Проклятье Лютного переулка

Сердце девушки трепетало от волнительного ликования. О подобном будильнике она мечтала уже несколько лет. Ещё когда в моду вошли эти пошлые говорящие куклы вуду, сменившие классические высушенные головы, она грезила о заколдованном черепе, зловещим щелканьем челюстей возвещающем о начале нового дня. — Какой ты милый, — нежно улыбнулась девушка, ставя останки на прикроватный столик. — Как же тебя зовут? Но череп безмолствовал, зияя на Мэри черными щелями в глубине провалов пустых глазниц. — Так ты не живой… — с каплей досады улыбнулась Мэри. — Ну ничего… Когда-нибудь я научусь запирать души в мёртвых предметах, и тогда мы с тобой поболтаем, а физиологическая механика тоже по-своему хороша. Тут Мэри вспомнила о светловолосом юноше, что сейчас наверняка ждёт в гостиной. Позабыв о том, что обычно к письму прилагается вопрос-загадка, девушка выскочила в просторный зал, освещенный приглушённым светом камина и десятков свечей. Скорпиус ожидал её в кресле, вырывая из угольков в сердце очага снопы ярких искр. Нежное и волнующее чувство застелило разум, вырвалось единым искренним порывом, и крошка Мэри обвила его шею руками, нежно целуя в щечку вместо ненужных благодарностей. От этого невинного касания сердечный ритм сбился у Скорпиуса в попытке подстроиться под лихорадочную дрожь девушки. Щеки молодых людей расцвели розовыми лепестками первой любви, а юный Малфой от неожиданности важно надулся, будто не он сейчас покраснел до кончиков ушей. К такой нежности аристократ явно не привык. — Спасибо, — смущенно прошептала Мэри, опуская в пол глаза. — Я так давно мечтала о похожем… — Пустяки! — выпалил Скорпиус. От волнения он тоже забыл об их обязательном ритуале, как и о загадке, ответ на которую всего пару дней назад так волновал его пытливый ум. — Он чудесен! — воскликнула Мэри, забыв о смущении. — Такой милый… И звук приятный. Как ты это сделал? — Ну… — смущенно потер переносицу Скорпиус. — Признаться, я сам его заколдовал. — Просто прелесть! — улыбнулась Мэри. — Но почему тринадцать дней? — О чём ты? — непонимающе посмотрел на неё мальчик. — Ну… О присказке, — сказала Мэри. — Тринадцать дней до моей смерти. — Странно… — смутился Скорпиус. — Он должен был говорить «очнись ото сна, крошка Мэри». Может, сбилось что-то, пока читал заклинание? — Не стоит, мне так даже больше нравится, — улыбнулась Мэри. — И всё-таки я загляну завтра, — кивнул Скорпиус. — Конечно! — улыбнулась девушка. Никогда Мэри не чувствовала себя настолько счастливой. Но тревожное ощущение чьего-то грозного взгляда на своей коже ядовитой змеей свернулось под сердцем, пробуждая инстинкты древнего ужаса. Только рядом со Скорпиусом все плохие мысли даже носа не казали из тайных закоулков подсознания, уступая место чувству более волнительному. Но кошмарные хеллоуинские маски тыкв подчас внушали первобытный страх, стоило заглянуть в их пустые глазницы, скрывающие недобрый огонёк. Не в силах выносить этот приступ беспричинной тревоги, крошка Мэри попрощалась со своим другом, отвечая вымученной улыбкой на его обеспокоенный взгляд, и отправилась в комнату. Ощущение жертвы, преследуемой хищником, лишь усилилось, стоило им со Скорпиусом оказаться в разных комнатах. Упорно отгоняя от себя дурные мысли, девушка завела незамысловатый мотив, что дедушка каждую ночь с исчезновения родителей мурлыкал внучке перед сном. Эта старая и нежная мелодия приглушила поток тревожных мыслей, а таинственный некто отступил перед древним заклятием, вложенным некромантов в каждую ноту своей колыбельной. Cилы Зла свернулись по тёмным углам, не смея притронуться к девочке, запутанной в теплую шаль сильнейшего колдовства — родительской любви. Мэри вернулась в комнату, улыбнулась белоснежным костям лютожабы, нырнула в отдающую прохладной влагой сырого подземелья постель и приступила к изучению потолка, дабы скорее забыться сном. Но эта простая человеческая радость оказалась чрезмерной роскошью. Мерзкая змея-тревога, скрывшаяся под натиском девичьих волнений, выбралась из своего убежища и угрожающе раздула капюшон, заставляя сердце крошки Мэри затрепетать в груди. На лбу проступила испарина, в горле пересохло, а подарок Скорпиуса, казавшийся прежде милым и родным, отдающим мрачной романтикой Лютного переулка, повернулся к девушке, и в глубине провалов его глазниц разгорелось ядовито-зелёное пламя, испускающее смрадный дым. Мерзкий смог густыми кольцами застелил комнату, придавая привычным предметам зловещие, угрожающие очертания. Горький запах тотчас забился в нос, сковал горло, наполнил рот омерзительным вкусом угля и молотой горчицы. От ужаса Мэри подскочила на кровати, задыхаясь в кашле от жуткого зловония, но стоило ей восстановить дыхание и вновь поднять глаза на ужасный предмет, как всё вновь вернулось на свои места. Череп лютожабы по-прежнему стоял, глядя в зеркало на противоположной стене, комната казалась привычной и совершенно безопасной. Зло покинуло это место, и померещившееся, казалось, лишь кошмарным видением, навеянным хеллоуинскими украшениями. Мэри облегчённо выдохнула, сбрасывая с себя остатки ужасного сна. Она бы охотно поверила в то, что магическое пламя — это лишь неудачная шутка Морфея, обычный ночной кошмар… Если бы на языке не остался горьким напоминанием отвратительный вкус колдовского смрада. Это не было сном. Череп проклят. Словно в подтверждение её слов в глубинах замка послышался утробный бой часов, возвещающий о наступлении полнолуния. Череп вздрогнул, щёлкнул челюстями и сухо проскрежетал: — Лютный вскрыл стальные двери. Заструились крови реки. Будешь нашей ты навеки. Двенадцать дней до смерти Мэри.