Однажды в книжном

Продолжают идти дни, месяцы, часы, минуты, секунды. На моём запястье появляются новые часы, с новым циферблатом. Новая жизнь. Что-то новое. Ведь нужно обратить внимание на то, что мы вместе. Абсолютно везде. Мы стараемся быть рядом друг с другом везде, странно, но это часто получается. Книжный магазин продолжает сближать, а уже осень. Скоро снова зима. Наше обиталище пополняется сладостями, радостями и искренними улыбками. Холодные пальцы продолжают цепляться за меня, и гирлянды мелькают на потолке. Кто бы додумался повесить гирлянды на потолок? Мы. В гостиной была протянута толстая нить, от шкафа до шкафа, на которой висело множество фотографий. Наших. Мимолётностей. Обычно эти самые мимолётности говорят о том, что мы живём. Ведь так? Ты кушаешь мёд с корицей, запивая пряность чаем, что-то увлечённо читаешь. Слежу за тобой, твоими эмоциями, то, как ты хмуришь брови. Подсаживаюсь рядом, накрывая твои плечи пледом. Обнимаю, сжимая крепче. Настолько крепко, что ты даже откладываешь книгу в сторону и простодушно смеёшься от того, что моё дыхание обжигает твою шею. Ты снова хмуришься. Кашляешь и недоумённо на меня смотришь. Я тоже смотрю. Поджимаешь губы под себя, отползая от меня, прячешься за шкаф. Я думал, ты шутишь, но нет. Без всяких шуток, без всякого. Ты боишься. Я боюсь не меньше твоего, но иду за тобой. Шумно сглатываешь. — Милан, иди ко мне, иди ко мне скорее. Это же твой Август. Твой последний месяц лета. Твой резкий, сладостный, сводящий с ума аромат болью отдаётся в висках, сладостно-тягучим привкусом внизу живота, а сердце тонет в истоме наслаждения. Ты стонешь где-то за книжной полкой, а я подхожу медленно, осторожно, никак иначе. Ты сгибаешься от боли, смотря на меня, протягивая руку. Я хватаю, словно последнее спасение. — Август, очень, очень больно и так хочется тебя. Был ли ты когда-нибудь ещё таким откровенным? Нет. — Соприкоснись с моей душой, слышишь? .. — тихо сипишь, а твои пальцы дрожат, холодеют.

Моя болезнь и моя панацея. Иногда это противоречит всему, но только не сейчас.

Поднимаю тебя на руки, а после опускаю на подушки. Осторожно и не торопясь. Ты дрожишь так, словно над тобой собрались проводить опыты, но мои поцелуи заглушают всё это: всю эту боязнь, неуверенность. Теперь из твоих уст я слышу блаженный полувздох, полувыдох. Снова дрожишь. Ничего. Губы соприкасаются, и ты целуешь так жадно, так крепко, что и я готов задохнуться от этой близости, знаешь? Вот так. Наши пальцы сплетаются воедино, а ты причмокиваешь, случайно. Твои щёки заливаются краской, и ты отстраняешься, рассматривая моё лицо. Меня это изрядно смущает. Не меньше твоего, как видишь. Не видишь. Ты сжимаешь пряди моих волос, приподнимаясь и уже сам, без всякой помощи касаясь моих губ. Утягиваешь меня к себе. — Или сейчас, или никогда, — тихо шепчешь, пальцами пробегая по моей щеке. Понял. Я могу рассматривать твои ключицы уже тогда, когда домашняя футболка скользит по телу. Ты ёжишься. От холода. Я надеюсь, что от холода. Совсем не смотришь на меня, а я напротив. Я смотрю. Я хочу смотреть. Я хочу запоминать. Моя память всё запомнит, моя память напомнит нам обоим. Я касаюсь твоей шеи. Впервые. Впервые в жизни. Губы скользят до надключичной ямочки, а там я губами прихватываю кулончик. Продолжаю ненасытно сжимать твои ладони, говоря тем самым, что вот он я, рядом. Душа нараспашку. Ключицы. Провожу горячую дорожку поцелуев от ямки до самого плеча. Вздрагиваешь. Вздрагивай. Вздрагивай так лишь на мои прикосновения, слышишь? Солнечное сплетение. Бережные, тёплые, мягкие поцелуи покрывают эту область. Ты неровно дышишь, прося не останавливаться. Кажется, что ты скоро сойдёшь с ума. Кажется, что мы сможем сойти с ума вместе, потому что я продолжаю. Только для тебя. Ниже. Ещё ниже. Плоский живот покрывают всё такие же чувственные поцелуи, а твоя грудь вздымается. Улыбаюсь. А ты нечаянно смотришь на меня, краснеешь и закрываешь лицо ладонями. — Ну вот, так не пойдёт, — тихо шепчу, раздевая нижнюю часть твоего туловища. — Ты либо смотришь, либо смотришь, понимаешь? Киваешь и усмехаешься в ладони. — Тогда ты на меня не смотри! Хорошо. Не буду смотреть, потому что уже давно занят совершенно другим. Оглаживаю твою набедренную острую косточку. Целую, пока избавляю тебя от нижнего белья. О мой бог. Воздух выбивает из лёгких, когда вижу тебя всего вот такого: разгорячённого, возбуждённого, до звёздочек в глазах прекрасного… — Не смотри! Дурацкий ты Август. Тепло улыбаюсь и губами прижимаюсь к твоему лбу. — Ты прекрасен, — тихо шепчу, пальцами касаясь внутренней стороны бедра. Не отвечаешь. Ещё бы. Ты смущён. Да так, что краски осени с тобой не сравнятся. Опускаюсь. Губами мягко касаюсь внутренней стороны бедра. Оставляю свою метку. Это тайная метка. Моя. Лишь моя. Ты снова вздрагиваешь и стонешь, чего я не ожидал, отчего я встрепенулся. Каждый вздох, каждый стон твой пробирает до костей, а моё сердце колотится в ненормальном темпе. Это, правда, ненормально.

Моё больное сердце ищет панацею, но не находит.

Поцелуи не прекращаются ни на секунду, и я стараюсь изучить, заласкать каждый участок тела, потому что от этого ещё ярче. — Прости, хорошо? — Сделай своим, я прошу тебя. Твоя шея пестрит моей меткой и засосами. А люблю я это дело — засосы. Ты будешь всё скрывать. И это самое чудесное, самое невероятное, когда ты не можешь снять свой шарф под предлогом «болезни». Ты ещё долго будешь меня ругать. Но не сейчас. Намного позже. «Погружаю» в тебя первый палец. Смотрю в глаза. Не отворачивайся. Только не сейчас. Твои пальцы свободной руки крепко сжимают мои плечи. Не больно. Приятно. Ведь ты доверился, доверил, а я никогда не смею отпустить. Не сейчас, ведь так? Никогда. Второй, третий. Проходит время. Ты просишь, кусаешь губы, ты сходишь с ума окончательно. Медленные, мягкие толчки и так всё ощущается гораздо острее, чувственнее и любовнее. Мы смотрим друг другу в глаза. Никогда не отворачивайся. Никогда не скрывай своё сердце от моего. Ловлю каждый твой стон. Снова. До сих пор. Никогда не перестану этого делать. Чувственно и сладко. Тепло и невероятно. Совсем не больно и так, как хочется нам. По-настоящему и с доверием. — Я люблю тебя, мой Милан, — тихо шепчу в истоме сна. Уже не помню. Но помню твои губы. Твои крепкие объятия. Не смей отпустить.