День, когда клоуны плакали

Летом девяносто девятого года у меня были некоторые дела в столице славной Французской Республики. Я прилетел в Париж из Бостона прямым рейсом ранним июльским утром и, поскольку времени до заселения в номер у меня было предостаточно, решил оставить вещи в камере хранения, а сам отправился выпить кофе неподалеку от садов Тюильри. После скромного завтрака я подумал, что неплохо было бы прогуляться по местам, где прошла часть моих студенческих лет. Когда-то я боготворил Париж, потом ненавидел, а сейчас он стал мне чужим. Это было отчасти жутко, отчасти никак, потому что я больше не испытывал каких бы то ни было сильных эмоций по отношению ко всему этому. Любые воспоминания, так или иначе, но имеют дурную привычку выцветать. И все-таки, не смотря ни на что, в ту утреннюю прогулку ему удалось пробудить во мне неотвратимый шквал воспоминаний и больное чувство ностальгии, этакий давно заживший рубец на коже, который вдруг вздумал напомнить о том, как когда-то был открытой раной. Я остановился напротив лицея на Рю дю Бак и долго наблюдал, как ученики спешат к воротам. Вскоре во дворе послышался звонок на первое занятие, а я рассеяно закурил, невольно отыскивая бежевый дом начала века и окна на четвертом этаже. Они были темными и безжизненными, но я почему-то не сомневался, что там сейчас обязательно кто-нибудь живет, любит, возможно курит, а может быть и читает «Либерасьон» по утрам, даже не задумываясь, что происходило в этой квартире до этого. На целую секунду у меня возникло желание вломиться туда и поведать этим людям, кем бы они ни были, все истории, которые случились в этой квартире. Еще через чертову секунду запал пропал, я вдруг ясно понял, что все это только мое и только в моей голове, а потому пустое для всех остальных, и побрел вниз по улице. Когда я проходил мимо подъезда, из него, чуть не снеся мне часть черепа, выскочила тоненькая девушка и направилась в сторону булочной. Я остановился, проследив весь ее путь прямо до стеклянных дверей, а потом ушел, не оборачиваясь. В отель я вернулся аккурат к полудню снедаемый тоской по тем далеким временам, вернуть которые не представлялось возможным. Я не мог даже создать некое их подобие, и это понимание убивало меня. Я зарегистрировался на ресепшн, поднялся в комнату и, почти не разбирая вещей, бросился искать свои заметки, которые всегда таскал с собой по лишь одному Богу известной причине. Наверное, глубоко в душе я надеялся, что когда-нибудь все мои заметки станут нечто стоящим, тем, что не стыдно было бы отнести в редакцию, но обычно у меня не было времени для осуществления своих надежд. Среди кучи бесполезных бумаг, занимавших большую часть моего небольшого чемодана, я отыскал дневники и записи, сделанные в начале девяностых, когда я учился в Париже и прожигал молодость, не смея даже помыслить, что доживу до тридцати и опубликую хоть что-нибудь из написанного. Я по праву считал те годы самым лучшим, что случилось со мной, несмотря на некоторые отвратительные вещи. Я свалил всю кипу бумаг на кровать и, с каким-то особым трепетом взяв первый исписанный лист, углубился в чтение. Благо, встреча с моим издателем была назначена на завтра, а сегодня я был предоставлен сам себе. Я читал и читал до самого вечера, временами с трудом разбирая написанное, так как всегда предпочитал ручки и тетради печатным машинкам. Когда же я спустился к ужину, мои мысли были охвачены идеей превратить весь этот материал в книгу или, возможно, в цикл рассказов. Я ел, совсем не ощущая вкуса еды, запивал все отличным белым вином и думал, думал, думал. В тот день я с трудом заставил себя спать, а на утро проснулся с твердой уверенностью в том, что осуществлю задуманное, даже если для этого мне придется отдаться во власть давно оставивших меня страстей и пережить все это вновь. Сказать по правде, я был даже рад открывшейся перспективе.