Когда распускаются красные розы...

— Мерьем подождите! -окликнул девушку Малькольм. — Вы что-то хотели? — Я бы хотел поговорить с вами еще немного. Есть незаконченные вопросы, на которые я хотел бы получить ваши ответы. — Что вы от меня хотите, Малькольм? У меня ордер на Салли Хантер. Свидетели видели, как она выходила из квартиры Беев Левето. Миз Левето погибла от нападения вампира. Я знаю, что этого не делал ни один из вампиров Руфуса Бармы. Остаются ваши. Черт, у меня же в файле лежит ее фотография с водительского удостоверения. Надо признаться, что фотография эта заставляла меня чувствовать мою схожесть с наемным убийцей. Карточка — чтобы не ошибиться. — Вы в этом уверены? Я моргнула, глядя на него — медленно, чтобы выиграть время подумать и чтобы не выглядело так, будто я лихорадочно соображаю. — Что вы ходите вокруг да около, Малькольм? Тонкостей я не понимаю, вы мне просто скажите, что пришли сказать. — В моей церкви на прошлой неделе появился кто-то очень и очень сильный. Скрываясь. Я не могу определить эту личность среди новых лиц моих прихожан, но я знаю, что появился кто-то невероятно сильный. — Он подался вперед, и маска его спокойствия чуть дала трещину. — Вы понимаете, насколько это мощная сила, если я ее учуял, всей своей мощью попытался ее найти в зале — и не смог? Я прикинула. Малькольм — не мастер города, но, пожалуй, один из самых сильных в городе вампиров. И стоял бы в иерархии существенно выше, кабы не его эти жуткие моральные принципы — кое в чем они его ограничивали. Я облизала губы — осторожно, чтобы не стереть помаду, — и кивнула. — Эта личность намеренно дала вам знать о своем присутствии, или так получилось случайно? Он не смог сдержать удивления, но тут же овладел собой. Слишком часто изображая человека перед репортерами, он начал терять ту неподвижность черт, которая отмечает по-настоящему старых вампиров. — Не знаю. И даже голос его утратил прежнюю гладкость. — Этот вампир так поступил, чтобы вас позлить или же из чистой наглости? Он покачал головой: — Не знаю. Тут меня и осенило. — Вы сюда пришли, чтобы дать знать Руфусу Барме, но не можете себе позволить, чтобы ваша паства видела, как вы идете к мастеру города. Это же разрушит все ваши рассуждения о свободе воли. Он выпрямился, стараясь не выразить гнева на лице, — это не получилось. Он, значит, боится куда сильнее, чем я думаю — раз позволяет себе терять самообладание в моем присутствии, при всей неприязни ко мне. Черт побери, он же за помощью ко мне пришел! Действительно отчаялся. — И тогда вы приходите и рассказываете мне, федеральному маршалу. Зная, что я расскажу Руфусу. — Думайте как вам угодно, мис Блейк. Уже не Мерьем, отметила я про себя. — К вам в церковь заваливается большой страшный вампир. У вас как у вампира кишка тонка его выкурить, и вы приходите ко мне — к Руфусу Барме и его аморальной пирамиде власти. К тем, кого вы ненавидите. — Преступление, в котором обвиняется Салли, случилось менее чем через сутки, как он — или она, они, оно — появился у меня в церкви. Не думаю, что это совпадение. — О втором ордере на ликвидацию я не вру, Малькольм. Он лежит у меня в ящике стола прямо сейчас. И с фотографией указанного вампира. — На чье имя ордер? — Зачем? Чтобы вы предупредили… их? Чуть не сказала «ее», потому что этот вампир тоже был женского пола. — Мои прихожане не безгрешны, мисс Блейк, но я уверен, что в городе какой-то новый вампир, который их подставляет. — Зачем? Кому это может быть нужно? — Не знаю. — Ни Руфуса Бармы, ни его вампиров никто не беспокоил. — Это я знаю. — Без истинного мастера и истинной клятвы на крови, мистически к нему привязывающей, ваша паства — просто стадо овец, ожидающее волков. — Руфус Барма так и сказал месяц назад. — Да, я помню. — Сперва я думал, это кто-то из новых вампиров, которые у Руфуса Бармы недавно. Среди них есть один из Европы, но я ошибся. Тут что-то более сильное. Или же это группа вампиров, объединивших силы посредством меток мастера. Я такое объединение сил чувствовал только однажды. — Когда? Он покачал головой: — Нам запрещено говорить об этом под страхом смерти. Только если такое объединение обратится к нам непосредственно, тогда мы можем нарушить молчание. — Похоже, что уже обратилось, — сказала я. Он снова покачал головой: — Меня и моих они тронули, потому что я — теоретически — вне обычного вампирского закона. Руфус Барма доложил совету, что моя церковь не связывает своих членов клятвой крови? — Да, доложил. Он закрыл лицо большими руками и наклонился к коленям, будто теряя сознание. — Этого я и боялся, — донесся его шепот. — Послушайте, Малькольм, я что-то не догоняю. Какая-то группа сильных вампиров лезет в вашу церковь — так причем тут Руфус Барма? Он посмотрел на меня, и глаза его посерели от тревоги. — Скажите ему то, что я сказал вам. Он поймет. — Но я не понимаю! — Руфус Барма дал мне время до Нового года — подумать и ответить насчет клятвы крови. Он великодушен и терпелив, но в совете есть вампиры, не обладающие ни одним из указанных качеств. Я думал, они будут гордиться тем, чего я достиг. Думал, им это будет приятно, но сейчас я опасаюсь, что совет не готов увидеть мой славный новый мир свободной воли. — Свободная воля — это для людей, Малькольм. Общество противоестественных созданий держится на власти. — Выполнение ордера почти целиком предоставляется на ваше усмотрение, Мерьем. Не используете ли вы эту свободу хотя бы частично, чтобы попытаться выяснить истину перед тем, как убивать моих прихожан? — Гарантировать ничего не могу. — Я бы о таком и не просил. Я просто прошу вас поискать истину до того, как будет слишком поздно для Салли и другого моего прихожанина, чье имя вы мне даже не называете. — Он вздохнул. — Я же не отослал Салли из города, почему же в другой раз я поступлю иначе? — Вы сюда входили, уже зная, что Салли в беде. Имя второго плохого парня я вам подсказывать не буду. — То есть это мужчина? Я посмотрела на него — просто посмотрела, радуясь, что могу выдержать полный контакт взглядов. Когда я еще не могла смотреть вампиру в глаза, изображать крутой взгляд было затруднительно. Он расправил плечи, будто только сейчас заметил, что сутулится. — Даже этого вы не хотите мне сообщить? Пожалуйста, передайте Руфусу Барме, что я вам говорил. Мне следовало бы прийти к вам сразу. Я думал, что это моральные принципы не дали мне сразу бежать к вам, к той структуре власти, которую я презираю. Но это были не принципы, а грех — грех гордыни. Я только надеюсь, что моя гордыня не будет стоить жизни моим последователям. Он пошел дальше. — Малькольм! — окликнула я его. Он обернулся. — Насколько это срочно? — Это срочно. — Два часа могут быть существенны? Он задумался. — Быть может, а в чем дело? — Я сегодня не увижусь с господином Руфусом. И хотела знать, надо ли мне ему звонить, передать вкратце? — Да, очень прошу вас, передайте. — Он наморщил лоб. — А как же это вы не увидите сегодня вашего мастера, Мерьем? Вы не вместе живете? — Вообще-то нет. Я у него провожу дня три-четыре в неделю, но у меня свой дом. — И сегодня вы будете убивать моих родичей? Вместе со своими кровопийцами. Я покачала головой. — Тогда будете поднимать моих хладных братьев. Чей благословенный сон нарушите вы сегодня, госпожа? Чей зомби встанет, чтобы кто-нибудь из людей получил наследство или же вдова утешилась? — Сегодня зомби не будет. Меня очень озадачило его отношение к тому, что зомби будут оскорблены. Никогда не слышала, чтобы вампир объявлял о своем родстве с зомби, гулями или с кем бы и чем бы то ни было, кроме вампиров. — Что же тогда удерживает вас сегодня вдали от объятий вашего мастера? — У меня свидание, хотя это совершенно не ваше дело. — Но ведь не с Руфусом Бармой и не с герцогом Гленом? Я покачала головой. — Тогда с вашим царем волков, Гилбертом? Я снова покачала головой. — Ради кого же вы покинули этих троих? А, ваш повелитель жрец Андриан. — Снова нет. — Я поражен, что вы отвечаете на мои вопросы. — Честно говоря, я тоже. Наверное, потому, что вы продолжаете называть меня блудницей, и, наверное, мне хочется вас мордой в это ткнуть. — В тот факт, что вы — блудница? Его лицо не изменилось ни капли при этих словах. — Я знала, что вы не сможете, — сказала я. — Что не смогу, мисс Блейк? — Не сможете долго вести себя мило и вежливо, чтобы получить мою помощь. Знала, что если так продолжать, вы снова станете злым и презрительным. Он слегка поклонился мне — одной головой. — Я вам сказал, мисс Блейк: мой грех — гордыня. — А каков мой грех, Малькольм? — Вы хотите, чтобы я оскорбил вас, мисс Блейк? — Я хочу услышать, как вы это скажете. — Зачем? — А что такого? — спросила я. — Ну, хорошо. Ваш грех — похоть, мисс Блейк. Как и вашего мастера и всех его вампиров. Я покачала головой и скривила губы в неприятной улыбке. Такая улыбка оставляла у меня глаза холодными и означала обычно, что я таки здорово разозлилась. — Это не мой грех, Малькольм. По крайней мере не тот, что мне всех роднее и ближе. — А каков же ваш грех, мисс Блейк? — Гнев, Малькольм. Гнев. — Вы хотите сказать, что я вас разозлил? — Я всегда злая, Малькольм. Вы мне только дали цель, на которую эту злость направить. — Вы кому-нибудь завидуете, мисс Блейк? Я подумала, потом покачала головой: — На самом деле нет. — О грехе лености не спрашиваю; вы слишком много работаете, чтобы можно было об этом говорить. Вы не жадина и не обжора — алчность и чревоугодие отпадают. Вы горды? — Иногда. — Итак, гнев, похоть и гордыня? Я кивнула: — Похоже, раз мы решили считать. — О, некто считает все наши грехи, мисс Блейк, не сомневайтесь в этом. — Я тоже христианка, Малькольм. — И вы не боитесь, что можете не попасть на небо, мисс Блейк? Вопрос был настолько странным, что я даже на него ответила. — Мне не светит небо. Но и Ада мне не ведать, ведь Ад-всего лишь слово, реальность гораздо страшнее. Моя душа настолько сгнила в этом теле от такой долгой жизни, что она наверняка останется призраком, после того, как тело умрет. Как говорится: Душа от несчастной жизни становится призраком. Он улыбнулся — мягко, почти смущенно. — Я пришел к вам за отпущением, мисс Блейк? — Вряд ли у меня есть власть отпускать вам грехи. — Я бы хотел до того, как умру, исповедоваться священнику, мисс Блейк, но ни один из них ко мне не приблизится. Они святы, и сами признаки их призвания вспыхнут пламенем от одного моего присутствия. — Это не так. Освященные предметы вспыхивают, если верующий впадает в панику или если воздействовать на них вампирской силой. Он заморгал, и я поняла, что это непролитые слезы блестят у него в глазах, отражая свет электрических лампочек. — Это правда, мисс Блейк? — Ручаюсь. Его отношение заставляло меня за него испугаться, а мне очень не хотелось бояться за Малькольма. У меня полно в жизни народу, о котором надо волноваться, и меньше всего мне нужно было добавлять к этому списку Билли Грэма от нежити. — Вы знаете каких-нибудь священников, которые согласились бы выслушать очень долгую исповедь? — Может быть, хотя не знаю, будет ли им позволено дать вам отпущение, поскольку вы, строго говоря, в глазах Церкви мертвы. У вас обширные связи в религиозном обществе, Малькольм, и наверняка кто-нибудь из лидеров других Церквей с радостью примет вашу исповедь. — Мне не хочется их просить, Мерьем. Я не хочу, чтобы они знали мои грехи. Я бы предпочел… — Он запнулся, потом договорил, но наверняка не то, что собирался сказать вначале. — Без шума. Я бы предпочел исповедоваться келейно. — Откуда вдруг такая потребность в исповеди и отпущении? — Я по-прежнему верую, мисс Блейк. То, что я стал вампиром, не изменило этого. И я хочу умереть, разрешенный от грехов моих. — Но почему вы ожидаете смерти? — Передайте Руфусу Барме то, что я говорил — о незнакомце или незнакомцах в моей церкви. Скажите ему о желании поведать мои грехи священнику. Он поймет. — Малькольм… Он будто не услышал, но уже у входных ворот остановился. — Я беру свои слова обратно, мисс Блейк: я не сожалею о том, что пришел. Я сожалею только о том, что не пришел на несколько дней раньше.