День, когда клоуны плакали

В конце марта Чарли все-таки нашел работу — устроился в какой-то бар в шестом округе и постепенно учился смешивать коктейли и не бить каждый бокал через два. Я же не уставал этому удивляться и потакал своей рефлексии, которая к середине апреля выросла в чудовищнообразное нечто и медленно пожирала мои мысли и органы. Пару раз я виделся с Вероникой, но после этих встреч мне становилось еще тоскливее и вскоре я решил их прекратить. Третьего мая я проснулся около шести утра. Во рту было грязно и сухо, за окном просыпался город. Вдруг, как обухом по голове ударили, я осознал, что теперь разменял третий десяток и дальше бежать некуда. Мне стало дурно, я рывком выбрался из постели и нервно закурил, решив сначала, не разбираясь, выброситься из окна. Меня спас Баккет, завалившийся в мою квартиру и горячо поздравивший меня с праздником. В тот момент мне хотелось и убить его, и задушить в самых горячих объятиях. — Наконец тебе будет не стыдно называть свой возраст, — сказал он. Меня хватило лишь на то, чтобы закатить глаза и уйти умываться. После мы выпили по чашке кофе, немного повздорили о чем-то незначительном настолько, что сейчас уже тяжело вспомнить причину, и я спустился проверить утреннюю почту. На дне ящика обнаружилось несколько рекламных листовок, пару писем от знакомых из Штатов и одно — от маменьки. Элеонора прислала деньги и короткую записку о том, что «купи то, что хочешь, мой мальчик». — Она ведь понимает, что этих денег хватит на покупку небольшого острова? — с неверием уточнил у меня Баккет, когда я показал ему чек на некоторую сумму. — Не преувеличивай, — отмахнулся я. С этого момента мое желание на время смыться куда-нибудь как можно дальше от Парижа перестало быть эфемерным, а приняло вполне себе осязаемые формы. Казалось, что это как-то может помочь мне, но на самом деле я просто стремился сбежать от проблем, но не решать их. Чарли на это лишь покачал головой и закурил, Фил же, напротив, загорелся новогодней елью. — Давно хочу навестить свою семью, но одному путешествовать — скука смертная, — сказал он. — Имеешь в виду Англию? — уточнил я, приуныв. — Это же совсем недалеко отсюда. — Тебе хватит, — заверил он меня.

***

Сказано — сделано. Весь май прошел в планировании маршрута, уговорах Чарли поехать с нами и улаживании проблем в своей голове. В начале июня я в спешке покидал все свои вещи в сумку и отправился в аэропорт. С собой у меня были только сигареты, паспорт да пара футболок, хотя я собирался провести в Англии почти все лето, а, возможно, и остаться до октября. Чарли как-то сразу не возлюбил эту идею, но спустя пару недель поддался на наши совместные уговоры, и первым, что я увидел, вылезая из такси, был нервно курящий Баккет, прислонившийся к табличке «не курить» близ терминала Е Шарля де Голля. — Ненавижу самолеты, — признался он. — Предпочитаю поезда. — Но самолеты безопасней, — заметил я. — К черту безопасность, — отрезал он. — Не люблю и все тут. Я пожал плечами и утянул его внутрь.

***

К полудню мы были в Хитроу, а Фил становился все счастливее и счастливее с каждой минутой. Несмотря на все протесты Чарли, мы, не скидывая сумок, решили сначала побыть в Лондоне, а только потом искать билеты на поезд до Сассекса. Сдав все вещи в камеру хранения, мы сразу же отправились проверять ночную жизнь центра Туманного Альбиона на себе. — Мне здесь определенно начинает нравится, — озадачено заметил Чарли, когда мы зашли в третий по счету бар, а с пива и сидра перешли на виски со льдом. — Погода будто описывает мое душевное состояние. Фил фыркнул. Сейчас, к десяти вечера, на Бонд-стрит сгустился туман, а от мостовых за милю несло парным молоком — результат утреннего солнца и дневного ливня. — Значит, в Сассексе тебе понравится и того больше, — заверил он Чарли. — Это мы ещё посмотрим, — отозвался мой друг и залил в себя очередную стопку.

***

— Мне не хватит всего английского мата, чтобы описать это. — Не удивительно… Твою же мать! — и, по-детски пихнув меня в плечо, Чарли унёсся к воде. — Знал бы, что он придёт в такой восторг от Английского Канала и шторма, давно бы оттащил его в гости к твоей тете, — сказал я Филу. — А тебе разве не нравится? — Почему же? Нравится, — ответил я, ни сколько не покривив душой. Чарли с воплями рухнул у самой воды, но его крики смыло шумом волн и визгом чаек. Фил нашел мою заледеневшую руку, чуть сжав пальцы пальцами, и протянул сигареты. — Не хочется, — честно ответил я. Фил пожал плечами и закурил. — А зря, — отозвался он. — Знаешь, Стеф, это тебе не разгильдяйская Франция, — он затянулся и замолчал на немного, но, чувствуя мой вопросительный взгляд, продолжил: — вряд ли мы в ближайшее время будем курить что-то кроме самокруток. — Дорого? — В точку. — И что же в этом такого плохого? — не удержался я. — Ветер. Я кивнул, впрочем, уже не слушая того, о чем рассказывал Фил. Вскоре до меня долетел голос Чарли, который звал нас к себе. Наплевав на штормовое предупреждение, я кинулся в стихию.

***

Слова Фила о сложностях с самокрутками стали понятны мне чуть позже. В любом случае, к концу лета я уже мог крутить сигареты в любую погоду (особенно если не жалеть табака), но тогда, в самом начале июня, для меня это стало непосильной задачей. Но обо всем по порядку. Тетушка Фила, Маргарет, оказалась просто чудесной женщиной. Уже через пару дней мне хотелось поинтересоваться, кому и за сколько она продала свою душу, чтобы готовить настолько потрясающе. Впрочем, я так и не поинтересовался, потому что по природе своей стушевываюсь там, где не стоило бы. Маргарет была маленькой женщиной неопределённого возраста, с восточными чертами лица и особой любовью к красному сухому вину. У неё был порядочный муж и четверо детей, которые приезжали к ней только на летние каникулы. Если верить в то, что все своё детство Фил провёл с ней, то я просто не могу представить, что должно было произойти, чтобы у такой женщины, как Маргарет, вырос такой раздолбай, как мой друг. Нам с Чарли выделили комнату в мансарде, а Фила заставили остановится в его старой спальне этажом ниже. — Я ступней не чувствую, — честно признался Чарли. — Не имею ни малейшего желания спускаться к ужину. Я склонен был с ним согласиться, а потому мы просто завалились спать. Впервые за долгое время я спал без кошмаров и с приятно гудящими ногами.

***

Дни потекли размеренно, но не скучно. Сначала я честно пытался пойти к морю, чтобы просто сидеть на берегу и писать, писать, писать. По закону подлости мне вечно что-то мешало, а вечером мы всегда шли в какой-нибудь паб в старой части города. Первую неделю Вероника продолжала занимать мои мысли. Я бродил по променаду, изображая из себя юношу в лучших байроновских традициях, заставляя прохожих шарахаться в стороны. Но потом мне вдруг надоело. Подумалось, что не к чему это. В тот день мы с Чарли купили вина и, так и не найдя Фила в этом необъятном доме, побрели к пляжу вдвоём. — Не хочу больше об этом думать, — честно сознался я после того, как бутылка опустела ровно наполовину. — Так не думай, — отозвался Чарли. — Ты не считай, что я не понимаю. Да, это очень сложно, но такая любовь хороша только в художественной беллетристике. Хотя даже в ней по большей части выходит сущее дерьмо… Нужно страдать вдвоём, как нормальным людям, или не страдать вообще, понимаешь? А она, уверен, даже не вспоминает об этом. Слова Чарли, как всегда точные и до тошноты правдивые, больно резали слух, но я понимал, что он имеет в виду. Я и сам думал так же; просто слова иногда и правда звучат легче, чем действие, которое описывают. Это не плохо и не хорошо, это просто никак. Так случается, это нормально, и я прекрасно осознавал это. Просто легче не становилось. — Не могу отвлечься. — А ты не отвлекайся. Как ни отвлекайся, все изначально пустая затея — на подкорке мозга ты все равно думаешь об этом, рефлексируешь. А рефлексия, как известно, редкостное болото. Я снова кивнул, как бездумный болванчик, и отхлебнул из бутылки. Со стороны наверное выглядело глупо, но я просто не знал, что можно ответить. Да и отвечать, в общем то, не требовалось. Через пару часов я совсем продрог на жутком ветру, а солнце в очередной раз потонуло в Английском канале. — Пойдем? — Иди, а я останусь еще на чуть-чуть, хорошо? — Хорошо, — ответил я и побрел в сторону дома. Фонарей на моем пути встретилось немного, а аптека вообще одна, но мне все равно было необычно легко на душе. Мне показалось, что я могу если не отпустить все скопом, то хотя бы попытаться сделать это. Ведь такая больная, неправильная любовь, какая была у меня к Веронике, всегда ощущается мозолью на чистой коже. Это всегда похоже на мазохизм, всегда причиняет дискомфорт, будто съехавший носок со ступни, обутой в жёсткий ботинок. И я понял, что у меня нет сил бороться с этим. Лучшим вариантом было забыть, забыть и отпустить.

***

На утро, правда, столь правильные мысли остались лишь слабым отголоском в районе затылка. С пару минут я тупо пялился в белый потолок без единой трещинки, прислушиваясь в ровному дыханию на соседней кровати. Встав, я осознал, что сейчас не больше шести часов, но все равно отправился на кухню. Под потолком горела люстра в скоромном абажуре, совершенно не вписываясь в обстановку старинного особняка, а Джо, младший сын хозяйки, крутил сигареты за большим деревянным столом. — Доброе утро, — промямлил я, наливая себе стакан воды. (Чаю не хотелось, а варить кофе было слишком лениво для такого утра.) — Доброе, — отозвался Джо. — Курить хочешь? — Не откажусь. Мы вышли на задний двор, тут же потонув в привычном английском тумане. По утрам здесь всегда преимущественно было промозгло, пахло сырым асфальтом и чистой землей. Я прикрыл глаза, чувствуя, как первая затяжка приятно дерет горло. — Как спалось? — Пьяно. — Вы, французы, только и делаете, что пьете. — Я бельгиец. — Невелика разница, — фыркнул Джо. — У тебя хороший английский, — заметил он, как бы между делом. — Я вырос в Бостоне, — я пожал плечами. — Можно считать, что у меня все в голове перемешено, и даже не возьмусь говорить, что для меня роднее и понятнее — английский или французский. — А пишешь на каком? — На французском. — Вот и ответы на твои вопросы, — улыбнулся Джо. — Переводишь? — Временами. Мы помолчали. Ранний летний рассвет уже во всю разгонял туманы в расщелины и овраги, трава наливалась цветом и от этого зеленого начинало резать глаза. — Почему решил перебраться сюда? — снова спросил Джо, прикуривая вторую сигарету. — Я только на лето. Можно честно? — А смысл как-то иначе? Я снова пожал плечами. — Бегаю от самого себя, — признался я. Говорить было легко и останавливаться не хотелось. То, что я видел этого человека впервые в своей жизни здорово развязывало руки, и главное вовремя было вдавить по тормозам, не сболтнуть лишнего. — Люблю слишком много вещей, чумею и, по правде, зацикливаюсь на чем попало. Вот, теперь пытаюсь как-то бороться с этим, — я беспомощно развёл руками. — Не слишком хороший способ, — ответил Джо, туша сигарету о крышку мусорного бака. — Пойдем, а то становится прохладно. Мы вернулись в дом и все же поставили кофе. Через минут двадцать спустился сонный Чарли, который заявил, что сегодня неплохо бы съездить в Брайтон и хорошенько надраться. — О чем я и говорил, — ухмыльнулся Джо. — Бывайте, — и он поднялся наверх. — Что это с ним? — Считает нас алкоголиками, — пояснил я. — Ну, пусть считает, — решил Чарли. — В любом случае, навешивание ярлыков раздражает меня меньше, чем некоторые вещи. — К примеру? — Твои идиотские вопросы в семь утра до полудня, Стефан. Я фыркнул и, забрав чашку кофе, удалился в гостиную. Есть совершенно не хотелось, а я был склонен потакать абсолютно всем своим прихотям, пусть они даже и шли во вред.

***

До Брайтона мы так и не добрались. Прогулялись до железнодорожной станции, поглазели на поезд, отходящий до Лондона, прикинули расценки и решили, что лучше потратить все на выпивку и сыр. Пабы осточертели до зубовного скрежета, а потому мы просто купили пару бутылок вина и вернулись. До ужина я заперся в кабинете и пробовал писать. Кабинетом в доме называли комнату, где стояли здоровый письменный стол и пару библиотечных шкафов. В целом, комната напоминала помесь общественной библиотеки и старинной гостиной — в углу занимал почетное место камин с роскошной отделкой и с глупыми статуэтками по краям. Вопреки правилам, я перешел на английский, но язык Шекспира очень скоро меня разочаровал и я решил расстаться с этой странной затеей. К вечеру мой покой прервал тихий стук в дверь. Чарли аккуратно скользнул в комнату и уселся на единственный свободный стул в комнате, так как их было всего два. — Пишется? — тихо поинтересовался он. — Ну так, — я беспомощно взмахнул исписанными листами и с оглушительным грохотом шлепнул их обратно на столешницу, — преимущественно пустые заметки ни о чем. Знаешь, это когда что-то хочется, но ни одна из концепций не проработана достаточно для того, чтобы надеяться хоть на какую-нибудь концовку, и ты просто… пишешь? Не знаю, слишком много мыслей в голове и получается… это, — я указал на все те же рукописи и скривился, будто они были в чем-то виноваты. — Знаю, — согласился Баккет и все так же осторожно вытащил ручку из моих пальцев. — Отдохни, друг. Ужин готов, а я не могу смотреть на то, как ты насилуешь себя тут третий час к ряду. — Ты иди, — не согласился я. — Дай мне еще около сорока минут и я спущусь, хорошо? — Расслабься, — настойчиво повторил Чарли, но уговоры, впрочем, не продолжил. — Ничего ты не добьёшься насилием. — Я не верю во вдохновение. — И не верь, — фыркнул он. — Только и выжимать из себя что-то через силу тоже не вариант.  — Touché. Когда за Чарли закрылась дверь, я ещё минут десять просто пялился в стену напротив, куда был приколот совершенно бездарный пейзаж. Я мог предположить, что авторство принадлежит одному из внуков Маргарет, но утверждать наверняка не стал бы. Спустившись в столовую и никого там не застав, я быстро расправился с ужином и вышел в сад. Вечер, не в пример утру, стоял теплым, даже немного душным. Море было в паре километров отсюда и шквальной ветер просто не доставал до улицы, на которой располагался дом. Разговор шел на одну из самых банальнейших тем, Баккет меланхолично крутил в изящных пальцах бокал вина, а Фил мучил сигарету, ощутимо сжимая в руках фильтр. -…и все-таки, лучше иметь неограниченные ресурсы, а в нашем случае этим ресурсом является время, — заметил Фил. — О, Стефан, как продвигается? Я совершил неопределенный жест и скривился. — Бывало и получше. — Что ж, — как-то грустно усмехнулся Фил, — все иногда теряются. — Не отходи от темы, — попросил Чарли. — Представь, если ты будешь жить вечно, то уже ко второй сотне окончательно свихнёшься! Я не буду говорить о том, что ты будешь наблюдать, как умирают дорогие тебе люди, так как не уверен, что такие люди для тебя вообще существуют в априори, но все же. — Только человек с полным отсутствием воображения сойдет с ума, справив своё двухсотлетие, — поспешил не согласиться Фил. — А что до людей, так все в этом мире взаимозаменяемо, знаешь. — Циник. — Не тебе обвинять меня в этом. Стеф, что скажешь? — он силой усадил меня на соседний стул и плеснул вина. — Бессмертие или обыденное существование? — Я могу убить себя? — Допустим. — Тогда первое. — Янг! — Что? Чарли закатит глаза, но не удостоил меня ответом. Он долил себе вина и закурил. Казалось, очередной пустой спор наскучил ему, но я то знал, что Баккет получает от таких пикировок едва ли меньше удовольствия, чем Гаррель. Это было одним из их любимых занятий — брать какую-нибудь избитую тему, вроде теологии или политики, избирать диаметрально противоположные точки зрения, а затем ходить вокруг да около, а в конце концов просто бросать все, так и не придя к единому мнению. Меня это всегда забавляло, но своего прямого участия я всегда старался избегать. Хотя временами мне казалось, что все наши разговоры строились по такой же схеме — пустые и избитые всеми истины, которые мы пытались обыграть по-новому, свято уверенные, что наше мнение абсолютно особенное и свежее, но в конце концов все оставалось в том же цуг-цанге, каким и было до. Временами, но не всегда. В какие-то моменты такие разговоры были необходимы для того, чтобы осознать то, что есть люди, которые мыслят так же или иначе, и пусть они мыслят фразами из книг или фильмов, пусть. Они, в отличии от подавляющего населения планеты, хотя бы знали о существовании такого понятия, как «мыслить». К тому же, лично меня это не раз спасало, когда мне нужно было, чтобы кто-нибудь со стороны обязательно уверил меня в том, что я не совсем еще слетел с катушек. — Не понимаю вас, — вдруг подвел итог Чарли. — Как можно хотеть этот мир в вечное пользование… Господи, вы же реально считаете, что-то, станете ли вы королями или нет, зависит от количества времени в ваших карманах. В этом ваша главная ошибка. — С чего же? — тут же вскинулся Фил, а я лишь попытался скрыть улыбку за бокалом. — С того, что если ты законченный мудак и ничего не стоишь, то тебе не поможет даже казна всей Британии, — подвел черту Чарли, и никто не решил с ним спорить. Я в который раз понял, что пропустил закат.