у тебя рейс, у меня пары;

Поверить в то, что это все, было слишком сложно. Даже нереально. Испанец смутно помнил последний час, погруженный в себя, мало реагирующий на внешние раздражители. Вот он выходит на пляж и видит вертолет. Вот он зовет кого-то, просит Василия добежать до лагеря, идет в сторону гула. Вот его усаживают и начинают обрабатывать раны; кожа из-за медикаментов горит и будто плавится. Хочется сбросить чужие руки — обходился без них. Он раздраженно поджимает разбитые губы, его просят их расслабить. От запаха антисептика слезятся глаза. Обходился без этого. Он не мог вспомнить того, сколько они здесь находились, время слилось в одну кашу из «я хочу выжить», «все будет хорошо», «мы потеряли людей» и «я помогу тебе». Время слилось в одну дикую кашу, как кровь, рвота и слезы — смерть, ужас и тоска. Он прижимается щекой к обшивке вертолета и тяжело, сипло вздыхает, судорожно облизывая вдруг сухие губы. Он не мог поверить, что это конец. Он пришел сюда первым, чисто случайно, увидел вдали темное пятно и — сначала — усмехнулся. Галлюцинации уже пошли. Пятно шумело и летело ровно, всем своим видом больше напоминая птицу. Подслеповатый Тима и решил, что это птица. Только у птиц нет лопастей и они не приземляются на остров, выпуская из себя людей в форме. Он не знал — хорошо это или плохо. Он не мог решить, все время перевешивала то одна, то другая сторона, все время всплывали новые аргументы. Тупо смотрел вперед, на вываливающихся из «птицы» людей, копошащихся, излишне быстрых и надоедливых. До раздражения быстрых и надоедливых. Голова разболелась в три раза сильнее, чем до этого; гудели и шрамы, и новые раны, особенно на виске и губах. Хотелось спать, плакать, домой, назад в лес, поближе к цивилизации, обратно к людям, ставшим самыми близкими. Хотелось обратно в кашу из фраз. Хотелось к Паку. Испанец вновь поджимает губы, а доктор просит не делать так. «Я помогу тебе». Янко помогал. Помогал ему, когда он был без сознания и лихорадил, что-то нервно нашептывая, настолько тихо, что услышать можно было только в полной тишине. Он помогал ему — сидел, следил, несколько раз ходил до частей самолета, притаскивая аптечки; колол что-то внутривенно, поил, когда тот не мог сам, негромко рассказывал все подряд, смотря за тем, как чужое тело медленно расслабляется, погружаясь в спокойный сон. Он гладил по голове, обходя раны, перебирал пряди и засыпал сам в неудобной позе, готовый проснуться в любой момент. Янко помогал. Помогал ему, когда все отвернулись и обвинили в том, что это он виноват во всем. В том, что они сейчас здесь, вдали от семей и домов, находятся на волоске от смерти. Его вину они не смогли объяснить — виноват и все. Просто потому, что пилот. Испанец смотрел в чужую спину и думал о том, что тот уходит. Испанец смотрел на Марша, качал головой, игнорировал крики «болван, вернись!» и бежал следом, пытаясь нагнать. Он ничего не ответил на вопрос почему пошел за ним, выдержал гневную тираду в свою сторону и даже не повел бровью. «Ты просто влюбленный идиот.» Тима легко пожимает плечами, едва заметно улыбаясь уголком губ. «Я даже не буду спорить.» Потому что он прав. Ну, частично. Тима не просто влюбленный идиот, это что-то куда сложнее, что-то запущенное, как последняя степень рака мозга. Тима смотрит на него, и даже после гневной речи взгляд не похолодел ни на йоту. Все то же живое тепло, прикрытое пеленой из вселенской тоски и боли прошлого. Янко в такие моменты просто был рядом, уберегал от глупостей и опасности так, как только мог, говорил всем своим видом одну фразу. «Эй, знаешь, я никому не был и не буду нужен, но не хочу, чтоб такое было с тобой, ведь ты мне нужен.» Испанец утихал, когда чувствовал чужие руки или чужой взгляд. Он замолкал тогда, когда просили, тогда, когда было нужно. Он замолкал и прижимался виском к щеке, когда его спонтанно пробирало; потом он понимал вдруг, что делает, и отстранялся, оставляя у Янко щекочущее чувство одиночества и горечи. Он привык к этому. Привык, что хоть как-то и кому-то нужен; пилот иногда оборачивался, чтоб проверить — на месте ли затихший испанец; пилот хвалил и трепал по волосам, улыбаясь той самой улыбкой, которая одним своим фактом рвала сердце; пилот с ним говорил, изредка рассказывая о себе и о прошлом. Иногда что-то спрашивал. Тиме нравилось, что он не докапывался до мелочей и не заваливал вопросами, нравилось создавать иллюзию «все было более-менее» и «все будет со мной более-менее». Он пожимал плечами и отводил взгляд, негромко рассказывал про опекуна и приют, заметно стесняясь — это не самые лучшие объекты для историй о себе. Это было безумие. Которому пришел конец. Мэтт подходит к нему тогда, когда он уже сидит в вертолете, закутанный в плед и пахнущий лекарствами, кажущийся старше своего достаточно молодого возраста. Он кивает испанцу — во взгляде кроха волнения, испанец кивает в ответ. Потом садится рядом и прикрывает глаза. Василий устраивается на коленях Эрреры поудобнее, прижимаясь головой к его животу и тоже кутаясь в плед. Через некоторое время заходят остальные выжившие — их не много. Через двадцать минут Янко засыпает, случайно откинув голову на плечо спящего пилота. Ощущение частичной безопасности усыпляло. Вся дорога прошла в полной тишине. Там, когда они прилетели, в медицинском центре их окончательно заштопали: проверили старые раны, кости, анализы, почистили новые раны, позволили отчиститься от грязи и налипшего на кожу безумного солнца. Испанец смотрел на себя и…не верил. Не верил в то, что это он. В то, что это конец. Выгоревшие волосы, кое-где даже пепельно-белые пряди, редкие проблески родного русого; непривычный загар, лежавший ровным слоем, словно он специально ездил отдыхать для этого; ожесточившиеся линии лица, резкая линия скул и разбитые губы. Отросшие волосы уже отстригли, и он мог чувствовать и видеть рубцы, расположенные на виске, за ухом, на затылке и на макушке. Они, благо, не бросались в глаза, уже давно затянулись и скрывались даже в коротких волосах, но резали голову густой болью — и из-за факта своего существования, и из-за воспоминаний. Первое время все просто спали. Было непривычно видеть все — нормальную еду, мебель, стены и других людей, не дикарей или животных, а простых людей. Испанец смотрел в окно, за которым людишки спешили, будто муравьи. Вчера приезжал опекун, на его голове прибавилось седых волос; он обнимал подопечного и шмыгал носом. Василий лежал, свернувшись клубком в ногах, прошедший всех ветеринаров, на удивление здоровый и даже чистый — поймали всего пару блох. Первое время все просто не верили. Потом настала пора расходиться кто куда. Кого-то уже забрали — друзья или семьи, кто-то уехал сам. Кто-то уезжал вместе, навсегда обретшие друг друга. Кого-то задержали по состоянию здоровья. Этими кто-то были Нейман и Эррера, до сих пор проходившие обследования, в основном из-за травм головы. Испанец плохо спал, много молчал и думал, стоя в коридоре больницы. Пилот сидел на диване, откинувшись на его спинку, и тоже молчал, уставившись в потолок. И так каждую ночь. «Я, кажется, схожу с ума.» Мэтт бросает на него затуманенный взгляд, но слушает внимательно. «Просыпаюсь от каждого шороха и дергаюсь из-за собственной тени.» Он хмыкает и вновь смотрит в потолок, пытаясь там, кажется, что-то отыскать. Например, ответы на все «почему» и «как». Испанец знает, что он тоже из-за этого мучается, иначе они бы сейчас не стояли тут. В одиночку сложно все это вынести. Он вздыхает и садится на диван, на другой край, залезая на него с ногами. И засыпает,  утыкаясь лицом в колени, спрятавшись. Просыпаясь, обнаруживает, что спит уже на противоположном конце, сиротливо прижимаясь к задумчивому даже во сне Нейману, который приобнял его за плечи. Просыпается и уходит, возвращаясь через минуту. Приносит плед, укладывается обратно, укрывает и себя, и его. Мэтт сквозь сон хмурится и сжимает чужое плечо. Он не хотел, чтоб все заканчивалось. Они прощаются у дверей больницы. В телефоне (он кажется каким-то диким, отвык от него)  Эрреры есть номер Неймана, которым тот навряд ли воспользуется. У Мэтта все аналогично. Тима протягивает руку — пилот смотрит на нее как на иноземный предмет, но потом все же пожимает. Испанец напряжен и молчалив. Кто кого обнял, буквально через секунду, было непонятно, но Янко обхватывает шею Неймана руками так, словно хочет задушить, а Нейман сжимает грудную клетку Янко так, словно хочет сломать ребра. Потом они слышат женский голос, зовущий кого-то. «Чарли!» Зовет чужой голос. Пилот отказывается открывать глаза, боясь прогнать иллюзию спокойствия. Первым отстраняется Эррера. Говорит, что им уже пора, да и сестра зовет. Они расходятся у ворот. Тим кивает, поджимая губы. Ему отвечают тем же. Мэтт идет к машине, из которой выбегает его сестра. Испанец идет в другую сторону, где его уже должна ждать машина. Никто не оборачивается и не окликает друг друга. Где-то через метров десять Янко горбится и заходится безмолвным рыданием впервые за лет пятнадцать, поджимая разбитые губы, горящие от слез, не ощущая того, как Василий перебирает его волосы и мягко мурлычет, успокаивая. Где-то через десять секунд Мэтт обнимает сестру крепче, даже не совсем понимая, что это она, ощущая, как все внутри болит от дикой тоски, рвущей сердце и что-то в горле, и эта боль кажется ему разы сильнее любой физической.