День, когда клоуны плакали

Описывая Чарли, можно было сойти с ума от всех противоречий, опутывающих его личность. При всей своей холодности и отстраненности, которая часто ощущалась даже на физическом уровне, он был вспыльчив и сумасброден. Когда не было Фила, все спонтанные решения всегда стояли за Баккетом. Ему ничего не стоило завалиться ко мне под утро пьяным вдрызг или на последние деньги уехать куда-то за несколько тысяч километров, а потом ему, бывало, звонишь, а он, веселый и счастливый до неприличия: «Прости, Стеф, сегодня никак — я в Праге.» Он был словно черт из табакерки — никогда мне не удавалось предугадать то, что он сотворит спустя секунду. Даже когда Чарли настигала жуткая хандра, бывшая всю жизнь его главным бичом, он все равно оставался… собой. Оставался самым интересным человеком из всех, кого я знал. С ним никогда не выходило толковых диалогов — они имели дурную привычку перестать в яростные споры или в бесконечные (иногда излищне пафосные) речи, после которых мне обычно приходилось штудировать книги в поисках ответов, потому что сам Баккет всегда только задавал вопросы, но никогда не отвечал на них. Чарли возвел в культ самообразование, и я даже сейчас не осмелюсь предположить, зачем он числился в университете, если праведным гневом ненавидел всю систему, на которой зиждилось классическое образование. Он не уставал повторять, что чем больше он узнает, тем меньше он знает. Этот человек свято верил в то, что познать все — невыполнимая задача. Но, несмотря на это, он поставил на кон свою жизнь и честь и верил, что у него — когда-нибудь, конечно, не сейчас, — но обязательно выйдет добиться этого. В тот день (помню, что начало марта, но не наверняка — со временем воспоминания в моей голове приобретают потертости и все сложнее и сложнее воскресить их в своей памяти прежними, по-настоящему живыми) я проснулся непривычно рано. Тогда я все еще чувствовал себя побитым жизнью, абсолютно недостаточным неудачником и предпочитал валяться в кровати до полудня, после чего обычно обедал где-нибудь неподалеку от дома и снова возвращался в не остывшую еще постель. Но именно в один из мартовских дней моя система дала здоровый сбой и, когда я успел приготовить кофе и даже открыть «Либерасьон», в дверь позвонили. То, что я увижу на пороге своей квартиры Чарли Баккета, я не мог предположить — он ее терпеть не мог, а в редкие свои визиты обычно открывал дверь ключом, который легко извлекался из-под половицы по левую сторону. — Доброе утро, — сказал он, когда я, заспанный и безнадежно уставший, наконец справился с замком. Было около восьми утра, солнце не поднялось высоко над горизонтом и особенно отчетливым был говор работников и посетителей кафе на первом этаже. В нем я любил покупать себе булочки с медом и орехами к завтраку — это было чем-то вроде маленькой слабости. К тому же там готовили очень неплохой капучино, и я так некстати подумал, что хорошо было бы отвести туда Чарли. — Доброе, — хрипло ответил я и прочистил горло. Кажется, я не говорил по-настоящему ни с кем около недели. Мне стоило взглянуть на него, как мне сразу стало все ясно — только один человек мог довести и без того хлипкое душевное равновесие Баккета до такого плачевного состояния. Но я не стал спрашивать раньше времени, зная, как Чарли не любит пустые расспросы, а пригласил его внутрь. Он тенью проскользнул на кухню. — Можешь налить, — кивнул я в сторону еще не остывшей турки, — но лучше, конечно, тебе подождать меня — сейчас соберусь и покажу тебе место, где просто восхитительные завтраки. Чарли безучастно кивнул и схватил «Либерасьон», который я попросту не успел убрать. — Как ты можешь читать эту брехню? — донеслось до меня, пока я в спешке искал свои брюки. Отвечать я не стал, потому как вопрос явно являлся риторическим. Когда я вернулся в кухню, Чарли ссыпал в свой кофе последний оставшийся в этом доме пакетик сахара.

***

— Знаешь, я недавно перечитывал свои мм… заметки, — тихо начал Чарли, и я поднял взгляд, молча выражая свою заинтересованность во всем, что будет сказано далее. Мы сидели в кафе на первом этаже моего дома и ждали булочки и омлеты. Капучино уже принесли, и я наблюдал за тем, как Чарли флегматично ссыпает в свой кофе весь сахар в зоне досягаемости. — Так вот, — он прочистил горло и замолчал на пару секунд. — Так вот, я хотел сказать, что… Стеф, знаешь, это как будто ты счесываешь все свои огрубевшие рубцы вновь и вдруг обнаруживаешь под засохшей кровью шрапнель, вертишь ее в руках в немом удивлении, не понимая, как ты мог не заметить этого раньше. Потому что, ну, она ведь заметная? И раны вроде опять кровоточат, но кроме тупой боли, которую обычно чувствуешь, когда со всей дури давишь на гематомы, ты уже больше ничего не можешь ощущать. Понимаешь? Я смог только кивнуть. — Это похоже на нечто самое паршивое, — продолжал он, — на подгоревший ужин или на дешевое вино, то, которое мы покупали на Риволи, помнишь? — Ага, тогда меня мутило от любой выпивки последующие пару дней, — заметил я. — Твой абсолютный рекорд. Я неопределенно взмахнул рукой, впрочем, не решаясь послать Баккета вслух — тот все равно замолчал и момент был утерян. Мы погрузились в тишину, где каждый чувствовал себя неловко, потому что Чарли казалось, что он явно наговорил лишнего, а я совсем не знал как объяснить ему то, что он неправ и говорить такое иногда необходимо просто для того, чтобы банально продолжать дышать. Нам принесли наш заказ, но мне вдруг расхотелось есть. Блестящие от меда бока булочек напомнили мне полуденные блики солнца, а темные контуры орехов больше походили на боевые снаряды, застрявшие в живой плоти. Мне показалось, что я чувствую, как горлу подступает ком. — Принесите содовой, — попросил я пожилого официанта.

***

Разделавшись с завтраком, мы побрели к Лувру, лениво перебрасываясь ничего незначащими репликами и скуривая сигарету за сигаретой. Мы хотели дойти от Риволи до Площади Согласия, но где-то посередине пути мы затерялись в оживающем Тюильри да так и остались сидеть на серой и ничем непримечательной скамейке. Ночью прошел дождь и вся идеальная щебень аккуратных дорожек разбухла и была испещрена лужами, словно чумными бубонами. Рядом, по правую руку от меня, лощеный пожилой мужчина лет шестидесяти в сером пальто сосредоточено читал Толстого. Больше никого не было видно. — Надо бы найти работу, — начал Чарли, метясь очередным окурком в ближайшую лужу. — Скучно и голодно. Докатился до того, что экономлю и ужиную раз в три дня. — Богема, — фыркнул я. — Да брось. В любом случае, богема богеме рознь. Мы же с тобой даже за битников с натяжкой сойдем, так какая тут богема? — Считай, что я пошутил. — Значит шутка не остроумная, а очень даже посредственная, — отрезал Чарли. — Эти факты, знаешь ли, автоматически делают ее даже не плохой шуткой, а вообще высказыванием, к юмору никак не относящимся. Мы помолчали немного. Я закурил, пытаясь разобраться, задел меня Чарли или нет. Прислушавшись к себе, я подумал, что он прав и чувство юмора у меня и правда довольно посредственное и не остроумное. — Кем устраиваться будешь? — Хотелось бы на флот, — ответил, чуть помедлив, Баккет. — Но, знаешь, в то же время понимаю, что это желание — блажь да результат того, что недавно я перечитывал старину Джека. Вот меня отпустит через некоторое время, а я уже буду в море и ничего не поделать будет с тем, что я передумаю. А я знаю, что передумаю. Поэтому, наверное, куда-нибудь в кафе, но лучше не официантом, а на кухню, потому как улыбаться людям совсем не для меня. В общем, не знаю точно, — буркнул он в заключении. — Стеф, как думаешь, какая зарплата самая хорошая? Под экспрессивные рассуждения Чарли я невольно задумался о чем-то своем, а потому не сразу отреагировал на вопрос. — Ну, — поторопил меня Баккет, который к полудню вдруг оказался весь на взводе и не скажешь даже, что утром был полумертвым. — Наверное когда и на жизнь хватает, и на хорошее вино остается, — брякнул я первое, что пришло на ум после банального «миллион долларов». Чарли отчего-то расхохотался и не стал ничего отвечать. Мужчина на соседней скамейке поднял голову от своей книжонки и смерил нас презрительным взглядом. Чарли все не унимался и вскоре мне пришлось засмеяться вместе с ним, потому что смех его был заразительным. Мужчина встал, запахнул полы серого пальто и, покачав головой, побрел в сторону набережной.

***

Мы провели на этой скамейке все время до вечера. Даже не говорили больше толком — Чарли уткнулся в какую-то книгу, а я считал мелькающие сквозь деревья автомобили. Ближе к семи Чарли вспомнил, что у Фила планировалось сборище, и засобирался. — Пойдешь? — Нет, что мне там делать? — А что ты обычно «там» делаешь? — Напиваюсь. — Я пожал плечами: — больше не хочется. Баккет понимающе кивнул и, застегнув пиджак, сунул свою книжку в задний карман брюк. — Ну, тогда до завтра? — Наверное, — ответил я, но Чарли уже не слушал, бодро шагая в сторону площади. Я посидел еще немного, выкурил сигарету и поднялся с твердой уверенностью вернутся на Риволи.

***

В тот вечер неведомая сила удержала меня от жгучего желания купить вина и она же подтолкнула меня к идее пройти всю Сен-Жак и добраться до Люксембургского сада. Я упорно не желал признавать, что жду от этой прогулки чего-то конкретного, что жду встречи с вполне конкретным человеком. По дороге у меня закончились сигареты и я решил заскочить в один из таких маленьких маркетов, где ученики колледжей и лицеев обычно покупают себе выпивку и табак — эти торговые точки по обыкновению не имеют лицензий и их содержат особо предприимчивые мигранты, которым, в общем то, абсолютно безразлично что и кому продавать. В замкнутом помещении забитым стеллажами с шоколадными батончиками, сандвичами и мармеладом тускло светила одна-единственная лампочка, ввинченная под самый потолок. На ступеньках курил молодой симпатичный юноша с восточными чертами лица, кучерявый и тощий, который на проверку оказался кассиром и, стоило мне зайти в его магазинчик, тут же отбросил бычок и вскочил с места. — Вам чем-нибудь помочь? — поинтересовался он с видимым акцентом. — «Голуаз», — попросил я. — Синие, если можно, конечно. — «Голуаз» не держим, — резво отозвался паренек. — А «Мальборо»? — Кончились, — пояснил он и заметно поник. — Может, вам «Кент» подойдет? — Ну, давайте ваш «Кент», — согласился я, волей не волей вспоминая один русский роман и «теплую абрикосовую». Я расплатился и вышел. Паренек для приличия немного постоял за прилавком, а потом снова вернулся на свои ступеньки. Мне захотелось с ним заговорить, но что-то все еще влекло меня в Люксембургский сад, а потому я не дал волю этой своей слабости. Когда я наконец очутился там, где хотелось, то вдруг оказалось, что у меня нет ни книги с собой, ни кофе, чтобы хоть как-то сойти за обитающую здесь публику. Я принялся бесцельно слоняться по узким дорожкам, пока наконец не заметил ту, чье лицо я подсознательно и с завидным упорством выискивал в каждом встречном лице. Первым моим порывом было бросится к ней и сжать в объятиях, но я быстро понял, как глупа эта затея. Вместо этого я тихо подошел и опустился на скамейку рядом. Сначала Вероника не обратила на меня ровным счетом никакого внимания, увлекшись книгой, но я был терпелив и в скором времени мое терпение оправдалось. — Стефан? — удивленно сказала она, и ее узкое лицо при этом вытянулось еще сильнее. Сгущались сумерки и из-за них мне сначала стало некомфортно от этого пристального взгляда больших запавших глаз. — Как тебя сюда занесло? — Гулял, — просто ответил я, впрочем, не соврав. — Неужели просто гулял? — снова удивилась она, будто в этом было что-то экстраординарное. Я кивнул. Вероника закрыла свою книгу («Толкование Сновидений» — успел прочесть я заголовок) и быстро спрятала ее в свою сумочку. Она как-то нервно разгладила складки на своей юбке и посмотрела на меня чуть расфокусированным взглядом. — Хочешь проводить меня до дома? — Неплохая идея, — согласился я. Некоторое время мы шли молча и в какой-то момент Вероника взяла меня за руку, слабо сжав мою ладонь в своей. У нее были нежные и холодные руки, словно у манекена с витрин бутиков на Елисейских Полях. — Как-то декадентно в этом городе, не находишь? — наконец первой заговорила Вероника, отчего-то вмиг охрипшим голосом. — Тут всегда так, — откликнулся я. — Странно, что ты заметила это только сейчас. — Да знаю я, знаю... но сейчас этот декаданс чувствуется как-то особенно. Если бы представилась возможность, я бы уехала отсюда, куда глаза глядят! Пусть ненадолго, но уехала бы! Может купим водки? Я ничего против водки не имел, впрочем, как готов был согласится с тем, что из Парижа в последнее время и правда хотелось сбежать больше обычного. Я не отрицал того, что у этого желания могло быть много скрытых мотивов — отсутствие денег, скука, погода или люди, временами, конечно, даже сама атмосфера города, которая медленно убивала вас, если вы, конечно, не садист или писатель. Но самой потаенной и постыдной причиной было желание сбежать от самого себя, каким бы избитым и банальным оно не казалось. В глупости этого желания была своя доля извращенной романтичности, так же как была она и в любви к деструкции. И пусть я не знал всех причин, что побудили Веронику на этот крик души, одно я знал точно: догадаться о некоторых из них можно было очень легко. Мы зашли все в тот же маркет, где молодой араб продал мне паршивый «Кент», и купили водки. Выпить ее мы решили прямо на злополучных ступенях, и поэтому то, как я провожал Веронику до ее дома, я запомнил урывками. — Ты так и не дашь мне свой номер? — В моей квартире нет телефона, — призналась она. — К тому же теперь ты знаешь, где я живу. А потом она посмотрела мне в глаза своими невозможными зелеными глазами и поцеловала меня. Губы у нее горчили табаком и спиртом, а в поцелуе не должно было быть ничего приятного, но мне все равно захотелось, чтобы этот миг длился одну маленькую вечность. — Доброй ночи, Стефан Янг, — сказала она, отстранившись, и каким-то одним слитным движением проскользнула мимо меня в подъезд. А я все стоял, будто человек, у которого отобрали самое сокровенное, и не мог пошевелиться. Мне казалось, что в этот момент флуоресцентное парижское небо грохнулось мне на голову.

***

Мой транс продлился вплоть до момента, пока я не обнаружил себя на Рю дю Бак. Я не запомнил, как добирался сюда, и не знал наверняка, зачем явился. Хотя ничтожный шанс того, что Баккет, в силу своего характера и еще ряда причин, скорее всего не просидел у Фила и пары часов и отправился домой, определенно имел право на существование. Я решил попытать счастья и, отчасти потому что возвращаться домой категорически не хотелось, в какой-то неясной даже мне эйфории взлетел по ступенькам к знакомой квартире. Дверь мне открыли не сразу — я уже подумвал уйти. Но спустя минут десять послышалось отчетливое шуршание и из полумрака выглянул заспанный Чарли. Это сразу бросилось в глаза, потому как я знал, что в такое время друг никогда не ложился. — Стеф? — спросил он охрипшим после сна голосом. — Он самый. Впустишь? — Конечно, — он посторонился, позволяя мне проскользнуть внутрь. — Только тише — не хочу его разбудить, — и, уловив удивление на моем лице, он тут же сделал предупреждающий жест рукой. — Проходи на кухню и найди нам что-нибудь выпить, а я сейчас оденусь и приду, хорошо? Я смог только кивнуть, наблюдая как полуголый Чарли Баккет шлепает босыми ногами обратно в комнату. Пары минут мне хватило для того, чтобы быстро стянуть ботинки и пальто, а еще я понял, что окончательно протрезвел. Этот факт радовал, так как позволял пить и дальше без особого ущерба для сознания. Я как можно тише постарался пройти в кухню, но в комнате, где лихорадочно искал брюки Баккет, невольно затормозил — на кровати, закутавшись в толстое одеяло, безмятежно спал Том Болейн. Едва не споткнувшись о стопку книг, я почти бегом очутился на кухне. Реми Мартин нашелся в первом шкафчике, который мне посчастливилось открыть. «Какой же сюр» — подумалось мне и я решил поставить кофе. Пока я возился с туркой и зернами, Чарли возник за моей спиной почти бесшумно, достал стопку и щедро плеснул себе коньяка. — Тебе налить? — Я подожду кофе. — Хорошо. Я разлил кофе в чашки, добавил Мартина и сел за стол к Баккету. — Могу я сделать вывод, что вы помирились? — задал я вопрос, непонятно как совладав с эмоциями. — Да, — нехотя отозвался Чарли. — Не пойми меня неправильно, но я не хотел кричать об этом во всеуслышанье. Тем более сегодня утром я сам еще ничего толком не знал. — Но теперь то знаешь? — Относительно, — он сделал неопределенный жест рукой и влил в себя еще стопку. — Тебя то каким ветром сюда занесло в такое время? Я рассказал о своей прогулке к Люксембургскому саду и водке. Чарли очень долго молчал, долил себе еще конька в кофе, отставив подальше стопку, откуда-то достал сигареты. — Я не считаю, что у меня есть право говорить тебе это, Стеф, но… Понимаешь, вроде как я всегда мог говорить такое, но сейчас я не в той ситуации, когда... можно. Ты ведь все равно не послушаешь? — Да не тяни ты уже, в самом деле, — попросил я и стащил у него из пачки сигарету, потому что закурить вдруг захотелось страшно. — Мне не кажется, что ты будешь счастлив с ней, Стеф. Я растерялся, не зная, что ответить. Чарли вздохнул, мол, «я предвидел, что так будет», и поднялся, чтобы распахнуть окно пошире. — Мне тоже, — наконец осторожно ответил я. — Но с другой стороны я не могу ничего с этим поделать. — И я, — как-то по-особенному улыбнулся Чарли, и мне не нужно было уточнять, чтобы понять, что он имеет в виду. — Все-таки мы с тобой удивительные дураки, да? — Совершенные придурки, — усмехнулся я ему в тон. — Не думаю, что это критично. Чарли снова улыбнулся и, затушив сигарету, выбросил ее в ночь. — Останешься? — Хотелось бы. — Можешь лечь в кресле — я найду плед. — Лучше принеси мне почтить чего-нибудь, — попросил я. — Спать мне не хочется, а вот тебе не мешало бы. Чарли машинально дотронулся до своих синяков под глазами и вздрогнул, резко отдернув руки от своего лица. — Чернышевский подойдет? — Тащи. Чарли тут же бросился в комнату и вернулся скоро, впихнув мне в руки книгу в твердой темной обложке. Мы еще немного посидели, допили кофе и выкурили по сигарете, а потом мне все-таки удалось выпроводить его спать. «Что делать?» — золотыми вензелями значилось на обложке. Я расхохотался.