Проклятье Лютного переулка

Определить факультет для крошки Мэри Шляпа смогла без труда. Девочку с пытливым умом и своеобразными представлениями о добре и зле без колебаний отправили на Слизерин. За столом факультета её уже поджидал старый знакомый. Светловолосый мальчик улыбался так радостно, словно встретил сейчас не случайную собеседницу, а доброго друга. В незнакомой обстановке, полной света и помпезности, девочка стушевалась окончательно, но уверенность и дружелюбие Скорпиуса подкупали. К тому же юный Малфой оказался весьма интересным рассказчиком, а Мэри — благодарным слушателем. До самого отбоя дети сидели в гостиной у камина и не могли наговориться. Впервые крошка Мэри чувствовала тепло новой дружбы, пушистым зверьком пригревшейся где-то в уголке души. Учёба никогда не была детям в тягость. Они с лёгкостью выполняли все задания преподавателей, охотно просиживали свободное время в библиотеке, изучая не только заданные параграфы, но и несколько тем вперед, а также ворох дополнительной литературы. Однако несмотря на все успехи этого необычного слизериновского дуэта, преподаватели часто сторонились необычных детей, стараясь лишний раз не спрашивать и не давать поводов для лишних вопросов. Но сделать это было довольно трудно. Детей в каждом вопросе манила смерть, а любопытства в их пытливых умах хватило бы на целый факультет. Убить можно было даже самым невинным заклинанием, а яд — это лишь вопрос дозы, как говорил великий древний волшебник Парацельс, жизнь положивший на обучение обделенных магическим даром людей искусству врачевания и основам зельеварения. Именно эту дозу детям и хотелось отыскать. А на уроках трансфигурации Скорпиус доводил до нервного срыва профессора Вилдер каверзными вопросами. Даже великий учёный маг никогда не задумывался над тем, что случается с душой ворона, превратившегося в хрустальный сосуд, и можно ли этот Грааль назвать живым, или ворона — мёртвым. А крошка Мэри шокировала публику совсем иначе. Она демонстрировала несвойственное детям хладнокровие в убийстве или препарации подопытных животных, но её комната кишела ожившими трупами тех, чью душу она сама вынула из тела. От девочки сбежали все соседки, но Скорпиус охотно гостил в её страшной комнате, играя с необычными питомцами. Не смущали его и неординарные подарки внучки некроманта. Каждый праздник, не исключая Хеллоуина, юный Малфой получал красивую коробочку, обитую красным бархатом и перевязанную чёрной шёлковой лентой. И всякий раз соседи Скорпиуса в ужасе выскакивали прочь из комнаты, прикрывая рот рукой, дабы завтрак не покинул их утробы. А юный Малфой восхищённо улыбался, извлекая из упаковки то исполосованную стигматами человеческую руку, унизанную перстнями, то окровавленный плащ некроманта, павшего жертвой собственного проклятья, то зомби-крыску, подволакивающую погрызенную лапку. И к каждому подарку прилагалось огромное письмо, мелко исписанное ровным красивым почерком, повествующее о захватывающей истории необычного дара. Как и Мэри всякий раз радовалась совершенно обычным волшебным пустякам, которые мальчишки дарят в качестве знака внимания понравившимся волшебницам. Его подарки всегда были упакованы в красивую шкатулку из малахита с серебряным замком, а вместо поздравительной открытки лежала крошечная записка, в которой резким почерком обозначался один единственный вопрос-загадка, ответ на который девочка должна была найти до следующей их встречи. Таковы были правила его необычной игры. На каникулах дети любили рыться в старых фолиантах, заполняющих книжные стеллажи лавки Кадавера или громадной библиотеки Малфой Мэнора, подкрепляя уже полученные за учебный триместр знания новыми задокументированными доказательствами. Ни Мистер Кадавер, ни Мистер Малфой не одобряли такой дружбы. Дети часто смеялись, сравнивая нравоучительные причитания своих родителей, звучащие совершенно слово в слово. — Он на тебя плохо влияет, — начинала Мэри, корча рожицу своему отражению в стекле. — Осторожнее с ней, — продолжал, смеясь, Скорпиус. — Его отец — нехороший человек, — кивала Мэри. — Его имя окутано смертью, — улыбался Скорпиус. — Как, и моего тоже? — смеялась в ответ девочка, и дети лишь сильнее утверждались в том, насколько сроднились их души. Мэри казалось, словно ничто не способно разлучить их. Время струилось быстрее, чем прах вымывали воды со дна Чёрного Озера из прогнивших останков русалки — прямо над комнатой Мэри, зарождая в сердце девочки чувство отличное от простой дружбы, более трепетное и волнующее. В тот самый Хеллоуин, совпавший с тринадцатилетием Мэри, девушка ждала его подарка взволнованнее обычного. Предчувствие её не обмануло. Проснувшись рано утром, когда домовые эльфы Хогвартса лишь сонно потирали глаза, готовясь к работе, она обнаружила на прикроватном столике резную малахитовую шкатулочку, из которой приятными щелчками стучали кости. Эту волшебную музыку крошка Мэри не спутала бы ни с одним звуком в мире. Дрожащими от волнения руками она открыла серебряный засов и заглянула в пустые глазницы огромного черепа с бивнями размером с карандаш. Когда-то эти кости принадлежали знатной лютожабе. Девушка с улыбкой прикоснулась тёплой ладонью к белоснежной поверхности полого каркаса. Череп мелко задрожал, щёлкая челюстями, и сухо, но очень отчётливо проскрежетал: — Лютный вскрыл стальные двери. Заструились крови реки. Будешь нашей ты навеки. Тринадцать дней до смерти Мэри.