудь новое? — спрашивает он, прячет зажигалку в пачку сигарет и кладет ее на прикроватный столик. — Что? — Китнисс растерянно разглаживает на себе складки ночнушки, лишь бы чем-то занять руки. — Ничего экстремального. Снимайте все, что нам помешает, и я подскажу, что делать дальше. Кружевное белье тут же небрежно отброшено в сторону окна. Крейн никогда больно не делал ей. Хотя бы в постели. Она поднимает ночнушку до талии, сгибает ноги в коленях. — Пошире, Китнисс. Так у нас ничего не получится, — он садится рядом с ней и легким жестом подталкивает ее левое колено, чтобы она развела их. Китнисс скрывает глубокий вздох и подчиняется. Он сказал, что не будет ничего особенного. Она умоляет себя успокоиться, ждет первого прикосновения, после которого должно пойти легче. Надо только перетерпеть самые первые минуты… — Помните, что я показывал вам прошлым летом? — Крейн берет ее правую руку и подносит к нежной коже. — Сможете повторить? Ступор на несколько секунд, вмиг краснеющие щеки. Не сможет. К такой откровенности она не готова. Ее и раньше заставляли делать это, но она надеялась, что Крейн… Какие у нее могут быть надежды насчет него? — Я… я не умею, — слабая, ничего не значащая отговорка. Почему она не прыгнула с Рога изобилия к переродкам вслед за Катоном?! — Особых умений не требуется. Немного нажать вот здесь, — он нажимает на ее средний палец, накрывающий клитор, — и далее вверх и вниз. Она уже мокрая. И Крейн, скорее всего, успел заметить это. Что злит ее больше? Ненавидеть приходится только саму себя. Сегодня ее никто не заставлял. Палец неспешно скользит по чувствительной точке, на мысли остается все меньше сил. Когда он скажет ей остановиться? Не важно. Она невольно сжимает губы, неровное дыхание почти переходит в тихий стон. Китнисс сдерживает его тем, что осталось от сознания. Ей хочется закрыть глаза не от возрастающего удовольствия, постепенно наполняющего ее, а от желания спрятаться от того, куда она сама себя завела. Ноги подрагивают, как только она сильнее задевает клитор, и случайный резкий вдох еще сильнее смущает ее. Проходит одна бесконечна минута, затем вторая. Она немного расслабляется, пока внизу постепенно разливается жар, и не замечает, что постель рядом с ней прогнулась. Китнисс открывает глаза от неожиданности только тогда, когда Крейн резко убирает ее руку, прижимает к подушке рядом с ее головой. А потом вскрикивает от внезапной боли. Она с силой зажмуривается, задерживает дыхание, но Крейн не дает ей привыкнуть, как в прошлый раз. Он проходит дальше, до конца, потом выходит наполовину и снова заходит во всю длину. Хочется свести ноги обратно, по вискам текут слезы, но не от боли, а от досады и собственной глупости. — Значит, хотите узнать что-нибудь об арене? — негромко спрашивает Крейн над ее ухом. — Прямо сейчас?.. — Китнисс едва произносит это, напряжение будто сковало все ее тело. — То есть, не хотите? — он в очередной раз подается вперед. Китнисс молча мотает головой и опять вскрикивает и морщится, пусть среди боли начали проявляться едва заметные всполохи чего-то иного. Она старается подстроиться под движения Крейна и не замечает, что уже расслабилась и невольно помогает ему зайти еще глубже. Ее губы давно сухие от тяжелого дыхания, под кожей расплывается что-то удивительное и сладкое. Она не знает, как назвать это, и тут же слышит свой стон. Пусть он не останавливается, как в тот раз. Пусть продолжает, даже если не оставит ее всю ночь. — Есть еще пожелания? — спрашивает Крейн. — Сильнее, — Китнисс отвечает едва слышно и еще шире разводит ноги. Они ускоряют темп, она выгибается ему навстречу, ее мысли окончательно путаются, но отчетливее заметна та, которая говорит, что, если даже Крейн ничего не расскажет ей утром, она не сможет пожалеть о том, что было ночью. Она не успевает напугать, тот самый пик уже подступает, Китнисс сильнее подается навстречу Крейну, но он останавливается. — Снимите это и станьте на колени, — он отстраняется от нее, а в голове на мгновение рассеивается туман. Китнисс неловко стягивает с себя ночнушку и отбрасывает ее куда-то в сторону. Затем встает на колени, Крейн поворачивает ее спиной к себе и плавно входит, только теперь без разрывающей боли. Китнисс успевает схватиться за высокое велюровое изголовье кровати. Ощущения совсем другие, совсем новые, она откидывает голову назад, касается затылком плеча Крейна. Как же легко отвлечь ее от чего-то по-настоящему важного, просто имея опыт убеждать в чем-то с помощью постели… — Показать, как сделать еще лучше? — Крейн мягко целует ее шею, выдыхает эти слова на кожу, и по всему телу пробегает слабый разряд. — Да, — она сначала кивает, перед тем, как ответить. Крейн снова берет ее руку и накрывает ею клитор. — Делайте все, как в начале. Кажется, что это похоже на фейерверк, который обжигает ее изнутри. Крейн прижимает ее спиной к себе и ускоряет темп. Он удерживает ее от падения на подушки, а она с силой сжимает изголовье кровати. Воздуха перестает хватать, ее стоны смешиваются с криками и с секундным желанием вырваться, чтобы не потерять сознание. Крейн с силой сжимает ее бедра, в ее глазах темнеет, на громком стоне рука срывается с изголовья на подушку, дрожь пронизывает все тело. Крейн рывками входит в нее, где-то, как сквозь вату, она слышит хлопки их тел друг об друга. А потом напряжение начинает отпускать. Китнисс падает на кровать и не очень успешно усталым взмахом руки убирает с лица часть разлохмаченных волос. Приятная усталость не дает ей даже привстать, ночной сладковато-соленый бриз из окна обдувает разгоряченное тело. Она приоткрывает глаза, хоть и это дается ей с некоторым трудом. Наверное, их слышали миротворцы на посту охраны. Смущаться уже поздно. — Должен признать, в этот раз вы были весьма на уровне, — говорит Крейн и ложится рядом с ней. Она не хочет ничего отвечать. Только заставляет себя потянуться за одеялом — бриз из окна становится прохладным. — Сегодня ночуете здесь? — А что с ареной? — ее голос немного хриплый после криков. — Я подумаю, дорогая.