День, когда клоуны плакали

Много раз за это время я думал, что не смогу. В самом начале пути мне было гораздо легче, нежели сейчас — изначально это был способ воскресить воспоминания давно ушедших дней, вновь окунуться в столь родную атмосферу, почувствовать себя живым, отдать должное тем людям, которые оставили громадный след на формировании моей личности. Но только после того, как первая пара глав уже приобрела более-менее законченный вид, я вдруг осознал, что занимаюсь ничем иным, как воскрешением мертвецов. Я разбередил уже почти зашившую рану вновь, сам того не желая. Несколько раз мне, человеку который никогда не запоминает сны, снился Чарли и на утро мне бывало так паршиво, как никогда до этого. Ну что ж, вопреки всему, я закончил эти заметки, но уже не уверен, что отнесу их в издательство — это нечто слишком личное, больше чем осколок меня самого. И пусть скажут, что во всех произведениях автор, хороший автор, оставляет часть себя, я скажу, что тут замешено совсем иное. После этой работы я понял, что вряд ли когда-нибудь смогу написать полную автобиографию. Много раз мне хотелось бросить, и, видит Бог, я бросал, но почему-то неделю или две спустя вновь принимался за дело. Наверное, здесь мне на руку сыграло мое ослиное упрямство, никак иначе. Я хотел оставить эту историю в своем роде незавершенной, не хотел рассказывать о каких-либо событиях, которые произошли после, но в конце концов не смог. Не знаю, смогут ли меня понять правильно, но оставлять все так мне показалось нечестным по отношению к Чарли. Мне кажется, он заслуживает, чтобы эта история, этот цикл, если угодно, имели свой конец. Пусть не такой, какой хотелось бы мне, но имели. После моего возвращения в Штаты мы виделись с Чарли не так уж и много раз и только две наши встречи случились в Париже. Один раз он навестил меня — это было летом девяносто первого, — и мы здорово провели время. Тогда я еще был с Вайолет, но уже только телом, не душой. Также мы вместе справляли Рождество в том же девяносто первом и встречали новый, девяносто второй, год. Это было в Венеции, но тогда мы уже не пили так сильно. Спустя почти пять лет после этого — в декабре девяносто пятого, — мы случайно встретились на территории уже целой Германии. Я приехал подлечить вдруг стремительно пошатнувшееся здоровье (а мне тогда еще не исполнилось и двадцати шести) и столкнулся с Баккетом. Он был там с тяжело больным дядей, и для нас обоих наша встреча стала удивлением. Впрочем, в тот раз мы расстались на довольно паршивой ноте. (Надеюсь, меня поймут, если я не пожелаю приводить здесь все подробности). Больше особо запоминающихся встреч не было. Точнее, последняя наша встреча, самая яркая, произошла на кладбище Пер-Лашез шестнадцатого марта девяносто восьмого. Я был один из тех немногих, которые не смогли сдержать слез. (В тот день мы с Филом впервые за долгое время надрались вусмерть). Чарли уходил из жизни скрытно — никто кроме его лечащего врача не знал о его диагнозе. Возможно, если бы Том прожил хоть на год больше (я подозреваю, что Чарли узнал о своей болезни в девяносто седьмом), то тоже вошел бы в круг посвященных, но… увы. Я же этой чести удостоен не был, но, зная Чарли, не возьмусь называть причину наверняка. Из писем я знаю немногим больше. Чарли страстно любил эпистолярный жанр, но писал (иногда по три раза в неделю) в основном всякие бытовые мелочи, которые сейчас, после его смерти, уже ничего не значат. Впрочем, кое-что можно было прочесть между строк. Например, я знаю, что они с Томом, спустя два года после вышеописанных событий, решили остаться просто хорошими друзьями и у них отлично получалось это вплоть до смерти Болейна в девяносто шестом. (Второй раз ему не удалось спастись от лап костлявой старухи — двадцать первого июня он разбился насмерть в пригородах Парижа). Меня эта новость не удивила, а вот Чарли закрылся еще больше, хотя до того момента я не знал, что это «больше» возможно. Я прилетел на похороны утром, но даже в девять утра уже стояла характерная для середины лета жара, а Чарли все равно приехал встречать меня в аэропорт. От него несло за милю, он курил и курил без передышки, но ничем другим не выдавал своего состояния. Он не плакал, не кидался грудью на гроб, но, стоило нам придти в его квартиру, упал на кровать и отказывался вставать. Мне пришлось задержаться в Париже на лишнюю неделю, потому что оставлять Чарли в таком состоянии было страшно. Нет, он был не из тех, кто хватается за лезвия или пистолеты, но он был из тех, кто забывает продолжать жить. Впрочем, когда мы с ним увиделись в конце лета, он уже мог привычно шутить и курил меньше двух пачек в день. На этом я думаю, что мне следует, наконец, закончить. Может, вы посчитаете, что я обрываю свой рассказ о последующих событиях слишком резко, но, поймите меня правильно, дальше там просто не о чем говорить. Я (да и вы, поверьте, тоже) люблю разговоры лишь об абстрактной смерти. Разговоры о реальном случившемся факте вгоняют меня в некую опасную, неизведанную зону, в которой мне некомфортно. Я ненавижу говорить о таких смертях. К тому же, я не считаю Чарли Баккета мертвым. Он не мертвее меня, или Фила, или любого моего читателя. Напротив, он живее всех живых, пока он существует в моей памяти, в памяти других людей и на этих страницах. Чарли Баккет просто не может умереть, он слишком придурок для этого.

С. Я. Нью-Йорк, 17 июня 2000