Ты сделаешь из меня Венеру, а я из тебя - Купидона

      Вы любите гостей? Ну, разумеется, испытываете ли удовольствие, когда вас кто-либо посещает? Лично я ничего не имею против визитеров. До тех пор, пока они не приходят ко мне в мое отсутствие!       Никаких пинков и криков, видимо, не хватало, чтобы объяснить и Тою, и его ненормальным приятелям, что меня нужно держать в курсе, когда они собираются навестить мой скромный гостеприимный дом, чтобы я хотя бы так сильно не удивлялась тому, что по приходу домой из школы застала на диване Сому, который внимательно, чуть ли не с лупой, изучал мои детские компроматные фотографии, на которых ладно, если еще я просто растрепанная и грязная, как свинья, счастливо улыбающаяся с огромной, как склизкий инопланетянин из голливудских фильмов, козюлиной, грациозно торчащей из правой ноздри и свисающей до самого пупка, а ведь кое-где вообще лежу голышом, без малейшего намека на одежду, закинув ноги за голову, как знаменитый индийский гуру-йог, и радуюсь жизни.       После всех свалившихся на меня нервотрепок и воспитательных бесед с Тоем мой голос адски страдал и начал скрежетать, как охрипшая чайка, поэтому Соме намек о том, что мои фотографии без разрешения брать нельзя, я сделала невербально с помощью демонстративного изьятия компромата и угрозы трясущимся кулаком. — Жалко тебе, что ли? — вяло поинтересовался Сома, нехотя передавая мне мой детский альбом. — Есть вещи, которые я никому не хочу показывать, — прошептала я осипшим голосом, в мыслях ругая родителей за эти постыдные фото, которые они сделали во времена моего беспечного беспамятства, и поклялась себе не подставлять так своих будущих детей. — Если хочешь посмотреть мои фотографии, гляди на те, что стоят в рамках на стенке.       Я много чего не понимала, например, какого черта он тут делает, куда опять провалился Той, и почему Сому так интересовали мои фотографии. А интересовали они его — это точно, поэтому он все-таки решил последовать моему совету, застыл напротив длинного темного гарнитура в позе мыслителя и начал водить глазами по миниатюрной галерее гордости моих родителей и моего величайшего огорчения и смущения. — Эти фотографии сильно отличаются от тех, что я видел в альбоме, — спустя пару минут, когда все посмотрел, заметил Сома. — Ну еще бы, — поспешила я подтвердить очевидную вещь. — Даже профессором быть не надо, чтобы заметить разницу между ними в семь-десять лет. — Я не об этом говорю, — замотал головой он и, сняв с полки одну фотографию, показал ее мне, проведя пальцем по лицу на изображении. — На фотографиях в детском альбоме ты по-настоящему счастлива, а тут улыбаешься во все тридцать два зуба. Но глаза при этом грустные и уставшие.       От его замечания неприятно кольнуло в сердце, и за такое разоблачение в эту минуту мне хотелось его ненавидеть. Сома передал фотографию мне в руки, видимо, для того, чтобы я сама убедилась в его словах. Но мне и не было это нужно. Я прекрасно помнила тот день.       Это я на последнем звонке после девятого класса. Стояла в форме пионерочки, черное платье, белый фартук — все, как полагается. И в этот солнечный майский день, когда мне просто хотелось смотреть на синнее-синее небо с растушеванными, словно пыль, облаками и вдыхать пьянящий запах сирени, мне говорили: «Улыбнись! Еще разочек, ты моргнула!» И я улыбалась. Врать не буду, мне не было грустно, но и счастливой себя не чувствовала. Отсюда и возникало это ощущение неискренности на фото, заметное, как я думала, мне одной. Ощущение, которое появлялось у меня при просмотре почти каждого моего фото за последние десять лет. Фотоаппарат пугающе точно способен передавать эмоции человека, поэтому я и не любила фотографироваться: получалась всегда унылой. — И что с того? — довольно резко отреагировала я. В моей душе, как и в душе каждого человека, существовали настолько сокровенные, можно сказать, интимные темы, на которые я не решилась поговорить даже сама с собой, а уж когда меня пытались принудить к этому разговору, я против воли впадала в бешенство, а иногда заливалась слезами, как прорвавшаяся бобровая плотина. Я знала причину этих грустных глаз, она состояла не в прощании со школой, плохих оценках или неразделенной любви, но даже в мыслях не могла этого произнести. — Босс не дурак, с одной стороны, но все равно не способен понять некоторые вещи, — спокойно произнес Сома и аккуратно забрал у меня фото в рамке, кажется, почувствовав, что злость копилась во мне, как в большом нарыве, который мог лопнуть от любого прикосновения. — Потому что никогда не испытывал ничего подобного на своей шкуре. У тебя очень, оооочень низкая самооценка. Настолько низкая, что ты чувствуешь себя несчастной.       Я смачно хлопнула ладонью по шкафу, задышав глубоко и громко, как старый паровоз. Самооценка… Я никогда не решалась сама оценить себя, хотя в глубине души и считала себя человеком-дерьмом, у которого нет ничего, кроме идиотской женской гордости. Но этому нахалу, который любил причинять всем боль, хватило наглости сказать мне то, в чем я сама боялась признаться. И это окончательно и бесповоротно вывело меня из себя. Кровь прилила к моему лицу, застучала в висках бешеным плясом, но до мозга словно ни капли не доходило. — Да как ты смеешь! — заорала я. — Заткнись, слышишь?! — Да ладно тебе, не реагируй так бурно, — Сома попытался меня успокоить, но от звука его голоса под мою кожу, кажется, залезали ежи, и я становилась все колючей. — Уходи и не беси меня! Тоя здесь нет и тебе тоже нечего делать!       И Сома действительно ушел, не пререкаясь со мной больше. А после его ухода мою душу начала грызть острозубая вина за то, что я так грубо наорала на него всего лишь за его предположение. А ведь он когда-то говорил мне, что давным-давно тоже был порядочным неудачником, пока не стал работать на Тоя. Значит, Сома мог понять меня, как никто, значит, мне все-таки стоило его выслушать и попросить совета. Лишь женская гордость, словно мать Тереза, утешала меня, утверждая, что я поступила правильно.       Вечером домой вернулся Той, уставший и выжатый, как лимон, после очередного ангельского рабочего дня, и на мой вопрос о том, встретился ли он сегодня с Сомой, ответил простым кивком и больше никак не прокомментировал. Мне все еще не давало покоя, рассказал ли ему мой сумасшедший и самодовольный гость о том, как я взбесилась, или же нет. Но, даже если Той действительно что-то знал, он никак этого не показал, а куда больше беспокоился о моем внезапно осипшем голосе и пытался заставить меня пить сырые яйца, утверждая, что это якобы мне поможет. От этого я опять начинала беспомощно повышать голос, местами, когда он все-таки прорезался, кукарекая, как петух, срывая его еще больше.       Зато на следующий день… — Итак, Маргарита, — напуская на себя вид сумасшедшего ученого и засунув при этом руки в карманы на длинном белом медицинском халате, заявил мне с порога Той, как только я пришла из школы, — проходи к зеркалу. Сейчас мы будем проводить важный следственный эксперимент. Граждане-понятые, войдите, пожалуйста!       Я уже спокойно относилась к его заскокам и просто успокоила себя тем, что ему в голову в очередной раз ударила моча, но какие же до боли знакомые понятые зашли к нам в зал в таких же медицинских халатах: сначала, бодренько поздоровавшись, забежал Кудряш, затем Алголь, которая уже вошла во вкус и изображала истерящую соседку-сплетницу, а затем и Сома, который, как я поняла по взгляду, не придал никакого значения моей вчерашней истерике. Отдающимся гулким эхо, как в многоярусной длинной пещере, я слышала свой внутренний ор от того, что снова вижу эту сумасшедшую четверку вместе. А ведь я уже вздохнула с облегчением… — Итак, — продолжил Той, усадив меня на стул перед зеркалом в спальне, а остальная тройка уселась на родительскую кровать. — Мы начинаем. Рита, посмотрись, как следует, в зеркало. — Что случилось-то? — занервничала я и завертела головой. — У меня до сих пор щека в шоколаде после обеда в школьной столовой? Или вы так намекаете на то, что я ужасно выгляжу? — Да нет же, — замотал головой Той, — нам нужно, чтобы ты посмотрела в зеркало и сказала, что видишь там… — Вы совсем придурки? — рассердилась я и попыталась встать со стула, но меня тут же усадили обратно. — Интересно, что же я могу там увидеть?! Я же не хамелеон, который цвета меняет! — Просто посмотри! — скомандовал мне квартет четырех голосов.       Еще немного посопротивлявшись для вида, я все-таки решила выполнить их просьбу (скажем так, мне стало любопытно, что они замышляли в этот раз). Но разглядеть себя, как следует, в зеркале не смогла, потому что там кроме моего силуэта отражались четыре пары неугомонных глаз, которые внимательно за мной следили. — Я не могу сосредоточиться, когда все пялятся, — сказала я, резко развернувшись на сто восемьдесят градусов вместе со стулом. — Чего тебе стоит, — хмыкнула Алголь. — Разве есть что-то некомфортное в том, чтобы покрасоваться перед окружающими? — Конечно, — ответила. — Мне как-то неудобно привлекать к себе столько внимания… — Я же говорил, — обратился Сома к Тою. — А когда она беседует со мной или моим командиром, никогда не смотрит в глаза.       У меня начали появляться какие-то очень нехорошие предчувствия на их счет. А еще это замечание про то, что при разговоре я не смотрю собеседнику в глаза, сильно меня обидело. Я решила пока вида не подавать, но потом обязательно припомнить ему. — А еще идет по улице аккуратно и тихо, как мышка, скукожившись раза в два, — сказала Алголь, усмехнувшись, а я поклялась себе выучить настоящее заклинание для демоноизгнания. — Да бросьте вы, ребят, — вмешался в их попытку сжечь меня моим же стыдом командир Сомы, единственный добрый человек среди всех этих небесных чудаков. — Несмотря на это, Маргарита все равно очень милая девушка. Я бы, может, даже женился на ней, если бы был чуточку помоложе, — от этих его слов лицо мое вспыхнуло жаром, как будто я упала рожей в огромный костер в пионерском лагере, а Алголь и Сома, глядя на Кудряша, скорчили такие рожи, словно он у них на глазах целовал жаб. — Моя жена все равно превратилась в авокадо… — Босс, не стоит впадать в отчаяние, — ответил на это Сома. — Ваша жена не превратилась в авокадо, она ушла от вас, потому что вы вконец достали ее своей придурью. Примите уже, наконец, реальность. — Сома, как ты можешь такое говорить?! Ты же мне почти как сын, — капитан демоноубийц очень-очень сильно расстроился и чуть не пустил слезу, но получил пинок от Тоя прямо по лицу. — Хватит тут мыльные оперы с элементами фантастики разводить, — властно сказал он, указав на меня. — Вот наша проблема. Как оказалось, у Риты очень низкая самооценка, и, само собой, этот фактор, которому раньше я не придавал большого значения, является корнем многих ее бед. А значит, мы должны исправить это.       И именно с этого момента четверка маньячил начала операцию по поднятию моей тяжелой, словно ядро Земли, самооценки. Но, несмотря на их полную самоотдачу, давалось им это все равно очень трудно, и уже через пару дней они стали выглядеть изнуренными, как «Бурлаки на Волге». Мне было даже немного жалко этих наивных бедняг, потому что я слишком хорошо себя знала.       Алголь говорила, что мне нужно завести красавчика-парня и подружку-завистницу и тогда моя самооценка взлетит до небес и зацепит верхушкой Солнце, Той же утверждал, что с такой низкой самооценкой я никогда не найду себе возлюбленного, потому что якобы человек, который не нужен самому себе, не нужен никому, потом эти двое уже пришли к выводу, что это какой-то адский замкнутый круг без альтернативных вариантов развития моей судьбы и что меня проще прикончить, чем переделать. Мне становилось страшно…       За дело пробовал взяться и Сома, давая пафосные клятвы о том, что знает короткий путь к моему успеху, но когда он занес в мою квартиру какие-то инструменты, больше похожие на средневековые орудия пыток, я предпочла ненадолго закрыться в ванной (ровно до тех пор, пока ожидание ему не наскучило). Кудряш же таскал с кухни пряники и загадочно улыбался, гладя на тщетные попытки своих товарищей. Командир демоноубийц сказал, что может легко разрулить ситуацию, но сначала хотел дождаться полного провала тройки сумасшедших ученых, ставивших социальные эксперименты надо мной, а то они — полуцитата — скоро начнут серьезно принимать его за дурака.       Той ворчал, как мой дедушка, когда увидел меня в рваных джинсах, и явно потерял весь запал сделать меня чуток увереннее. Поэтому инициативу в этом деле он временно передал Алголь. Она вновь завела меня в родительскую спальню, где висело самое большое и красивое зеркало в нашей квартире, усадила напротив него и начала говорить голосом гипнотизера из телевизора: — Это довольно банальная вещь, но вдруг сработает, — обращаясь ко мне, демоница начала медленно прохаживаться из стороны в сторону за моей спиной. — Самоубеждение. Внимательно посмотрись в зеркало. И заткнись ровно на то время, пока я не попрошу тебя говорить. Меня раздражает твой голос.       Я подчинилась ей против своей воли, словно уже начала впадать в транс. Признаться честно, я любила смотреть на себя в зеркало и, хотя и понимала, что далеко не красотка, в нем я всегда казалась себе чуточку симпатичнее, чем есть на самом деле. — Гляди в зеркало и говори себе: я красивая…       Я незаметно перевела взгляд на ее профиль. По сравнению с ней я вообще гадкий утенок. — Ты красивая… — со скорбью в голосе произнесла я, обращаясь именно к ней, не к себе, и с легким волнением ожидала ее реакции. Ну, я-то в глубине души надеялась, что Алголь скажет: «Что ты, что ты? Не говори так! Ты такая милашка!» Наверняка эти простые и приятные слова подняли бы мою самооценку куда больше, чем себяжаление у зеркала, создание смехотворного дневника успехов или отказ от деструктивной критики.       Ага, как же! — Продолжай, — поддержала она мою лесть, довольно ухмыльнувшись. — Ты красивая. — Очень хорошо! — Так стоп-стоп! — вмешался в наше безделье Той, который все подслушивал за дверью. — Что-то в вашей методике пошло явно не так! Рита, почему ты нахваливаешь Алголь? Она и без того влюблена в себя по уши. Если бы ее эго вдруг стало материальным, то по размерам легко потягалось бы с Юпитером. — В отличии от тебя я хоть что-то делаю! — сказав это, демоница обиженно всплеснула руками, а потом вдруг резко дернулась, поглядела на Тоя и хитро заблестела глазенками (от этого явно не обещающего ничего хорошего взгляда Той даже пошатнулся). — Рита, а хочешь я научу тебя опускать самооценку Тоя ниже плинтуса?       Алголь относилась к разряду тех людей, которые называли меня по имени, только когда делали кому-нибудь гадости. И, само собой, мое согласие, если она что-то замыслила, ей не было нужно. — Пф, попробуй! — вальяжно протянул Той и брезгливо отмахнулся от нее ладошкой. — У тебя ничего не выйдет. — Трутень, — спокойно ответила на это демоница, высоко подняв голову и скрестив руки на груди, словно она уже победила. — Здоровый, красивый мужчина, однако ничего не делает и сидит на шее у маленькой семнадцатилетней девочки…       На вид Той оставался все таким же спокойным, но, чем больше Алголь говорила, тем сильнее его лицо покрывалось красными пятнами. Я еще никогда не видела такой странный румянец. — Ой-ой, и только подумать, — ехидно продолжала демоница. — Даже я, несмотря на всю мою гадкую репутацию, так не делаю. Сколько ты уже живешь у нее? Больше трех месяцев? И за это время ты не сделал для нее ничего хорошего! Даже элементарного желания не выполнил. Интересно, если посчитать, в какую сумму этой милой девушке и ее семье ты обходишься? Ведь жрешь-то ты, как слон. Я уже молчу про то, какие унижения и оскорбления терпит от тебя Марго. Ты не больше, чем просто паразит, поселившийся в этой семье. Буду считать тебя мутировавшей аскаридой.       К этому времени лицо у Тоя уже стало пунцовым. — Болтай-болтай, — нервно брякнул он, — все равно я себе цену знаю. И я не такой бесполезный, как ты говоришь!       Затем он, очевидно, очень сильно расстроенный, пулей вылетел из комнаты, громко хлопнув дверью. — Ну вот, — довольно сказала Алголь. — Теперь можешь эксплуатировать его, как своего раба. Хоть вагоны с углем или жирными сумоистами на нем разгружай. Он и слова не скажет. Только почаще напоминай ему о его положении, а то он быстро отойдет.       В общем, насчет моей самооценки — так у них ничего и не вышло. Сома сознался, что ему просто хотелось пострадать херней, Алголь сдалась, назвав меня безнадежным человеком, а Той совсем приуныл (а еще починил все электроприборы в моем доме, провел генеральную уборку, перестирал и перегладил белье). Я не переставала удивляться тому, насколько сильно слова демоницы его задели. Я его, конечно же, по доброте своей душевной жалела и даже упрекнула Алголь в ее неизмеримой грубости. Но все-таки, если бы эти слова Тою сказал кто-нибудь другой, кто угодно, только не эта ненавистная мне женщина, я бы с удовольствием признала, что они весьма уместны и справедливы. Этот Пуп Земли давно пора было поставить на место.       Сумасшедшая четверка друзей наконец-то разъехалась, и я снова могла заняться учебой. Первые дни декабря выдались солнечными и заснеженными, и, несмотря на то, что до конца школы и экзаменов, которых все до смерти боялись, оставалось чуть меньше полугода, учиться совсем не хотелось. Кружок журналистики тоже взял ненадолго отпуск, и я решила морально подготавливать себя к Новому году. Да, сейчас компания и квартира на время праздника волновали многих гораздо больше, чем их будущая жизнь. Я тоже задумывалась о том, чтобы кого-нибудь пригласить к себе, кого угодно, хотя бы Димона со свалки, только чтобы не быть, как всегда, одинокой, ведь сердце мое требовало перемен.       Но однажды, когда в такой вот ленивый день вышла из здания школы, я увидела у ступеней нашего храма знаний колонну мужчин, одетых в точно такую же форму, как Сома и Кудряш. Молодые и высокие парни, красивые и статные, как легендарные кремлевские курсанты, выстроились в две шеренги от ступенек главного входа и по-военному отдавали честь, пряча за спиной одну руку. От такой картины я просто обалдела и, разинув рот, застыла на месте. В шоке была не только я, но и огромная толпень школьников, у которых также закончились уроки. — Отряд, — скомандовал появившийся из ниоткуда командир Сомы, — к торжественному вручению цветов милой и красивой девушке приступить!       Все эти солдатики вдруг уставились на меня холодными стеклянными глазами и начали медленно двигаться в мою сторону, достав из-за спины по одной кроваво-красной розе. — Мадам, вы просто потрясающе выглядите! — сказал первый подошедший ко мне молодой мужчина, улыбнулся обезоруживающей улыбкой, как в рекламе жвачки, и протянул цветок. Душа моя начала отделяться от тела от каких-то иррациональных чувств. — Ты так прекрасна, что я забыл фразу, с которой хотел подойти к тебе, — говорил второй, а я уже еле стояла, щеки мои горели, как адское пламя, а в глазах мелькали темные круги. — Ты такая классная, что я готов выпить после тебя воду из ванной.       И тут понеслось: эти парни начали подходить ко мне по одному, дарить розы и говорить комплименты, но я не смогла выдержать этого и после седьмого, наверное, цветка, бросила свой букет на ступеньках, и в слезах забежала обратно в здание школы.       Я так расстроилась, как никогда в жизни, и, контрастируя с огромным потоком счастливых школьников, торопившихся домой, рыдая бежала на своей черепашьей скорости дальше, куда-нибудь, где меня никто не смог бы увидеть хотя бы в ближайший час. Я остановила выбор на кладовке нашей биологички, в которой лежали садовые инструменты, и скрылась в темноте, горько всхлипывая. Щеки по-прежнему пылали, а голова раскалывалась. Еще никогда меня не ставили в такое неловкое положение. Я восприняла этот набор цветов и комплиментов как величайшую попытку опозорить меня. — Вот сейчас я вообще ничего не понял, — вслед за мной в кладовку аккуратно и медленно зашел Той. Кто бы сомневался, что тут не обошлось без него. — Я уже, было, подумал, что план Кудряша гениален. Любая девушка должна от такого растаять. Тогда что с тобой-то не так? — Вы точно идиоты! — разозлилась я и от отчаяния закричала. — Кого это вообще может сделать счастливым?! — Я думаю, любого, — пожал плечами Той и присел рядом со мной. — Если бы мне столько девушек в один присест наговорили комплиментов, это был бы хороший заряд счастья на долгое время. Тебя в детстве запугивали красивыми парнями? — Нет конечно, — прикрикнула я, громко шмыгая носом. Его заложило от моих рыданий, и дышать становилось тяжело. — Тогда в чем же дело? — спросил Той, искренне недоумевая. — Я не против того, чтобы мне говорили комплименты и дарили подарки, — начала говорить я, и новые струи слез потекли по моему лицу. — Но это было так неискренне… конечно, тебе этого не понять, ты такой красавчик. Если бы меня попросили сделать комплимент симпатичному, пусть и незнакомому, парню, я бы с удовольствием его сделала. Но я другое дело. Если бы им не приказал Кудряш, они бы никогда на меня даже не взглянули, все эти солдатики. А тут такие слова… я ненавижу, когда из людей выдавливают любезности ради меня, слова, в которых на самом деле нет и капли правды. Мне не приятно от этого, а больно. — То есть, — решил подвести итоги Той, — ты так расстроилась, потому что считаешь, что этих парней заставили говорить тебе комплименты против их воли, что они думают о тебе по-другому… — Именно так, — горько вздыхала я. — Со мной случалось нечто подобное. Я была толстушкой, сколько себя помню. Однажды, все происходило в санатории, когда мне было лет тринадцать, я влюбилась в парня. Тогда был март, и свой День рождения я праздновала в том санатории. И моя очень популярная у противоположного пола соседка по комнате подсуетилась и уговорила его станцевать со мной медленный танец. Я до сих пор не могу забыть его лицо, полное отчаяния, его голос, когда он, вроде предлагал мне танцевать, а звучало это так, как будто он просил этого не делать. Мне было так больно и плохо, что я сразу же убежала, вот так же разрыдавшись. Лучше уж вообще быть без внимания, чем наблюдать такую очевидную фальшь!       Я выговорилась, и, кажется, мне немного полегчало. А Той как-то по доброму улыбнулся, вытащил из-за спины пестрый букетик ярких и пышных, как астры, но миниатюрных, как ромашки, цветочков, положил их мне на ладонь и сжал мою руку в кулак. Я немного оживилась и, мельком оглядев цветы, удивленно уставилась на Тоя. — Не путай нас со всякой мелкой шпаной, — сказал он, потрепав меня по голове. — Мы затеяли это, потому что хотели тебя порадовать. Просто у Кудряша есть немного больше возможностей, чтобы сделать это. Искренность, неискренность, не парься вообще об этом. Любить себя — это и значит в какой-то степени не замечать такие мелочи. Скажем так, когда ты садишься в автобус, ты же не задумываешься о том, хочет ли водитель везти тебя куда-нибудь. Может быть, он вообще ненавидит свою работу. Но ты же не убегаешь в подвал и не плачешь об этом. Если тебе будет легче, считай наш поступок комплиментом только от нас. К тому же, ты, может, и не заметила, но с момента нашей встречи ты сильно похудела и стала гораздо женственнее. Так что не наговаривай на себя лишний раз, а гордо подними голову. — Маргаритушка! — из двери показалась голова Кудряша. — Выйди, пожалуйста на минуточку. У нас не так много времени, но мы с ребятами хотели бы сказать тебе пару слов, — он спустился по ступенькам к нам с Тоем и отдал мне свою розу. — Ты правда просто очаровашка, милая, добрая и такая терпимая к нам. Большое тебе спасибо за все. И да, если тебе станет легче, я не заставлял моих подчиненных говорить тебе комплименты, а вежливо попросил. Они у меня те еще Дон Жуаны.       Доверившись словам этих двоих, я все-таки решилась выйти из своего темного укрытия и, зареванная, снова предстала перед всеми. Сердце мое колотилось, как бешеное, и я боялась снова убежать куда-нибудь, если Той и Кудряш хоть на секунду меня отпустят. — Мы не хотели тебя расстроить, — один из подчиненных Кудряша протянул мне цветок. — У тебя правда очень красивые глаза и добрая улыбка. Я дарю тебе этот цветок, потому что считаю, что такая девушка должна постоянно купаться в цветах. — Люби себя, — выступил в конце со своей речью Сома. — Ты гораздо лучше, чем думаешь о себе.       Все-таки я не выдержала и разревелась снова, но на этот раз не от горя и отчаяния, а от счастья, и приняла цветы от всех, кто дарил мне их, а потом через весь город, красная, с растекшимся макияжем, шла с огромной, такой, что едва могла обхватить руками, охапкой красных роз и букетиком маленьких лиловых цветов. — А что, кстати, это за цветы? — спросила я у Тоя. — Не знаю, сорняки какие-то, — слегка, как мне показалось, занервничал он.       Потом, когда порылась в Интернете, я узнала, что эти цветы назывались маргаритками. Совпадение ли это? Думаю, что нет.