Арены Архитектора

— По-моему, все идет достаточно спокойно, — Эгерия берет Сенеку под руку в тот самый момент, когда они в мраке и вспыхивающих лучах прожекторов начинают пробираться сквозь расслабленную толпу. Только начало недели, но убийство Гернара тянет его в место, где будет шумно, подальше от тишины дома, где спокойствие не позволит разгуляться ненужным мыслям. — Меня до сих пор трясет, — Сенека берет бокал с подноса безгласой и чуть не проливает коктейль на какую-то модель в пышной юбке из-за не в меру веселого Лаберия Брина в темном костюме с перламутровым отблеском. — От чего это тебя трясет, дорогой? — Лаберий немного пьян и держится за его запястье. Эгерия недовольно сжимает губы. Но это она выбрала место для такого разговора. — От парика Агриппины Майлз, — наугад отвечает Сенека, с трудом вспоминая что-то из сплетен Цезаря. — Она опять вернулась к ним? — Лаберий презрительно морщится. — Пойду поздороваюсь с ней. Или посмеюсь. Госпожа министр, восхищен! — он, мягко приложив руку к груди, кивает Эгерии и исчезает где-то в толпе. Сейчас бы ему так же искать Агриппину с целью словесно поиздеваться над ее вкусом, а не думать о последствиях… — Я уверяю вас, камеры не зафиксировали ничего подозрительного в районе его дома. — Тоже будете обвинять меня в паранойе, госпожа министр? — Нисколько. Надейтесь на лучшее, — она понижает голос, хоть здесь в этом нет необходимости, и склоняется к Сенеке поближе. — Президент в настоящее время сосредоточен на другом, ни у кого из нас нет причин для паники. — Надежда — это не стратегия, — Сенека чувствует, как она на эти слова сжимает его локоть. — У нас не было выбора. Он… крайне редко упоминает его. — Но вы же не знаете, что у него в мыслях? — Сенека останавливается и смотрит на нее, будто пытается найти хоть какое-то оправдание своим страхам. Яркие оранжевые, розовые и синие цвета из прожекторов поочередно освещают их в окружении беззаботно напивающейся и танцующей толпе. Проклятый Гернар. Неужели нельзя было задохнуться самостоятельно и без лишнего шума?! — Нет. Пусть все случилось в спешке, но в этот раз никто не станет утверждать, что он был настолько ценен, чтобы что-то предпринимать. Мистер Крейн. Это несчастный случай во время государственного праздника. Вы знаете внутреннюю статистику, подобное учащается именно в такие дни. — Госпожа министр, вот вы пытаетесь убедить меня в спокойствии. А сами верите в свои слова? Он и сам видит, что нет. — Мы ничего не упустили. — Это был вопрос? Эгерия посылает ему рассерженный и одновременно опасливый взгляд. Упустили. Самое страшное то, что они узнают об этом не самостоятельно, а с чьей-то подачи. Когда уже не будет времени что-либо предпринимать. — Сегодня мне хотелось бы почтить память одного из достойных граждан Панема, дамы и господа, — негромко говорит президент и поднимает бокал с красным вином. За ним это делают все присутствующие. Сенека с опасением выпивает все до конца, как и другие. Такой риск из-за такого недоумка… Экстренные совещания ничего положительного не знаменуют, и Сенека вынужден настроить себя на то, что придется пережить немало неприятных и напряженных моментов за следующие полчаса. Или час. Или другое неопределенное время. Министры неподвижно стоят вокруг круглого стола во время минуты молчания по престарелому сплетнику, у которого мозги последние двадцать лет могли переварить только тему секса и шансы выслужиться перед президентом через чью-то подставу. Президент кивает, ставит бокал на стол и садится. Он все еще слаб, но, к счастью, Сенека не ближайший к нему. Эгерия делает шаг в сторону президента, чтобы помочь ему, но он устало отмахивается. — Итак, потеря несоизмеримо огромна. Настолько уважаемая семья — и такая оплошность в системе жизнеобеспечения. Президент делает небольшую паузу. Неужели этот любитель тех, кто помоложе, так высоко ценился им? Если так, то они верно поспешили с пожаром. Но и последствия… — Однако многие из нас не в состоянии оценить долгосрочное служение государству. Оттого мы и наблюдаем подобные новости. Сенека замирает и чувствует, что самое сложное сейчас — это повернуть голову налево, в сторону президента. Догадался. Или кто-то сдал? Эгерия все-таки просчиталась? Это не новость, но легче не становится. — Экспертиза продемонстрировала намеренное отключение системы и выведение ее из строя. Поэтому я собрал вас сегодня, чтобы некоторое время посвятить этим мыслям. Тошнота постепенно поднимается наверх, становится сложнее дышать. Сенека убеждает себя, что это от волнения, и переводит взгляд на резную лакированную столешницу. Их будут убивать одновременно? Или сейчас его очередь, а Эгерию он оставил на потом? Может быть, прав был Цезарь насчет того, что он поспешил, поддавшись своей амбициозности? Действительно, почему бы ему было не подождать до сорока лет? Он бы не стал Главным распорядителем, создавшим Третью бойню, но путь к цели был бы стабильнее. — Как я могу догадаться, ни у кого из вас нет возможного варианта развития событий, которые произошли двадцать пятого числа, — в интонации этих слов слышится насмешка. — Понимаю, мало кто способен представить, какой может быть цель у того, кто не видит очевидного. Тем не менее, крайне недальновидно приносить в жертву своей выгоде кого-то из моего ближайшего окружения. Сенека чувствует, как ему становится хуже, но старается ничем это не выдать. Лучше держаться до последнего. Правда, неизвестно, что это за яд. Было бы солиднее не падать на пол в припадке, но как повезет. Так бездарно, почти в стиле идиота Гислена, перечеркнуть путь стольких поколений к самой вершине и в конце все испортить. Его имя перестанут упоминать из-за страха оказаться под подозрением и забудут так же, как Хевенсби. Фамилию вычеркнут из истории, а его дядя, судья Андерсон, наконец, доберется до состояния, накопленного за два столетия, и раздаст его своим любовницам, если к тому времени не проиграет в казино или в неудачных инвестициях. Он многое не учел, когда рассчитывал на свое влияние, деньги и смелые идеи. Все оказалось напрасным и закончится неожиданно. Так часто и случается. Можно презирать себя за отсутствие тотальной предусмотрительности, но смысла теперь нет. По крайней мере, обо всем этом уже не узнают родители. Неожиданная мысль проносится в голове посреди тишины парадного зала. Когда обо всем узнает Эвердин? Он не успел похвалить ее за то, что она время от времени старалась не быть раздражающей. Он много не успел из того, что планировал. Это все меркнет перед тем, что почти трехсотлетняя фамилия исчезнет прямо здесь. — Просчеты можно оправдать, но намеренные ошибки не прощаются, — негромкий голос президента прерывается тихим кашлем. Напряжение достигает предела, Сенека беззвучно вздыхает в попытке успокоить себя. И с удивлением обнаруживает, что кашель издает не он. Звук повторяется, теперь гораздо громче. Он не решается посмотреть на Эгерию, но, как и другие, поворачивается на того, кто кашляет, орошая лакированную столешницу каплями крови. Порцион Уимсвик хватается рукой за горло, потом пытается прижать ее ко рту, чтобы остановить потоки крови. Сидящие по обе стороны от него невольно отстраняются, хоть между ними не меньше трех футов. Сенека, как и все, безотрывно смотрит на Уимсвика, дрожащего в судорогах, и преодолевает желание обернуться на президента. Уимсвик, скорее всего, его не волнует. Будет страшным увидеть посланный предупреждающий взгляд и лишним движением выдать что-то, что президенту знать не следует. Уимсвик хрипит и трясется, падает на пол и спустя полминуты затихает. Рядом с ним на паркетном орнаменте остаются свежие разводы крови с его испачканных пальцев. Будет ли следующий? Президент медленно встает и молча направляется к выходу из зала. Все встают вслед за ним, а Сенеке хочется рухнуть обратно в кресло. Он проходит мимо бывшего министра, не имея ни малейшего желания говорить с кем бы то ни было. В напряженной тишине слышатся тихие взволнованные голоса, но большинство предпочитает молчать, как и он. Сенека решает не начинать разговор с Эгерией, сил на это нет. Как и на обратную поездку в Распорядительский центр, куда он сначала собирался вернуться. Нет, все завтра.

***

— Не волнуйся, там должно быть интересно, — Китнисс успокаивающе сжимает руку Прим, и автомобиль поворачивает направо, на широкую дорогу. — Мы только походим по коридорам. — Без камер? — взволнованным голосом спрашивает Прим. Она уже спрашивала сегодня об этом несколько раз. Китнисс до последнего надеется, что Крейн не решил подшутить над ними, и камер во время их экскурсии по Академии действительно не будет. — Без камер. Тебе интересна медицина, а в Академии об этом расскажут гораздо больше, чем в дистрикте, — Китнисс и сама волнуется. Не о том, как все пройдет, а о том, что ее опасения, скорее всего, оправдаются. Прим не место среди капитолийских ровесников, особенно из богатых и влиятельных семей. Как ее поддержать, если что-то случится? Постоянно надеяться на Крейна не получится — школьные разборки для него ничтожны, они снова останутся со своими проблемами одни. — Мы скоро приедем? — Прим смотрит в окно, но кроме ярких прохожих и витрин со странными декорациями рядом с манекенами ничего нет. — Эффи говорила, что от нашего дома ехать не больше семи минут. — Может быть, можно было… — Прим замолкает на полуслове после поворота налево. Большое длинное светло-серое здание с колоннами из красного мрамора и ступенями возвышается над тщательно подстриженной лужайкой с фонтаном и дорожками. Над входом даже издали виден золотой герб Панема. Их старая школа в Двенадцатом не идет ни в какое сравнение с тем, которое, скорее, похоже на здание суда или музей. Прим замирает и старательно делает вид, что не волнуется. Китнисс хочется увести ее отсюда, но наверху широкой лестницы уже стоит человек, возможно, преподаватель, и юноша в строгом фиолетовом костюме, похожий на ровесника Прим. Машина останавливается, приходится подтолкнуть саму себя, чтобы выйти и беспомощно смотреть на то, как Прим поднимается по ступеням рядом, не имея права оградить себя от этих людей. Когда-нибудь эта экскурсия закончится, но начнется что-то гораздо сложнее, из чего, кажется, никакого выхода нет. — Мисс Эвердин, счастливы приветствовать вас с вашей сестрой в дверях Капитолийской Академии, — важный человек в дорогом костюме важно кивает ей, игнорируя Прим. — Я первый проректор Грацил Илинсер. Позвольте представить Авлиана Викерса, одного из наших самых лучших студентов и будущего одноклассника Примроуз. Он проведет для вас небольшую экскурсию. Не похоже, что проректор жаждет составить им компанию. У него такой вид, будто он видит перед собой что-то малоприятное и досадное. Сколько же трудов для него стоило признать, что здесь будет учиться кто-то из дистрикта. Авлиан, бледный и с волнистыми каштановыми волосами, сдержанно кивает с невозмутимым видом, как будто пародируя Крейна. — Приятно познакомиться, — начинает он, но проректор тут же прерывает его. — Не сочтите за грубость, но присоединиться к вам не могу — меня ждут дела. Уверен, этот час не оставит вас равнодушными, — он отворачивается с таким видом, словно отбросил от себя нечто, что может вызвать сдержанную брезгливость. — Прошу вас, пройдемте, — Авлиан не обращает на это внимание, он указывает на входные двустворчатые двери. Поразительно, что больше их никто не встречает. Каждый шаг Китнисс — сенсация, упустить которую — все равно что пойти на преступление против самых свежих новостей. Они входят в большой просторный холл с нависающей тишиной и отдельными едва уловимыми голосами тех немногих, кто сейчас здесь находится. Скорее всего, сейчас идет урок, и все в классах. Огромная длинная люстра свисает недалеко от лестницы, ведущей на второй этаж, и переливается в тех слабых лучах солнца, которые достают до нее. Ее верхушка отсюда не видна и, наверное, уходит вверх на многие футы. Внезапная вспышка вмиг разочаровывает и пугает. Китнисс смотрит налево, где рядом с колонной из красного мрамора их встречает фотограф в самом обычном капитолийском образе. — Не обращайте на меня внимания, — манерно говорит он. — Я сделаю несколько снимков для выпуска новостей. Ведите себя естественно, — он улыбается Прим, пока Китнисс думает, что от такого странно слышать что-то о естественности. — Как вы, наверное, знаете, — Авлиан поворачивается к ним, будто не заметив фотографа, — Академия была основана в десятом году со дня основания Панема первым президентом Сципионом Римменхеймом, — Китнисс этого не знает. — Им и его окружением была разработана программа обучения, которой почти без изменений следуют и сейчас. Китнисс смотрит на растерянную Прим. Вокруг настолько торжественно, что до сих пор не верится в то, что это все предназначено для студентов, а не для президентских приемов. Прим просто потеряется здесь среди тех, кто привык к такому с рождения. — Эти фрески показывают историю основания Академии и самые важные моменты в ее истории, — Авлиан показывает на большие картины, нарисованные прямо на длинной стене. Они все в одном стиле, и особое внимание уделено Темным дням и восстановлению после них. — Занятия проходили до последнего, пока в южную часть здания не попала бомба, сброшенная восставшими варварами из дистриктов. Академия — одно из первых зданий, которые решил восстановить президент Файдингер. Сейчас мы дойдем до его бюста, поставленного в честь… — Они… мы не варвары, — негромко, но четко говорит Прим. Авлиан замирает, а Китнисс сжимает ее плечо, хоть и сама едва сдержалась. — Кто же, по-вашему, станет бомбить здание, в котором находятся школьники? — спрашивает он со взрослой интонацией, как будто ему не четырнадцать, а тридцать. — Вы оправдываете их? — Нет, но… — Продолжим экскурсию, — Авилан жестко обрывает еще не начавшийся спор. Он отворачивается от них и идет дальше, в направлении памятника президенту Файдингеру. — Бюст поставлен в честь окончания реконструкции. Здесь все было восстановлено в изначальном виде, достроены корпуса с бассейном и спортзалом. В этой части холла представлены бюсты всех ректоров за всю историю Академии. Первый ректор, Тацит Тиффэн, участвовал в разработке программы образования и настаивал, что ради спокойствия в Панеме дистрикты не должны получать тот же уровень образования, что в Капитолии. Все согласились с ним по причине начала возмущения некоторых дистриктов главенством Капитолия над ними. Чтобы предотвратить дальнейшие разногласия, это решение было принято на первом же голосовании. Китнисс чувствует напряжение Прим. То, что Капитолий запрещает дистриктам иметь жизненно важные знания, известно всем. Но слышать оправдание этому и представлять, как два с половиной века назад решались их судьбы, гораздо тяжелее. Авлиан подводит их к одному из широких окон, кажется, только для того, чтобы еще усилить и без того огромную разницу между Академией и их школой в дистрикте. — Кстати, уже многие поколения выпускников отмечают выпускной в саду Академии. Это началось после восьми лет ее работы. Каждый год президент Сноу направляет послание со словами поддержки и напутствия, а выпускники клянутся быть верными гражданами Капитолия. Китнисс почти передергивает от сцены, которую она четко представляет в воображении. Прим придется стоять в их рядах. И клясться в верности Сноу. Не из-за этого он придумал отправить ее в место, где прививают самые нужные мысли и мировоззрение? «Думаю, будет смешно, когда сестра Китнисс Эвердин начнет убеждаться в правоте идей Капитолия. Жаль, меня не будет рядом в этот момент. Хотя… Сенека, что вы скажете, если мы пригласим их во дворец в ближайший праздник?» — «Отличная идея, сэр. Я это устрою». От участия Крейна в этом накатывает еще больше отчаяния. — Пройдемте на второй этаж, там кабинеты и учебное управление. Китнисс с неохотой возвращается из неприятных мыслей в еще более неприятную реальность. Широкая лестница, и опять вокруг мрамор. Все, кто ходил по ней, сейчас приглашают ее к себе на ночь. Отдать им Прим — все равно что оставить ее на арене. Страшно представить. Невозможно. И так изо дня в день. Выйдет ли она отсюда, когда вокруг нее будут такие, как Авлиан? Приступ паники заставляет ее замедлить шаг и чуть не упасть на ступени, когда перед глазами все на секунду плывет. Авлиан идет впереди них и не замечает этого, Прим обеспокоенно смотрит на нее. Может, это последствия от пожара? Китнисс с усилием выпрямляется и молча качает головой, чтобы Прим ничего не успела сказать. Они поднимаются на второй этаж, отсюда все маленькие хрусталики огромной люстры можно рассмотреть лучше, а напротив широкой лестницы сразу видна большая фотография Тиберия Гернара, установленная в знак траура по одному из знаменитых выпускников Академии. Если верить торжественности, с которой с ним расстаются, то это был один из самых благородных и уважаемых граждан, из тех, кто ни в коем случае не опустится до пьянок и изнасилований. — В той стороне этажа учебное управление, туда студенты могут обратиться в случае проблем в обучении или со своими одноклассниками, — говорит Авлиан. — В противоположной стороне начинаются учебные кабинеты, они же занимают весь третий этаж. Немного расскажу о программе, которая будет проводиться со следующего года. Дисциплины останутся теми же, из новых появятся химия и политология. Но на данный момент их одиннадцать: алгебра, геометрия, государственный язык, введение в высшую биологию, физика, история Панема, словесность, химия, литература, физкультура и введение в основы искусства. Впоследствии к старшим классам мы начнем изучать генетику и биохимию. — Сколько у вас уроков каждый день? — осторожно спрашивает Прим. Энтузиазма в ней не прибавилось после перечисления дисциплин. Здесь мама ей точно не поможет, как когда-то время от времени помогала Китнисс в начальной школе. Оставит ли Крейн Прим репетиторов и на время учебы? — В основном шесть, но мы можем провести в Академии почти весь день. Могут быть мероприятия, на которых обязательно присутствие студентов, внеклассные лекции или экскурсии. У каждого студента есть свой рейтинг и по каждому в конце каждого семестра составляется заключение педагогического состава. — Рейтинг? — еще тише спрашивает Прим. В школах Двенадцатого дистрикта такого контроля над образованием не было, Китнисс часто прогуливала уроки, предпочитая охоту. Сложно представить, что делают здесь с такими, как она. — Да, рейтинг успеваемости, посещаемости и благонадежности. Если нашего куратора по соответствию не будет что-то из этого устраивать, он проведет собеседование со студентом. — И много собеседований из-за неблагонадежности? — Китнисс берет себя в руки перед тем, как задать этот вопрос. Их с Прим происхождение уже будет намекать на частый вызов к куратору. Из трех значений она может гарантировать только посещаемость. — Это исключительный случай. Не помню, чтобы во время моего обучения было такое, — в его тоне чувствуется презрение и недоумение, наверное, от того, что можно представить кандидатов в предатели в стенах Академии. — О, наш преподаватель по истории Панема, мистер Келсод, — Авлиан поворачивается к шедшему в их сторону стройному мужчине лет сорока, одетом в элегантный и почти строгий костюм, если бы не узорчатый галстук и такие же узорчатые отвороты рукавов. — Так вот наша будущая студентка, — мистер Келсод кивает Прим и проходится мимолетным взглядом по Китнисс. — И столичная знаменитость, конечно же. Приветствую, дамы. Неискренняя и учтивая улыбка, похожая на ту, что Китнисс часто видит у Крейна, не добавляет слабых надежд на то, что Прим будет здесь комфортно. — Приятно познакомиться с вами, сэр, — говорит Прим, и Келсод чуть приподнимает брови. — И мне приятно, мисс Эвердин. И очень интересно. Подумать только, какой взлет… Такого у нас еще не было. Уверен, вы быстро освоитесь, если уделите внимание учебе — образованию дистриктов я не доверяю. Авлиан улыбается улыбкой, больше похожей на ухмылку. Люди, выступающие против доступа дистриктов к части чего-то отдаленного, что имеют они, смеются над этими лишениями. Можно смеяться до упада, но в груди появляется знакомый холод. — Мистер Викерс, по-моему, будет неплохо проводить мисс Эвердин в кабинет, где сейчас занимаются ее будущие одноклассники, — Келсод делает краткий неспешный взмах рукой в сторону коридора. — С удовольствием, сэр, — кивает Авлиан. Китнисс хочется удержать Прим за руку, но приходится идти рядом с ней по тихому коридору, словно к какому-то торжеству то здесь, то там украшенному флагами Панема. Она мысленно возвращается во дворец Сноу, где на каждом шагу то розовый, то серый мрамор. И больше всего белого, конечно. Академия очень похожа на то, что Сноу решил отойти от традиционного белого и построил себе еще один дворец для разнообразия. Они проходят дальше по длинному коридору, между дверей кабинетов справа от них расположены большие фотографии мужчин и женщин с золотыми табличками внизу каждой фотографии. Преподаватели прошлых лет и известные выпускники. Будет ли здесь когда-нибудь висеть изображение мистера Келсода? — Сейчас идет урок словесности. Одна из важных дисциплин для нашего общества, как говорил на первом уроке преподаватель мистер Барроу, — Авлиан кратко стучит в двойную светлую дверь и открывает ее после позволения войти. — А! Класс, у нас гости, — такой же стройный и такой же элегантный, как Келсод, мужчина примерно его же возраста и со следами пластических операций делает к ним пару шагов. — Проходите. Вижу, экскурсия в самом разгаре? — Да, мистер Барроу. Я вношу свою скромную причастность в зачисление Примроуз Эвердин в Академию. Китнисс удается не закатить глаза на высокопарное выражение. Невозможно представить Прим, произносящей примерно то же самое. Их здесь примерно восемнадцать — двадцать человек. Секундного взгляда хватает, чтобы заметить у кого-то равнодушие, у других — любопытство, у третьих — презрение, пусть и тщательно скрываемое. Они такие же, как и их родители, хотя им всего по четырнадцать лет. Жутко от того, что такие же взгляды она видит и у тех, кто с нетерпением снимает с нее платье. Кто-то из этих студентов наверняка года через два решит купить ее на несколько часов, еще не успев закончить здесь обучение. А на следующий день со смехом в окружении друзей на перемене поведает все подробности Прим. Ей не дадут отчислиться, Сноу будет добиваться продления издевательств. — Ну, мисс Эвердин, у вас в дистрикте преподавали словесность? — непонятно, шутит ли Барроу или действительно не знает, что в дистриктах никому и до слов таких нет дела. — Нет, сэр, — отвечает Прим. Заметно, как в классе несколько человек переглядываются, кто-то что-то шепчет самому ближайшему соседу. Авлиан уже сказал, кто они для них. Заботятся о выживании и не думают о красоте только дикари и варвары. — Нет? — Барроу выглядит почти изумленным. — Что же помогало вам в Двенадцатом лучше понимать искусство, украшать речь и развиваться? Все ждут от нее ответа, а желание утащить отсюда Прим и больше никогда не переступать мраморный порог Академии за миллион дивисов достигает предельной высоты. — У нас были уроки музыки, — на эти слова Прим Барроу понимающе кивает, а в классе раздается пара тихих смешков. Хочется пустить стрелу в их сторону. Правда, после одного такого случая они с Прим здесь и оказались. — Музыка — это прекрасно! И что же вы пели? Полагаю, помимо гимна, было что-то еще? — «Песнь долины», сэр. А еще «На утренней заре», «Мы поднимаемся к свету»… — Хм… Никогда о таких не слышал, — прерывает ее Барроу. — Не ошибусь, если скажу, что желаемого разнообразия добиться было весьма сложно и приходилось обходиться чем-то примитивным? — Нам нравились эти песни, они помогают рабочим проработать до конца смены и дают немного надежды в тяжелые дни. В классе наступает тишина. Слишком откровенно и наивно для тех, для кого эти слова — пустой звук. Не стоит пытаться достучаться до них, то, что бесценно в дистриктах вызывает насмешку в столице. И если бы было можно оградить от них всех Прим… Тишина в классе вновь заменяется перешептыванием. Вряд ли это от сочувствия. — Что ж, неинтеллектуальный труд часто может вызывать некоторые огорчения, — Барроу, кажется, пытается показать сочувствие, но получается у него так же искренне, как у Китнисс — радость от визита в ночной клуб. Эта мысль пролетает в сознании за полсекунды, и Китнисс делает лишь один шаг вперед, заранее чувствуя, как горит ладонь от пощечины. Жалкий остаток разума заставляет ее только схватить Прим за руку выше локтя и выволочь ее из кабинета, так и не заметив недоуменный взгляд Барроу. Прим здесь больше не останется. — Мисс Эвердин, что случилось? Вы даже не попрощались, — Авлиан выходит за ними в тихий коридор почти сразу же. — Разве вам на говорили… — Слышишь, павлин, научись, для начала, придумывать фразы собственным мозгом, — Китнисс изо всех сил толкает его спиной об стену и прижимает к ней, резко нажав предплечьем на его горло, — а не повторять за недоумком из кабинета! — Что вы делаете? Я позову охрану! — его крик кажется таким противоестественным в этих стенах, что это даже приносит странное удовлетворение. Он точно помнит, что она убила трех трибутов на Играх, поэтому в любой драке они не соперники. Даже если у нее не было охоты уже почти два года, она наверняка еще на что-то способна. — Китнисс, не надо! — Прим тянет ее за руку, и желание защитить ее только стремится все выше. Толпа самодовольных обученных правильным словам и манерам идиотов будет изо дня в день неодобрительно качать пустыми головами! Отчаянно хочется заткнуть хотя бы одного из них. Должен быть способ избежать этот «престиж», и Крейн обязан знать его. Почему не обычная школа? Почему не наказывать только ее одну, при чем здесь Прим?! — Ты болтаешься здесь среди кретинов и даже не понимаешь этого, — говорит вполголоса Китнисс. Напрасно, но желание на полминуты сбить самодовольство с представителя громкой фамилии и увидеть страх и растерянность в его глазах иногда пересиливает все остальное. Вместо лица Авлиана появляется задыхающийся Гернар, за ним — перепуганный Пит в те первые минуты после своего признания на интервью. Китнисс моргает, чтобы отвести наваждение. Рука слабеет, Китнисс неохотно отступает, в уши как сквозь вату прорывается звонок с урока. Она запоздало вспоминает, что здесь повсюду могут быть установлены скрытые камеры, и ее короткая слабость может иметь последствия. Светлый коридор быстро начинает заполняться студентами в фиолетовой униформе, на фоне которой они с Прим слишком выделяются. На нее многие ожидаемо обращают внимание. Тут же подбегают две восторженные девочки лет одиннадцати и просят дать им автограф в блокноты с символикой Голодных игр. Злость сменяется бессилием. Если все уже решено самим Сноу, что может сделать Крейн? Авлиан поправляет на себе пиджак и потирает затылок — кажется, она немного приложила его головой об стену. Китнисс расписывается в блокнотах девочек. Она чувствует вину только перед Прим. Не будет удивительным, если в ближайшие дни ей придется ехать к отцу Авлиана и отрабатывать то, что она позволила себе рядом с кабинетом словесности. У Крейна не найдется аргументов, чтобы защитить ее. К ним сквозь толпу пробираются трое парней, которые были на уроке. — Мы будем на репетиции в актовом зале с двух часов, — говорит один из них, двое других окидывают Прим секундными равнодушными взглядами. — Я подойду, — с кивком отвечает Авлиан. Можно записать в его плюсы то, что он не устроил публичную истерику. Китнисс сжимает руку Прим, как будто боясь, что толпа унесет ее с собой. И так действительно будет уже в начале сентября.

***

Два месяца — не тот срок, который может воодушевить. Не в этот раз и не с Играми, которые начнутся уже меньше, чем через два месяца. Сенека закрывает папку и отбрасывает ее на стол к остальным. Отравление Уимсвика на несколько дней выбило из него все желание ввязываться в следующие приключения с наведением порядка в рядах сомнительных доброжелателей. Задыхающийся Уимсвик, перепачканный в собственной крови, все время стоит перед глазами, даже на рабочем совещании. Это бесит, но больше — пугает, а иногда доводит до ужаса и отчаяния. Президент потерял хватку и дальновидность? Он все знает и хочет уверить всех в том, что искренне ошибся? Или Эгерия смогла убедить его в виновности Уимсвика? Или… Сенека глубоко вздыхает. Все равно никто ответить на этот вопрос не в состоянии. Он выпивает сразу две таблетки от головной боли и медленно спускается по лестнице на первый этаж, отстраненно просматривая сообщения. «Сегодня буду в «Кристалле», ты приедешь?» — Лаберий. «Цецилия начала готовить спальню своему дурачку в наших апартаментах! Это невыносимо!» — Корнелий. «Дорогой, я не пойду на церемонию прощания с Уимсвиком, траур мне не идет. Сожалею, что тебе придется. Целую» — Адриана. С ней надо что-то решать. «Не знаю, какой оттенок волос выбрать под вживленные над бровями бриллианты. Устроить голосование?» — Тарквиний. «Сегодня у тебя твоя любимица, как насчет встретиться завтра вечером? Скрасим понедельник» — Цецилия. «Завтра на фондовом рынке обещают обвал из-за спора наследников Гернара. Ты будешь продавать?» — Сабин Крид. Еще несколько сообщений, среди которых не находится сообщений от Эгерии. Кажется, это можно посчитать за положительный признак. Сенека почти падает в кресло и зачем-то включает телевизор. На экране тут же появляется Галерий Старли с нежно-фиолетовыми волосами и в ярко-желтом пиджаке. — … По вчерашним образам гостей этого долгожданного мероприятия! Такой наш план на ближайшие сорок минут, друзья! И поможет мне в этом Филон Эбегард, наш умопомрачительный стилист! — Всем привет, дорогие друзья! Не хочу откладывать наш дискуссионный процесс, поэтому давайте сразу перейдем к вчерашним видео, я в нетерпении, как и вы! Сенека старается убрать из своих мыслей Уимсвика уже в который раз, но даже Агриппина Майлз с очередным шедевром на голове не может спугнуть его. — Великие Основатели! Кто делал ей макияж? — Наверное, ее десятилетняя дочь. Надо уметь прятать последствия пластических операций, а лучше отказаться от выходов на какой-то период! — Чтобы никого не пугать! Ха-ха! Эвердин плюхается на диван, беззвучно подойдя к нему. У нее убитый вид, кое-как завязанный длинный серо-голубой шелковый халат и мрачный взгляд на экран с двумя недоумками. Как редко они бывают солидарны друг с другом. Ни в пятницу, ни в субботу она не выходила из своей спальни, признаться, за мыслями о возможном ближайшем будущем он даже не заметил этого. — Что за трагедия у вас на этот раз, Китнисс? — нехотя спрашивает Сенека и делает тише болтовню двух «специалистов по стилю». — Мы с Прим в четверг ездили на экскурсию в Академию, — она обнимает колени и как будто сжимается. В четверг как раз был отравлен Уимсвик. Сенека в который раз приказывает себе отвлечься. — И как, Лузиан Келсод еще работает? — Работает. — … И обратите внимание на Планциану Нолис, по-моему, ей давно пора сделать подтяжку шеи! Такое вряд ли можно компенсировать моднейшим образом от Эстель Сильбера, они просто не сочетаются! — выкрикивает Старли. — Да, дряблую шею лучше прятать, когда у тебя все деньги потрачены на новое платье и не хватает на операцию! Общество замечает все! — Эбегард раздражающе мелькает ярко-красным листом, на котором большим белым шрифтом в две строки выведено «Модный ужас». — Можно как-нибудь сделать, чтобы Прим не поступила туда? — спрашивает Эвердин с вымученной интонацией. Начинается… Кажется, что ее тошнит то ли от того, что на экране, то ли от планов на ее сестру. — Чем Академия успела не угодить вам? — Сенека открывает на телефоне биржевые прогнозы, вспомнив о них после сообщения Сабина Крида. — Это место не для нее. Все смотрели на нее, как на экспонат из дикого Двенадцатого дистрикта. Она не сможет там учиться, среди павлинов с громкими фамилиями. — Это желание президента, поэтому не обсуждается. Что вы мне предлагаете? — У вас всегда есть какой-то запасной план. — Как я понимаю, вариант с отправлением Примроуз на Игры уже неосуществим, — он поднимает взгляд на Эвердин, которая вернула себе то же самое выражение, граничащее с тошнотой. — Почему не простая школа? За что Сноу наказывать Прим? Почему ему не обойтись мной?! — Могу организовать вам аудиенцию у президента, у него и спросите. — Я была бы счастлива, — еще угрюмее говорит она. Безгласая бежит к входной двери спустя секунду, после того, как раздается звонок. Сенека блокирует телефон и почти готов уговаривать кого угодно, чтобы это был не Грайнт или Эгерия. Он за последний год стал излишне навязчив, а министр навестит его не с приятными новостями, в этом можно не сомневаться. — Такой замечательный день, а вы заседаете дома, — голос Цезаря немного поднимает настроение. Он с плохими новостями не придет. А если придет, то с вариантами, как все разрешить. «Замечательный день» сегодня с самого раннего утра встретил столицу пасмурной погодой и прогнозом дождей к вечеру. — Ну, что такие скучные? Он обходит диван, садится рядом с Эвердин и, обняв ее, прижимает к себе. — С первой годовщиной твоих визитов к Сенеке, моя радость! Она сдавленно смеется. Прошел уже год. С Эвердин каждый год как за пять. Сенека не хочет себя обманывать, он уже давно привык к ней и давно перестал замечать ее присутствие, которое в первые недели угнетало его. Заставил ли он ее замолчать? Нет. Есть ли у президента на нее планы спустя год? Вероятно. Может, она сейчас напрасно улыбается, и уже совсем скоро придет новость о прекращении их выходных? А там последуют и проверки на лояльность, над которой он должен был работать в этот период. Придется договариваться с ней о ее приемлемом поведении и правильных ответах, сейчас сделать это гораздо легче. Президента сложно обмануть, но если ко лжи прибавить побольше правды, то может что-то получиться. — Умеешь танцевать? — спрашивает Цезарь у Эвердин. Она отрицательно качает головой. — Ну что ж такое? Ты красиво кружилась у меня на интервью. Есть повод повторить и разбавить атмосферу новостей об Уимсвике. Сенека мысленно благодарит Цезаря за радостное упоминание того самого момента, когда, казалось, он вмиг все потерял. Он здесь как раз для этого. — Сенека, дай-ка телефон! — Цезарь выхватывает телефон у него из рук, не дождавшись ответа. — Зачем он тебе? — желания задавать вопросы хватает только на этот один. — У тебя там много новых песен, а ты еще спрашиваешь. Дорогая, вставай, надо тебя встряхнуть. Не хочу, чтобы ты была похожа на нашего Главного распорядителя, — Цезарь тянет с дивана упирающуюся Эвердин. Она умудряется придержать на груди халат, чтобы никто не увидел лишних подробностей. — Я не умею танцевать, не надо, — она чуть не падает на пушистый белый ковер рядом с диваном. — Не говори глупостей, — он вытаскивает Эвердин на середину холла и включает какую-то песню на телефоне. Кажется, с ее исполнительницей Сенека спал несколько месяцев назад. Цезарь кружится в паре с Эвердин как раз на фоне мыслей о предстоящей церемонии прощания. Поехать одному? Да, так будет лучше. Скорее всего, там будет президент. Недолго, но все равно радости это не принесет. Он еще не восстановился до конца, и Сенеке надо будет находиться рядом с ним весь его визит. Для сожаления о казни Уимсвика находится немного места — Сенека был с ним в неплохих отношениях, все это получится изобразить правдоподобно. Но этой казнью президент не обойдется, а Эгерия не всесильна, чтобы всегда отвлекать его внимание. Некстати вспоминается замурованный бетонным саркофагом Тринадцатый. Надолго ли хватит этой защиты? Что будет, когда пойдут трещины? Хватит двух недель, чтобы эпидемия охватила весь Панем. Эвердин смеется, хватается за Фликермана, когда он наклоняет ее навзничь. — Только никому не говори, что я так до сих пор умею, а то продюсеры заставят меня повторять это в вечерних эфирах, — снова смех, снова они вдвоем кружатся в этом странном танце, чуть не сбив с ног безгласую. Если говорить о надоедливости и шуме, то пусть Эвердин и дальше будет такой. Несбыточные надежды. А Тринадцатый… Им Сенека только подставил себя. Кстати, что сейчас с их президентом? Должно же сейчас где-то храниться ее тело в формалине? Уже трех присутствующих на той презентации нет в живых, а еще года не прошло. Тойсмит и Уимсвик. Лоуфорд тоже там был. Гернара можно посчитать за четвертого, путь он не министр и не входит в Совет. И что теперь… Сенека обрывает себя на половине мысли. Хватит. После четвертой песни Цезарь возвращает повеселевшую Эвердин к дивану. — О, так Адриана не пойдет на церемонию прощания? — он смотрит на экран телефона, а Сенеке хочется отселить Эвердин к Цезарю до конца дня. — Эта церемония некстати, дай сюда, — он протягивает руку, и Фликерман с оскорбленным видом возвращает телефон. — В среду были запланированы испытания на арене. Уимсвик перетянул внимание на себя. Благодарите президента, Китнисс. Больше вам не придется терпеть фистинг в его исполнении. За ровной интонацией Сенеки следует ярко-алый румянец Эвердин. Она посылает в него злобный взгляд, такой, каким обычно награждает всех кот ее младшей сестры. Пусть радуется — она избавилась от Гернара и Уимсвика за неделю. — Если я посоветую тебе провести следующие выходные в Четвертом дистрикте, ты посмотришь на меня, как на сумасшедшего, — Цезарь вновь садится рядом с Эвердин, которая не успевает сбежать. — Безусловно. — Вот я тебе и советую. Как прошлым летом, только два дня. С моей любимой победительницей. Тебе надо развеяться, последние недели прошлись по тебе еще хуже, чем неудачная пластика — по мужу Планцианы Нолис. Вы оба должны отдохнуть перед Играми. Кстати, дорогая моя, — Цезарь понижает голос, как будто хочет пересказать Эвердин несколько последних сплетен, — тебе было бы интересно посмотреть изнутри на дом в Четвертом, который так любила Фелиция? У нее был очень изысканный вкус. Сенека встречается взглядом с Цезарем, молча спрашивая «Как думаешь, он все знает?». «Не сомневаюсь», — словно отвечает Цезарь. — Решено, следующие входные проведете в Четвертом, — под оптимистичный голос сложно услышать, как что-то неразборчиво бормочет Эвердин. Кажется, протестует. Вряд ли это кого-то остановит. Следующая неделя будет выматывающей. Поездка в Четвертый дистрикт и короткая смена обстановки, в самом деле, не помешает.