Акварель

      — Почему ты… Почему ты это делаешь?! — голос Ледибаг встревожен, взволнован, но она не перестаёт свои попытки образумить человека, привести его в чувства. Как жаль, что тот её не слушал.       Художник разрушал, Художник кричал и не скрывал своих слёз. Пойманный врасплох двумя героями, он долгое время пытался противиться, пытался прогнать их, испугать, отнять то, что так нужно было его «Создателю»; тому, кто управлял его разумом. Но в конце концов не выдержал, поддаваясь эмоциям, выпуская всё наружу. И даже Хищная Моль не мог ничего с этим сделать, будто бы его марионетка вышла из-под контроля, обрывая все нити и оставаясь ни с чем.       Акума скривился в лице от боли, посмотрел на героев с ненавистью, с раздражением и страшной тоской. Не подпускал, держал на расстоянии, и ничто не помогало его остановить: темнота не сгущалась над ним, он всегда находил источник света, чтобы создать очередное препятствие для своих «спасителей».       И только теперь Адриан понял, что улыбка, смех, согласие — не более, чем фальшь. И как он мог упустить ту боль в глазах одноклассника, как мог не заметить слёз, что невидимыми каплями катились по его щекам? Голос мальчишки дрожал сейчас как днём, и только теперь юноша понял, что его слова о прощении — лишь умело скрытая ложь. Он был слепцом, и радость, затмившая ему глаза, теперь была лишь скорбью. Он виноват. Никто другой.       — Я не должен был этого делать, — заговорил Художник, опуская голову, отчего и герои, замерев, внимательно смотрели на него. А рука его продолжала водить по дисплею, что-то рисуя там, но не воспроизводя в реальность. — Должен был молчать, ничего не предпринимать, без слов дать согласие. Просто так, за одно жалкое «Спасибо». Но моя эгоистичность всё сломала. Сломала ту… короткую гармонию, которая могла стать всем; тем идеальным, не сломленным, но теперь разбившимся вдребезги.       — Ты не должен отчаиваться! — заговорила Ледибаг, делая шаг в его сторону, но не предпринимая более попыток, зная, что её точно остановят, действуй она чуть быстрее. — Мы можем тебе помочь — я и Нуар, правда ведь?       — Конечно! — согласился с ней Кот, стараясь скрыть тревогу, что так явно проступила в его голосе.       Девушка уловила это, отчего и удивилась, но решила не концентрировать внимание. Пока что. На тот момент было куда более опасное и важное дело, которое, как они ещё не подозревали, вело к самому ужасному на их истории спасения города концу.       Художник оторвал взгляд от дисплея, посмотрел на героев, и те увидели, как прозрачные слёзы стекали по его лицу. Мальчишка кривился, дёргал плечами, по всей видимости отмахиваясь таким образом от приставучего голоса Хищной Моли в самой голове, а затем, растянувшись в улыбке, расслабился. Будто бы нити окончательно оторвались, и он смирился, принял наконец то, что должен был. Но и это насторожило героев ничуть не меньше.       — Было бы намного лучше, если бы ничего этого не было, — негромко заговорил Художник. — Было бы намного лучше если бы… Если бы меня не было. Ничего бы этого не случилось, никто бы не пострадал; он бы не пострадал.       Перевернув карандаш обратной стороной, одержимый направил его на рисунок, по всей видимости, пытаясь что-то на нём стереть. И герои не понимали, что тот хотел делать, почему тот внезапно умолк, растягивая губы в улыбке. Лишь когда мальчишка принялся за дело, а его тело стало исчезать, Ледибаг и Нуар замерли в неверии, только потом понимая — тот стирал себя, уничтожал; убивал.       — Что ты… Ты не можешь!.. — начала было Маринетт, но Кот, поддавшись вперёд, перебил её реплику.       — Ты не должен этого делать! Ты не можешь этого сделать! — Адриан кричал, прорываясь между помех, нарисованных художником, ускальзывая от дыр и не сводя пристального взгляда с рыжего мальчишки, от существования которого с каждой секундой оставалось всё меньше и меньше. Кот проваливался, спотыкался, но не останавливался, совсем не слушая отклики Леди за спиной, которая следовала за ним по пятам.       Только вот добрался до Художника слишком поздно.       — Прости меня, Адриан, — сказал Натаниэль и, улыбнувшись в последний раз, стёр оставшиеся на панели линии.       Рука в чёрном латексе схватила пустоту, и Нуар, потеряв равновесие, упал на пол, замечая, как перед его носом с буквально оглушающим звуком упал карандаш, покатившись дальше, а после и вовсе исчезая, превращаясь в чёрную бабочку, стремящуюся покинуть место битвы как можно скорее.       Она сжимала его руку, крепко-крепко, давая тем самым немое обещание не отпускать. А он, глядя перед собой, наблюдал за тем, как огни Парижа, один за другим, гасли, погружая город во мрак сна. Я не знал, что события примут подобный окрас: чёрный, непроглядный, мерзкий и, что самое ужасное, страшный. Оставаясь жалким трусом до конца жизни, я и по сей день не могу простить себе этого. Я виноват, никто другой. И, даже сейчас, подходя к новой работе, наблюдая за тем, как тонкая рука аккуратно выводит мазок за мазком на чистом холсте; спустя столько лет, наклоняясь за поцелуем, меня невольно воротит от губ возлюбленной, а в горле встаёт противный ком из слёз и злости на самого себя. Просто потому что её губы имеют вкус медовой акварели.