у тебя рейс, у меня пары;

Мы расстаемся каждый раз вот так, практически по расписанию. У тебя рейс Лондон-Нью-Йорк, у меня, ожидаемо, пары. Ты уходишь утром вот так, тихо, легко ероша мне волосы на макушке и целуя в висок, ожидая, видимо, что я сплю. Расписание сбивчивое, с ним сбивается все - мой режим, мое дыхание, твоя речь, все дела; расписание непостоянное и иногда даже неожиданное, нарушающее все планы. И вновь я не сплю, отвернувшись лицом к стене, только прикрыв глаза, вслушиваясь в обстановку. В происходящее. В тепло рук. Дверь закрывается почти бесшумно, раздает только тоненький хлопок и два скрипа закрывающегося замка. Вставать только через четыре часа, солнце едва-едва появилось - летом всегда рано светает; я встаю, иду на балкон и открываю новую пачку сигарет, поспешно затягиваясь. У тебя рейс Лондон-Нью-Йорк, у меня, ожидаемо, пары. Колечки дыма вырисовывают в воздухе твой портрет - разумеется, мне это только кажется, но от вида чуть кривоватой улыбки явно тянет унынием и нарастающей тоской. Открытое окно втягивает облачка дыма, стирая иллюзию твоего улыбающегося лица, от которого мне тошно. Нет, не подумай ничего такого. Мерзко от того, насколько хочу вновь увидеть это лицо в реальности, тошно от того, что не могу привыкнуть. Да, разумеется. Перелеты. Кот урчит, крутится около ноги, трется и, кажется, линяет. Он мявкает в тот момент, когда я обхватываю его руками и затаскиваю к себе на колени, принимаясь наглаживать, забивая пространство черной и белой шерстью. Кот урчит, цепляется когтями за кожу, оставляя бледные белые точки, которые вскоре наливаются краснотой. Я глажу кота, курю в окно и думаю о том, что мы, возможно, завтра не увидимся. А вставать через три часа. Не знаю, как так вышло. Я начал ждать и надеяться, иногда - провожать, часто - встречать, незаметно от всех судорожно выдыхая.

"- Я боялся, что ты не вернешься."

Не знаю, как так вышло. Не помню. Не хочу вспоминать? А, к черту все это выяснение. Голова гудит каждый раз, отдаваясь мерзкой пульсацией в виске и затылке, в сборниках шрамах - трофеях и напоминаниях. Их сложно заметить, все таки волосы отрасли, но на ощупь, если хотя бы мимолетно прикоснуться, можно без всяких проблем нащупать нежные на ощупь рубцы, покрытые тоненькой кожей. Они болят, если волноваться. Они болят, если болеть. Они болят, если думать. Они просто болят. Иногда это оживляет. Я набрасываю на плечи явно не принадлежащую мне кофту, потому что плечи сводит от холода, пальцы начинают ходить ходуном - холодное летнее утро. Совсем ранее. Сигарета почти лениво тлеет, огонек доходит до самого фильтра. В ход идет вторая, третья. Кот возмущенно чихает и смотрит на меня огромными карими глазами, больше похожими на два блюдца с топленым шоколадом, в которые набросали капельки застывшей карамели. Чуткий кошачий нос раздражен крепким табаком в таком количестве. Третья сигарета, даже недобитая, летит в забитую пепельницу. Я откидываюсь назад, натыкаясь лопатками на стену, а плечом - на кресло, в которое не удосужился сесть. Кот сиротливо жмется к груди, тычась влажным носом в шею, царапая незащищенную кожу на ребрах и ключицах. Кота я принес тогда, когда ты сказал, что продолжишь летать. Спустя некоторое время после возвращения. С тех пор боялся оставаться один. Наглый комок шерсти как спасение.

"- Боже я так боялся что ты не вернешься."

Вжимаюсь лицом меж лопаток, когда в первый раз ты слетал и успешно вернулся, но это мне ни о чем не говорило. Не написал, не сообщил, узнал через знакомого, который летел тем рейсом. Узнал, что все хорошо. Что все живы. Что не разбились. Тогда я впервые понял, что мне чертовски страшно и неспокойно, когда ты в небе, а я на земле.

"- Ятакбоялся."

Слова переходят в сбивчивый шепот, больше похожий на какое-то заклинание, состоящее из повторений. Сжимаю в руках твою форму так, что начинают болеть суставы, поджимаю губы и качаю головой, но потом, кажется, успокаиваюсь и выдыхаю. Ты ложишься и утягиваешь меня следом. Я так и затихаю, прижавшись, прижимая ладони к твоей нагой спине, готовый в любой момент вскочить, как пружина. Только ближе к утру на нас находит крепкий сон без сновидений. Близость, на удивление, успокаивает. А вставать через два часа. Я помню горячую кожу под своими пальцами, помню сухие губы, колючую бороду и бесконечные омуты карих глаз, помню шумное дыхание и тихий, спешащий куда-то шепот. Помню, как нашел свое спасение; точно так же, как кот, сиротливо жался к широкой груди, желая спрятаться от всего-всего-всего, забыть все и всех, согреться и не потеряться во мраке воспоминаний. Я убивался учебой и работой, вернее, работами, не пожелав оставить наркотики и тихий заповедник, лишь бы не думать. Помню безумие первых дней. Помню дрожь твоих рук по ночам, когда ты, поглощенный кошмаром и мраком, рвано выдыхал и дергался, сжимая одеяло, простынь или подушку, словно они - последнее спасение. Помню, как, страдая от бессонницы, разжимал чужие пальцы, осторожно обхватывая их своими, и что-то говорил, говорил, говорил, сбивчиво и непонятно, но говорил. Под самое утро - засыпал, продолжая сжимать руки, в напряженной позе, охваченный неспокойным сном, готовый проснуться в любое мгновение. И просыпался, ощущая, как из рук выскальзывают теплые, уже не дрожащие пальцы. Помню, как обнимал после этого, утыкаясь в плечо. Помню, как было страшно. Этого никогда не забыть. Мы будем без конца оборачиваться назад, утопая в собственных кошмарах и опадая на колени под тяжестью своих скелетов, запрятанных в шкафы. Никогда не забыть того страха, того Ада, разбавленного временным спокойствием. Никогда не забыть потерь. Никогда. Я думал, что скоро оклемаюсь. Я честно в это верил, ведь я не слабак какой-то, но запах тлеющих тел, горящего мяса, гнили и азота до сих пор бьет в нос, заставляя ночами просыпаться в состоянии глубокого ужаса, пропитанного потом и, совсем немного, слезами. Горсти таблеток спасают. Вскоре вовсе откажусь от них, уже нет такой нужды. Все тихо налаживается. Вот только вставать через полтора часа. У тебя перелеты. У тебя сбивчивое расписание и - самую малость - сбивчивое дыхание перед полетом. Ты досконально проверяешь все, ты максимально серьезен и собран, ты максимально мазохист. Все мы мазохисты. Но ты - особенный. Во всем. Ты сжимаешь в руках фуражку, торопливо смотришь на часы - полтора часа до вылета - и выдыхаешь, приводя сердцебиение в привычный ритм. 4 секунды вдох, 7 секунд задержка дыхания, 8 секунд выход. И еще раз, и еще, по кругу, пока сердце не восстановит прежний свой ход. Ты вновь смотришь на часы. Час и двадцать восемь минут. Ты подходишь к зеркалу, поправляешь волосы, ворот рубашки, манжеты, пуговицы, стряхиваешь невидимые пылинки. "Люблю твои запутанные волосы." "Давай, я позвоню тебе еще раз, помолчу." В трубке тихое дыхание и урчание линяющего кота, изредка раздается шумный выдох - выпускает дым, чуть свистящий - носом. Через минуту раздается задумчивый, негромкий голос, говорящий все, что придет в голову. "- Я помню, как в первый раз попробовал курить. Чтоб казаться круче, знаешь? Ну, как все малолетки, которые хотят показать, что они уже взрослые. Мне было тринадцать и мне не понравилось. Я кашлял минут пять, потому что сделал слишком глубокую затяжку. И это были дешевые крепкие сигареты." Ты смотришь в окно и видишь рассвет, наливающийся яркими цветами, нежными переливами от бело-желтого до насыщенного алого, как паленое французское красное бордо, что подарили тебе на прошлой неделе. Я совершенно случайно вылил его на кота и залил им весь пол, потом сам же и отмывал его, но это того стоило. "Ох, ты попробовал вино?" "О, нет, прости, один неуклюжий дурак вылил его на кота. Но кот просил передать, что ему пришлось по вкусу." Цвет сейчас такой же, как белые пятна нашего кошака после вылитого винища. Ты усмехаешься этой ассоциации и качаешь головой, отворачиваясь от окна. "- Знаешь что...нет." И короткие гудки. Чуть удивленно вскидываешь брови и убираешь телефон, усаживаясь на диван в подобие комнате ожидания. Натягивая на глаза фуражку, прикрываешь их, с головой уходя в мысли и короткую дрему. Ты летаешь, я учусь. И до этого всего лишь час. Мы расстаемся каждый раз вот так, практически по расписанию. У тебя рейсы, время которых нередко меняется, у меня пары, которые во время твоего отсутствия мне приходится посещать, чтоб не погаснуть и не сдохнуть. Это еще тяжеловато. Не скрываю. Мы расстаемся либо слишком рано, либо слишком поздно, не успевая толком попрощаться - негромкое "пока" и привычный, ласковый, совершенно целомудренный поцелуй в лоб, переносицу, висок, затылок. Редко - настоящий, глубокий поцелуй. Но он разбивает всю романтику момента. Все уже перестали удивляться. Это даже стало привычным. Никто не останавливает, никто ничего не спрашивает, только здоровается, отвечает на немой вопрос и смотрит вслед насмешливо и по-доброму, вспоминая себя в этом возрасте. Навряд ли они в этом возрасте пережили авиакатастрофу и выжили в ней. Площадка еще окутана молчанием, все люди в здании, никого еще не пропускают. Фигурки работников маячат на горизонте; прибавляю шаг, поддерживая сумку с ноутбуком, заметив то, что искал. Эту спину я узнаю из миллиона других, даже если завязать глаза и заставить ориентироваться на ощупь, да хоть на интуицию. Ты дергаешься от прикосновения, погрузившись в свои мысли; цепкие руки обхватывают за плечи, притягивая к себе, перемещаются на грудь. - Обязательно. Слышишь меня? Обязательно. Напиши мне, как приземлишься. И поворачиваешься, позволяя себе минутную слабость - обнять в ответ, прижимая, прикасаясь губами куда-то в район макушки сгорбленной фигуры, уткнувшейся тебе в шею. И тихо шепчешь, практически растворяя слова в волосах. - Обязательно. Все будет хорошо. У тебя рейс Лондон-Нью-Йорк, у меня, ожидаемо, пары. Ты каждый раз уходишь тихо, легко ероша мне волосы на макушке и целуя в висок. Уходишь, думая, что я не сплю. У тебя окончен рейс Лондон-Нью-Йорк, у меня, ожидаемо, закончены пары. Я готов вечность ждать коротких слов "Приземлились. Все хорошо. Не скучай.", лишь бы увидеть их и поверить в это. Мы каждый раз встречаемся там, в аэропорту, где я готов ждать тебя сколько угодно, задремав где-нибудь на скамейке, прижав ноги к груди. Ты мягко гладишь по плечу и говоришь: "Пойдем домой", смотря на меня до невозможного карими глазами, в которых теплится уголек усталости и тепла. Ну а сейчас...десять минут до рейса. Десять минут до пар. Я устало гляжу в лобовое стекло машины, которую веду, невыспавшийся и голодный, но зато живой. Обязательно. Все будет хорошо.