РУССКАЯ / LA RUSSA

Край золотистого одеялка с тоненькой бахромой свешивается с его рук вниз. А все потому, что те же руки, собранные в виде маленькой колыбельки, нежно, но надежно удерживают ее саму. Легонечко покачивают из стороны в сторону, одним лишь фактом своего присутствия утешая и успокаивая лучше любых прибауток. Лисёнок, он зовет ее так. Лисёнок мирно спит, сомкнув красивые розовые губки и закрыв глаза, тем самым позволив длинным черным ресницам коснуться кожи. Маленькие кулачки стиснули второй край одеялка, накинутого для большего уюта. И, кажется, вот так, рядом с ним, больше ей ничего и не надо. Я не сразу понимаю, кого вижу и где. Такое ощущение, что бесплотным призраком, стоя у самых дверей, подсматриваю за действом в комнате сквозь полупрозрачную вуаль. На ней даже видны неощутимые узоры. В комнате солнышко, достаточно тепло, но больше – умиротворенно. Здесь почти идиллия, маленький личный Рай, который нельзя тревожить. Уютно и хорошо. Невероятно хорошо… Я приглядываюсь получше. И чудо – стоит только сконцентрироваться на картинке, как у стоящего напротив мужчины замечаются черно-золотые волосы, переливающиеся на солнце, а на правой руке – обручальное кольцо. А у нее, у нее, маленького ангелочка, столь бесценного для своего защитника… у нее фиолетовое платьице с узором из маленьких ящерок – хамелеонов. Лисёнок. Теперь и я узнаю ее. Ксай нежно укачивает прикорнувшую дочь, глядя на нее своими добрыми, пронзительно-аметистовыми глазами с редкостным любованием. Он спокоен, но энергия жизни, энергия солнца, чьи лучи касаются ее личика, исходит от него целыми ваттами. Эдвард весь так и светится. Он ошеломлен. Он влюблен. Он покорен. Лисёнком. - Η καρδιά μου1, - бархатно, с нескрываемым обожанием, шепчет Алексайо, по наитию, а может, просто заметив, повернувшись в мою сторону, - λίγο καφέ μάτια της καρδιάς μου2, … И ласково целует Лисёнка в лоб. Улыбается. - λίγο καφέ μάτια της καρδιάς μου2, - едва заметным шепотом, последовавшим сразу за легоньким касанием, больше напоминающим дуновение ветерка к моему лбу, произносит бархатный баритон. И я тотчас узнаю его, вынырнув из своего полусна-полудремы. Ксай. Я медленно, стараясь не потеряться в пространстве и времени, открываю глаза. Их сразу же встречает пушистое кремовое одеяло, полюбившееся мне за все наше совместное время вместе. Там, где это одеяло, я знаю, я буду счастлива. Потому что это общая наша с Алексайо постель. Я чувствую его руку в своей. Обе свои руки, трепетно оплетенные его ладонями, возле мужниной груди – она чуть-чуть подрагивает, когда он тихонько смеется. - С добрым утром, золото, - звучит в мягкой тишине. И меня снова целуют. Мы дома. На большой и широкой постели в хозяйской «Афинской» (этой картине я однажды спою оду) – нашей спальне – в окружении горки белых подушек, с фиолетовым покрывалом, отброшенным в изножье, солнцем, так и стучащимся в окна, и накрепко закрытой дверью. Лежащее возле нее полотенчико, упавшее вчера, не изменило своего местоположения, а значит, Эдвард еще не вставал. Он, как и я, недавно проснулся. И он рядом, что по-настоящему бесценно. - Доброе утро, - нежась в дорогих объятьях, мурлычу я. И поднимаю голову, жалея, что не сделала этого раньше. Первое, что хочу видеть по утрам всю оставшуюся жизнь – лицо Ксая. Вот такое, как сейчас. Он лежит на нашей общей подушке, правда, повыше, чем я, смотрит сквозь немного опущенные ресницы, но взгляд оттого не становится менее добрым, на его коже, еще не отпустившей до конца сон, морщинки от улыбки. Моей любимой, половинчатой, но самой теплой на свете. Я была права, мы дома. Эдвард был прав, утро невероятно доброе. И, хоть маленький Лисёнок и оказался сном, мне не больно и не грустно. Я знаю, что ее появление – всего лишь вопрос времени. За все эти дни, пережив и судебные тяжбы, и недолгую, но по ощущениям, вечную разлуку, и все нахлынувшие разом проблемы, включая Ауранию и ее супруга, я понимаю, я верю окончательно, что дети у нас будут. Хотя бы один, такой долгожданный и солнечный, маленький цветочек. И несомненно, что девочка. Ксай будет самым счастливым папой на свете. Интересно, как в моем сне ее звали на самом деле?.. - Ты задумчива с самого утра, - привлекая к себе внимание, Алексайо бережно проводит костяшками пальцев по моей скуле, расплетая наши руки, - что-то случилось? Я улыбаюсь. Подстраиваюсь под его руку, чем сразу вызываю у Ксая нежную, поистине влюбленную улыбку. Узнаю этот блеск аметистовых глаз. Он – одно из самых любимых зрелищ в моей жизни. Сегодня, этим утром, здесь, в нашей постели, в пустом доме, наконец-то полностью вдвоем, я ощущаю такое единение с Эдвардом, которое не испытывала давным-давно. Мы одни. На всем белом свете. Абсолютно. А что, как не это, способно окрылить? И запах клубники… и запах сонного солнечного утра… и просто запах теплого дома, в котором только счастье, без капли бед. Счастье обретения. - Просто я пытаюсь поверить, что ты мне не снишься, - улыбчиво отвечаю мужу. - Можешь поверить, это не так. - Я чувствую, что это не так, - ободряю. И, не заводя этот разговор дальше нужного, привстаю на локтях. Я целую Эдварда. Как в первый раз. Как могу с любовью. А он мне отвечает, искренне усмехнувшись. Отрывается первым. Улыбчивый и счастливый. - Ты очень красива, - сокровенным шепотом, снова оглаживая мое лицо, признается Ксай. Аметисты так и сверкают. Не знаю, есть ли на свете что-то более нужное, что-то более идеальное, чем Эдвард сейчас. Он просто воплощение домашнего уюта, радости и смысла жизни. Это не пустые слова и уж точно не просто эмоциональные всплески. Я… наслаждаюсь. И не собираюсь терять ни мгновения. Наконец-то все вернулось на круги своя. - Больше ни на шаг тебя не отпущу, - смело заявляю, по-хозяйски крепко обхватив его ладони, - даже в командировку… - Такая собственница? - Стра-а-шная, - смеюсь, наклоняясь и целуя его в левый уголок рта. А потом в правый, легонько потеревшись в перерыве носами, - я люблю тебя. Эдвард крадет у меня полноценный поцелуй, выгнувшись губам навстречу. - Взаимно, маленький Бельчонок. - Не такой уж и маленький… Мягкий и близкий, до боли настоящий, он не дает мне и шанса на воздержание. Не хочу и не могу. Не теперь, когда, наконец, нам можно. Дав себе волю, в надежде, что Эдвард подхватит мою игру, я забираюсь на его пояс. Просто перекидываю ногу, удобно усаживаясь на бедра, и, чудится, улыбаюсь шире возможного, когда ощущаю под собой горячее давление. Кому-то пижама тесновата. Ксай, не слишком ожидавший моего напора, резко выдыхает. Но аметисты горят ярче. - Совсем не маленький, - счастливо мурлычу я, наклоняясь за своими законными поцелуями. Мой Хамелеон совершенно не препятствует – наоборот, откидывает вставшее между нами одеяло к чертям. И, обхватив мою талию руками, с напором отвечает. Его губы все еще самые мягкие на свете, самые сладкие для меня. Но теперь в них сияющее, не умещающееся в оковах сдерживания желание. Долго скрываемое, долго подавляемое, оно, вырвавшись на волю, озаряет безудержной вспышкой ярчайшего света. …И после всего этого, столь дивно ощутимого, он все равно спрашивает, отыскав секунду паузы: - Ты все еще меня хочешь?.. Где-то в глубине души я злюсь. Там, внутри сознания, я негодую. До чертиков. Но сейчас, когда жар нас буквально обволакивает, а потребность друг друга сродни наркотической, не хочу тратить наше время. Я отругаю его позже за такие мысли и слова. А сейчас… сейчас просто докажу то, что торопливо бормочу, обхватывая за шею: - До одури, Ксай… Второй раз Эдвард не спрашивает. Довольный ответом, уверившийся в нем без лишних доказательств, он ловко меняет нашу позу. Я и пикнуть не успеваю, как уже снизу. И Ксай, мой сдержанный, мой прежде такой трепетный Ксай, с самой настоящей страстью и скоростью, ей подвластной, стягивает мою пижамную майку. Припадает к груди. Я извиваюсь под ним, одновременно и в восторге, и в недоумении от такой решительности. От Алексайо исходит желание, опыт и обворожительная мужская красота, какой так часто не хватает представителям сильного пола. Он любуется мной, но и мне дозволяет собой любоваться – мы вдвоем стаскиваем его кофту, синхронно отбросив ее на пол. Я с улыбкой ребенка, дорвавшегося до любимой игрушки, глажу его торс, чуть потягивая волосы, а мужчина, приглушенно рыча, прокладывает дорожки торопливых, сильных поцелуев по моей коже. Клеймит ее, но совсем не больно – я мечтаю об этом клейме. На каждом доступном ему (и недоступном тоже!) кусочке. Во многом этот всплеск желания спонтанен. Но чем спонтаннее, тем острее ощущения. Я теперь разделяю это мнение. Эдварда моя готовность ко всему радует. Он постепенно спускается ниже по моему телу, следуя к своей полюбившейся цели. В предвкушении, часто дыша, я ерзаю на простынях сильнее, буквально требуя мужа себе. Алексайо во многом волшебник и, по сути, часто творит чудеса. Но то, что подвластно его языку… половина планеты, несомненно, мне завидует. Безудержно сильно. Ксай с выжидательной ухмылкой пристраивается у моих бедер. Невозможно красивый, неописуемо желанный, правда, все еще в пижамных штанах, делает-таки задуманное движение, предварительно легонько поцеловав там кожу. И я вздрагиваю, задохнувшись, слишком быстро и слишком сильно. Для продолжения действа Эдварду приходится придержать мои бедра, сжав их руками. Мои глаза закатываются. Но, впрочем, с очередным касанием, еще более ощутимым и пробуждающим, кажется, каждый рецептор, вдруг становится грустно. Алексайо искренне старается, не жалея ни умений, ни возможностей, дабы мне было хорошо, но лишь слепой не заметит, как сильно разрядки жаждет он сам. За столько времени воздержания, за столько времени терпения… а ее нет. Потому что первой он, как обычно, стремится удовлетворить меня. После нашей первой ночи в Греции это стало его негласным правилом. Вот только не в этот раз, мистер Каллен. Сегодня ваш черед. Уговорив себя, что все на благо, я, пересилив сине-фиолетовый эгоистичный огонек внутри, мечтающий дать мужу закончить свой раунд, сажусь на простынях. Резво, но выверенно – Эдвард сперва думает, я хочу сменить позу. Но вот я кладу ладони на его лицо, все еще остающееся снизу, вот прошу: - Иди сюда… И вот целую, сильно, с обожанием целую мужчину, игнорируя пылающее место ниже живота, откуда только что заставила убраться лучшего любовника на свете. - Белла… - Ксай, - перебиваю, не желая ничего слушать. Одной рукой по-прежнему глажу его лицо, а вот второй скольжу по торсу ниже, - пожалуйста, ложись на спину. Пока, он, похоже, не понимает. - Сперва позволь мне… - Чуть позже, αγαπημένη3 … пожалуйста. Греческий, еще и с откровенной просьбой, призывает Эдварда сдаться мне. И, хоть морщинки сковывают его лицо, заставляя сомневаться, Ксай больше не спорит. Чмокнув мои губы, действительно укладывается на простыни. Следит за мной довольно внимательно, кажется, уже подозревая. Я помню наш разговор на сей счет. Но лишать Эдварда этого аспекта близости, по меньшей мере, очень грустно. Он заслуживает только лучшего, а я, благодаря опыту с Джаспером (и это, наверное, единственное, за что я ему благодарна), могу это дать. Сполна. - Ты – мое сокровище, - откровенно заявляю, следуя губами по его телу вниз. Слово – поцелуй. Не хочу торопиться, хоть и опасаюсь, что в этом случае Ксай может воспротивиться, - пожалуйста, никогда не забывай, как сильно я люблю тебя. Уже окончательно хмурый, что, благо, не сказывается на его эрекции, Эдвард глядит на меня не отрывая глаз. О расслаблении здесь точно речи идти не может, как бы мне не желалось его вызвать. А говорили, самая удобная поза… Но так просто я не закончу, о нет. Отказываясь сдаваться, все же, чуть ускоряюсь. Теперь не просто целую кожу, а целую одновременно с тем, как обхватываю пальцами пояс пижамных штанов мужчины. И по чуть-чуть, осторожно, стягиваю их вниз. Алексайо морщится. Раскусил. - Нет, Белла. И строго, и умоляюще. У меня в груди екает. - Доверься мне… Дорожка волос по его груди и торсу приводит меня к паху. Штаны окончательно сброшены к нашим кофтам, а потому мои пальцы без труда пробираются ниже. Как и Эдвард прежде, свою цель я вижу крайне явно. - Я тебе доверяю, но не хочу этого, - пытаясь скрыть в голосе дрожь, бормочет Ксай, - Бельчонок, иди сюда… поцелуй меня, золото… пожалуйста… - Я поцелую, Алексайо. Тянуть больше возможностей нет. Совсем скоро Эдвард окончательно воспротивится, если не сделает этого в ближайшие пару секунд, а моя возможность растворится в тумане. Они причинили ему боль, заставив опасаться столь приятного действа. Я это исправлю. К тому же, не так давно, стоя на балконе и запуская бумажные самолетики в сторону леса, он обещал, что больше для меня ограничений не будет… - Люблю тебя, - дабы никогда, ни на секунду не забывал, все повторяю я. А сама, тем временем, устроившись между его ног… целую. Как и просил. Эдвард тут же, еще резче, чем я, вздрагивает. Он с шумом втягивает воздух, напуганный, похоже, до предела. Просительно, но не от удовольствия, а будто от боли, стонет. - Ш-ш-ш, - полная намерений помочь мужу поверить, что никогда не сделаю плохо, продолжаю начатое. Целую чуть сильнее, порадовавшись тому, что, не глядя на опасения своего обладателя, член Эдварда твердеет, - все очень хорошо, Ксай… Я облизываю губы, а Аметист встревоженно сглатывает. Я обхватываю ртом его достоинство, и он, словно получив удар под дых, весь мгновенье назад набранный воздух выпускает. Пытается меня отстранить, скорее машинально, чем намеренно, отползая дальше. Но руками не трогает – значит, не совсем ужасно. Значит, сам готов попробовать, хоть и не просто это. Ненавижу Анну. Ненавижу всех, кто заставил его мучиться. Пусть сегодня навсегда закончится ее немое присутствие в его жизни. С этим минетом. Я делаю свое первое движение, скользя вверх-вниз. С Эдвардом мне хочется быть самой нежной, но что-то подсказывает, что с ним лучше просто с этого начинать. Ксаю нужно большее. Ксай, хоть мы и позабыли это прозвище, но Суровый… а он любит пожестче, я знаю. Я знаю… Потому, на первом и традиционном варианте долго не задерживаюсь. Даю мужу привыкнуть, ни секундой больше, а потом пускаю в ход язык – его собственный любимый инструмент. Эдвард выгибается на простынях. Его глаза распахиваются, утыкаясь в меня, пальцы поглаживают покрывало постели, ища опоры. Соблазнительно Ксаю улыбаюсь, продолжая. Постепенно увеличивая силу, как следует касаюсь его чувствительных точек языком. Заставляю как следует ощутить каждое из этих касаний. Но опять же, после нескольких повторений, возвращаюсь к первому возвратно-поступательному движению. Надеюсь, грациозно: никто не отменял правила, что мужчины любят глазами. И о чудо – Эдвард мне отвечает. Едва-едва, а я вижу. На мгновенье поднимаю на него взгляд и вижу, что в аметистах зарождается пелена, пусть пока и почти незаметная, грядущего блаженства. Я не откладываю дело в дальний ящик – неожиданно и быстро дозволяю ему войти так глубоко, как возможно. И тут же, под ошарашенный выдох мужа, отпускаю. Целую головку. Ксай почти хнычет, когда повторяю только что совершенное. На сей раз пальцы его как надо стискивают покрывало, натягивая его. Эдвард зажмуривается, стоит мне податься ему навстречу. Он все еще терпит, все еще, что видно, ему… больно из-за воспоминаний, они оставляют отпечатки на коже и особенно на губах, что искажаются. Но тело его, хочет того Ксай или нет, довольно происходящим. Оно мне отвечает зарождающейся дрожью. Ускорившимся дыханием. Самое время для нового витка событий. Как и прежде подпустив Алексайо поближе и поглубже, я следую когда-то дельному совету от женщины улиц, полученному в пьяном виде в одном из баров – «сделай восьмерку на его лобке». Хейл называл это приятным и, как отвлекающий маневр, ему это подходило. Надеюсь, подойдет и самому дорогому для меня человеку. Как следует обхватив его достоинство губами, я почти касаюсь носом паха мужчины (не позволяет закончить дело размер), но, надеюсь, это не сильно повлияет… и веду. Сначала вправо, потом, по диагонали, влево. Восьмерка. …Масштаб стимуляции, наверное, до конца не осознаю. Или получается у меня слишком хорошо, или для Эдварда лучшее уже найдено. Он низко, протяжно стонет. Подается мне навстречу, уже не заикаясь о том, чтобы попросить отстраниться. Дрожит сильнее. Вот такой, обнаженный, вдохновленный, сгорающий от своего желания… вот такой он – мой. Полностью. И сейчас будет счастлив окончательно. Я повторяю движение еще раз, и еще, и еще, отвлекая его внимание и бдительность, а слух услаждая довольными стонами мужа. Я даю себе волю и применяю последний козырь, не позволяя ничему и никому себе помешать – оглаживаю, совсем легонько сдавив ее, его мошонку. И если до сих пор Эдвард, уже вспотевший, уже раскрасневшийся и довольный, без лишних слов, топтался по краю пропасти неги, думая, срываться в нее или нет, это действие, возможно, своей неожиданностью, а возможно, его особенностью конкретно для Ксая, обрушивает его вниз. С треском камней, летящих в бездну. Он вздрагивает, с нечеловеческой силой сжав между пальцами и простыни, и покрывало и, казалось бы, даже матрас. А потом, задохнувшись, пару раз сильно толкнувшись в меня сам, изливается. Все с тем же протяжным низким звуком. Теперь я знаю, что именно он предваряет его самое большое удовольствие. Запрокинув голову, Алексайо лежит на своей подушке, пока я верно помогаю ему полностью закончить, не скупясь на нежность. Теперь сила нам абсолютно не нужна. Чувствую себя на самом настоящем пьедестале, проглатывая последние белесые капли. У нас получилось даже то, что прежде было под огромнейшим запретом – время пришло. - Тебе больно?.. – сбито шепчет он. Ну еще бы ты не спросил, Аметистовый. - Ну что ты. Ты идеален, любовь моя, - трепетно веду губами по его паху, повторяя свой прежний путь, но теперь начиная с его конца. Постепенно перебираюсь к торсу, целуя небольшое углубление солнечного сплетения, - спасибо тебе… Улыбаюсь, уткнувшись в него носом. Эдвард, откинув голову, молчит, а я снова целую его. Тысячу и один раз. Время замерло, отдавшись на нашу волю. В окружении неги удовлетворения, оно и само расслабилось, отдавая нам на приятные моменты столько мгновений, сколько захочется. Я точно теряю минутам счет. Я сама получила не меньшее удовольствие от всего процесса, чем Эдвард. - Алексайо, как же ты… Но замолкаю, оборвав свою мечтательность на корню. Еще быстрее, чем на первое же мое касание среагировал сам мужчина. Потому что внезапно, здесь, где нет ничего, кроме добра и хорошего настроения, слышу… всхлип. Тихий, но крайне явный. Его невозможно проигнорировать. - Ксай? - пораженная, недоверчиво зову его. Не теряя времени, подползаю ближе. К самому лицу. Страшная догадка подтверждается: на щеках Алексайо слезы. Аметисты, заполненные ими, блестят, это так. Но в них нет никакой радости. О господи… Такое ощущение, что земля просто берет и уходит из-под ног. Потерявшись, я совершенно не знаю, что теперь делать. Я ожидала любую реакцию, но не такую. Не подобную такой. Мне показалось, ему было приятно. Мне показалось, он доволен… Мне показалось. - Алексайо, αγαπημένη, что? Что такое? – беспомощно спрашиваю, водя рукой по его груди. - Больно? Где именно? Эдвард, держа губы плотно сомкнутыми, качает головой. Уверенно. Убежденно. Но не передает эту убежденность мне, потому что сразу же, как наши взгляды встречаются, всхлипывает снова. И слез на его лице становится больше. Что же это за утро-то такое? Что же я за идиотка? Он же просил меня… Напридумывала себе: удовольствие, комфорт… боже! Я с нечеловеческими усилиями держу голос в узде. Меня уже трясет. - Ксай, ты пугаешь меня. Пожалуйста, скажи, что мне сделать. Я хочу помочь. Я помогу, обещаю. И ничего подобного больше не повторится. Пожалуйста, только скажи… Он жмурится и тут же сглатывает. Живого уголка губ касается подобие вымученной улыбки. - Все хорошо, солнышко. Его шепот лезвием кромсает все внутри меня вкупе со зрелищем такого обилия слез. - Но ты плачешь… Он хмыкает, с трудом, но подавив новый всхлип. Быстро и насухо вытирает рукой слезы слева. Улыбка там чуть явнее, она же просачивается в голос. - Я не поэтому, моя маленькая. Иди сюда. Просто иди ко мне сейчас. Παρακαλώ 4. По-гречески баритон и вовсе выворачивает душу наизнанку. - Я пойду, если скажешь, больно тебе или нет. Ксай, если что-то с сердцем… - Нет, не больно. И к черту сердце, - он фыркает, не глядя на то, что новые слезы уже на подходе. Он просто не может их унять, - ты – мое сердце. Иди же… Это звучит слишком пронзительно и слишком искренне. Сейчас, вот так, со всем этим… я никогда не могла Эдварду отказать, но ныне – даже под страхом смерти. Я нужна ему - я буду рядом. Независимо от обстоятельств. Алексайо с трепетным благоговением укладывает меня к себе на грудь, крепко обняв руками. Дышит все еще сбито – и от оргазма, и от слез, еще плачет. Только отстраниться не позволяет, сколько не пытайся. Ему нужно присутствие. Все остальное – позже. В том числе – мои извинения. - Σ 'αγαπώ 5, Ксай, - все, что могу сказать, а так же все, что необходимо. Надеюсь, он верит, как прежде. Надеюсь, я его не разочаровала. Я лежу рядом ровно до тех пор, пока Эдвард не решает, что удерживать меня больше не нужно, сколько бы труда это ни стоило. Мне хочется делать все, что угодно, кроме этого бесполезного лежания, но мысль, что от этого ему легче, удерживает на месте. И все же, когда муж вздыхает, разжимая объятья, тихо радуюсь. Стоит отдать должное Ксаю, он унимает последствия слез до этого момента. Их высохшие дорожки на щеках, легкая краснота век – все, что осталось мне. Не имею представления, что говорить. Да и нужно ли?.. Я просто привстаю на локтях, возвышаясь над ним, и глажу любимые щеки. Искореняю последние напоминания об этих неожиданных слезах. В аметисты смотреть сперва опасаюсь, не готовая опять видеть в них боль. Но, едва касаюсь, чуть-чуть, лишь бы проверить… нахожу любовь. И только. Эдвард и любит меня взглядом, и любуется. В его взгляде поселяется благодарность. Сейчас расплачусь я. Он шокирует меня снова. - Прости… - За что, Белла? – мужчина, не допуская и мысли принять мои извинения, качает головой, - ты сделала меня абсолютно счастливым человеком. Теперь – окончательно. Просто я не ожидал такого счастья, Бельчонок. И не ожидал такой тебя. Он подмигивает мне? Правда?! Становится чуть легче. - Ты не злишься? - Белочка… - Ксай прикрывает глаза, словно не в состоянии подобрать слов. Но вдруг так по-мальчишески прикусывает губу, так не наигранно, так просто приподнимает брови, в попытке отыскать правильный ответ… ему хорошо. Ему на самом деле было хорошо, мне видно. Как бы эти слезы не испортили подобное впечатление. - Ты… - Я повел себе неправильно, я знаю, - он с сожалением, не жалея ласки, снова, как недавно, прикасается к моей щеке, кивнув, - я знаю, Изабелла, но ты не представляешь… ты точно до конца не представляешь, что сейчас со мной сделала. Энтузиазм в тоне подбадривает. - Понравилось? – решаюсь, не удержавшись я. - Так сильно, что не описать словами, - сокровенно докладывает Алексайо, - солнце, ты только что… воскресила меня. И это совсем не громкое слово. Я правда так чувствую. - Но почему тогда слезы?.. - От переизбытка эмоций, - не теряется Ксай, голос его спокойный и мягкий, уверенный. Я чувствую себя маленькой, но любимой. Я чувствую, что мне говорят правду, - знаешь, когда соединяются два слишком сильных потенциала, происходит нечто наподобие взрыва. Избыток энергии. И я только что испытал на себе все это сполна. Когда Анна коснулась меня там… мне хотелось только умереть. А сегодня коснулась меня ты. И знаешь, мне никогда прежде так не хотелось жить… Я нежно целую его в щеку. - Эмоциональная перегрузка? - Она самая, - порадовавшись моему понимаю, Эдвард обезоруживающе, так, как умеет только он, мне улыбается. Лето становится теплее за окном, - и все это твоих рук дело. Мне не выразить, как я благодарен. И, Бельчонок… - Ксай краснеет, что вполне явно отражается на его лице, - если ты однажды решишь повторить, обещаю, я буду вести себя как подобает, ничего подобного. Я отрицательно мотаю головой, но, поспешно испугавшись того, как Эдвард может это расценить, прекращаю. Склоняюсь к нему, все еще лежащему передо мной на той самой подушке, и с обожанием целую в уголок губ. - Я повторю и не раз, но пожалуйста, никогда не прячь того, что чувствуешь на самом деле. Я люблю тебя настоящего. - В таком случае, - муж благодарно, с мигом зажегшимся взглядом, усмехается, - я весь твой. Такой, какой и есть. Я безумно люблю тебя, моя смелая, решительная и такая замечательная девочка. Теперь краснею я. Чтобы переждать эту краску, утыкаюсь лицом в его плечо. - Я так по тебе скучала… - Я тоже, малыш, - Эдвард трепетно гладит мою спину, уложив прямо на себя, - эта ночь – как первая. И это утро… поверишь ли, но я сам никуда тебя больше не отпущу. Только вместе. - Я тебе как-нибудь припомню эту фразу. Алексайо осторожно вынуждает меня посмотреть на свое лицо. Тепло улыбается, довольный и счастливый. - Буду ждать, Белла. А пока… - и тут его правая рука недвусмысленно опускается к низу моей спины, - позволь мне любить тебя так, как ты того заслуживаешь. Мы не были вместе слишком долго, чтобы останавливаться на минете. - Твоя правда, Алексайо. От хитро мне ухмыляется, обещая множество приятных ощущений в самое ближайшее время. И я таю уже от одного этого взгляда. Когда-то мой скромник уверял, что «любить как следует» не умеет. Ксай принимается меня целовать и гладить. В принципе, разы нашей близости пока еще можно пересчитать по пальцам, но, как восхитительный муж и просто приметливый человек, даже за такие сжатые сроки Эдвард смог определить основное количество моих эрогенных зон (и даже отыскать парочку новых, неведомых мне самой). Я расслабляюсь, отдаваясь на его волю и отпуская ситуацию. Ответно глажу и ласкаю его, ответно целую, теперь не боясь изредка задевать пальцами его возрождающий свои позиции член. Но хихикаю при этом как девчонка, что не могу исправить, зато вызываю положительные эмоции на лице Аметистового. Тоже плюс. Впрочем, встроившись в наш танец из сплетенных тел и поймав себя на мысли о нетерпении того момента, когда Эдвард наконец окажется внутри, я сперва не понимаю тех слов, что шепчет мне на ушко: - Белла, ты возродила меня. Много раз, включая и сегодняшний. Пожалуйста, дай и мне помочь тебе справиться со страхом. Я обещаю, что никакой боли не будет. Я обещаю, что твой оргазм не заставит себя ждать. Мне не составляет труда понять, о чем он говорит. Тем более, устроившись рядом со мной особым образом, Эдвард недвусмысленно намекает о теме просьбы. Сзади. Я боюсь поз сзади, я сказала ему однажды… Боже. - Ксай… - Я здесь, - уверяет он, теплым поцелуем коснувшись области между моими лопатками. Против воли я вздрагиваю, - я знаю, что ты чувствуешь, поверь мне. Но Бельчонок, ты справишься. И тебе станет легче, как стало, благодаря тебе, мне. Я прикусываю губу, стараясь решиться. Ну же, Белла. Только что это сделал Ксай. Для тебя. Неужели не под силу самой поступить так, как ожидаешь от других? Неужели такая трусиха?.. Эдвард, наблюдая за мной, видимо, делает свои выводы. - Ты не обязана делать это в угоду мне прямо сейчас, если совсем страшно, Белла, - он чуть меняет правила игры, - и уж точно не обязана потому, что я это сделал. Не бери в голову. Давай так: если в тебе есть хоть капля желания попробовать, мы сделаем это. Если нет, прямо сейчас я усажу тебя сверху, и мы помчимся к звездам так, как привыкли и как нам спокойно – и никаких обид. Ты ничего мне не должна. - Очень даже… - Нет, маленькая, - муж целует мой висок, поправив спутавшиеся волосы, - просто скажи мне то, что сейчас думаешь. И мы займемся любовью – так или иначе. Я делаю глубокий, выгоняющий из легких весь воздух вдох. Я зажмуриваюсь. Ксай здесь, мой, влюбленный, желанный, добрый и счастливый. Он хочет сделать счастливой и меня. Смею ли я мешать? Я люблю его не меньше. Я хочу, чтобы сзади был со мной только он. Я хочу, чтобы ему тоже стало спокойнее. Я дам ему попытаться. Он совершенно точно это заслуживает, сколько бы я ни трусила. Да. Да, я смогу. - Сзади… Алексайо ласково мне улыбается, снова превращаясь в человека, благодарного, как никто. Аметисты наливаются обещанием удовольствия, а у самого зрачка поселяется гордость мной. За это я на многое готова. Никто, никто и никогда, кроме Эдварда, мной не гордился (Роз не в счет, ибо ее гордость совершенно другое дело). Как же я это люблю… Но все же, согласие – не последнее мое слово. Я убеждаю себя, что сдержусь. Я приказываю себе ни о чем не думать и, надо отдать должное Ксаю, он здорово помогает мне, лаская так профессионально, что становится до самых звезд хорошо… я не кончаю от его рук, он держит меня на нужной грани, но близость, тепло, поцелуи… это то, что нужно. Это наша любовь. Однако, сколько бы храбрости и сил ни пыталась накинуть себе сверху, стоит Алексайо оказаться действительно позади меня, стоит мне ощутить его член обнаженной кожей, паника просыпается. Я чувствую себя ничтожеством. - Пожалуйста, только не будь со мной Мастером, - сорванно молю, подавившись на последнем слове. Говорю быстро, говорю четко, но… тихо. Нет у меня сил сказать это с нормальной громкостью. Алексайо останавливается. Алексайо, бархатно поцеловав мою спину, прокладывает эту же дорожку из поцелуев к моей шее. К уху. - Белла, существует множество чудесных поз для секса сзади. И я клянусь тебе, что ту, что собираюсь предложить, никогда не практиковал с Маргаритами. Ни с кем из них. Я ежусь, хотя что в комнате, что рядом с Ксаем, тепло. - Я знаю, я не имею права просить, но… это действительно меня пугает… - И правильно, что ты говоришь, любимая, - утешает Эдвард, - говори мне обо всем, что тебя пугает и тревожит. Но поверь, в данном конкретном случае у меня и в мыслях не было быть с тобой, как одной из тех женщин. Честно. Я не задумываюсь с ответом. - Верю. И, резко выдохнув, отдаюсь на волю мужа. Совсем недавно точно так же поступил он. Аметистовый не торопится. Все те же поцелуи по самым чувствительным зонам, все те же трепетно-любовные касания, переходящие на грудь и живот, но в основном задевающие низ моей спины. Все та же осторожность, никакой грубости. И все та же, неисчерпаемая, непередаваемая, столь восхитительная любовь. В каждом прикосновении. - Ты безупречна, Белла. Твои черты, твоя улыбка, твои движения, твое дыхание, - уткнувшись в изгиб моей спины, шепчет Эдвард, - я люблю в тебе каждую клеточку, я люблю в тебе каждую твою мысль. Я не разочарую тебя, мое сокровище. Я буду только радовать тебя, я клянусь. Я тихонечко постанываю от его слов, помноженных на касания, а Эдвард движется дальше, говорит вкрадчивее и влюбленнее, все нежнее и нежнее. В конце концов, потерявшись в его безграничной ласке, я внезапно замечаю, что нахожусь на боку, в нашей любимой для сна «позе ложки», а Ксай, чувственно сжимая мою грудь, посасывает кожу за ухом. Я боюсь той страшной сухости, от которой больно, но ее нет. Я ощущаю влагу. И в этой влаге спасение, удовольствие, что Ксай обещал. Ровно на моем прерывистом вдохе, словно бы ждал его, муж оказывается внутри. И я проваливаюсь вниз, поближе к нирване. Совсем скоро, я знаю, Ксай отворит мне двери в нее так широко, как только он умеет. На это нам требуется около десяти минут. Распаленным, но не довольствующимся малым. Влюбленным. Эдвард играет со мной так же, как недавно играла с ним, но, так как рот у Каллена относительно свободен, он говорит. Много, тихо, но такое… я парю между облаками уже давным-давно, с первой его фрикции. И каждое слово удовольствие лишь усиливает. Но тот всплеск, та вспышка, что накрывает с долгожданной разрядкой… Я стону с Ксаем в унисон, падая на самый низ, в самую глубокую пропасть. Осмелевшая, я кладу руку на его бедра, стараясь вжать в себя как можно сильнее, я изгибаюсь, требуя, чтобы руки его гладили меня ощутимее. Я оборачиваюсь и ищу его губы, чтобы поцеловать. Я долго, до потери воздуха их целую. Я продам им душу за этот момент. Довольный открывшимся зрелищем, получивший второй оргазм с момента нашего пробуждения, Эдвард мягко посмеивается тому, как полностью удовлетворенная, осчастливленная преодоленным барьером своего же подсознания, нежусь на его груди, в желанных объятьях. - Спасибо тебе… - Ну что ты, золото, - его теплое дыхание касается моих волос. Отросшие, они радуют его глаз, я вижу. И вовсе это не извращение. Однажды я и это ему докажу. - Ты был прав, это не страшно… Смотрю на него как впервые, проникнувшись магией момента. Обнаженный, такой красивый и во всем – мой, Эдвард полулежит на подушке, обняв меня. Черные волосы запутались от секса, глаза горят, на лице видны морщинки, включая гусиные лапки, но они давно перестали смущать меня, тем более, сейчас проступают очень явно лишь тогда, когда Ксай улыбается. А еще – его тело. Полностью расслабленное. Нежащееся. Мягкое. Аромат клубники и того запаха Алексайо, что не услышать никогда больше, кроме как в момент близости, пьянит меня лучше любого алкоголя. - Многое, что нас пугает, на деле – просто игры сознания, - тем временем, сообщает мне мистер Серые Перчатки, - ты мне доказала и не раз, котенок. Я хихикаю. - Только теперь эта поза для меня перестала быть целомудренной… - Надеюсь, однажды многие из наших поз перестанут для тебя таковыми быть, - посмеивается Ксай. Он открыт экспериментам, я тоже. В конце концов, теперь, похоже, не глядя на то, что еще не все дела решены, у нас начинается истинная семейная жизнь. Анта с Радой, отправленные в Питер на внеурочные каникулы, вернутся как минимум в июле. Благо, отпуск их детей подвернулся как раз на время приезда женщин. А Эммет и Ника, забрав Карли с Тяуззи, теперь, хоть их дом недалеко, не в соседней комнате. Мы вольны делать все, что угодно. Ох, предвкушаю… - Ты выглядишь очень счастливой, - подмечает Эдвард. - Я и есть очень счастливая, - мурлычу, прижимаясь к нему сильнее, - и снова – спасибо… - Твои благодарности излишни, Белла. Я очень люблю тебя радовать. - Вовсе не излишни. Ты всегда так нежен и внимателен, Ксай, - я рдеюсь, вздохнув, прежде чем поцеловать его грудь. Рисую по ней прозрачные узоры, с трудом вспоминая, когда последний раз это делала, - в тот раз, когда… в общем, я стала бояться этих поз как раз потому, что Хейл был груб. Может, просто я не могла возбудиться как следует, но сзади… к черту. Не важно. Я понимаю, как все это теперь звучит. Мне стыдно, Ксай. Не удовлетворенный моим окончанием прежде зачем-то начатого разговора, Эдвард качает головой. Приподнимает лицо за подбородок, просит на себя посмотреть. - Белла, мы договорились, что ты говоришь все, чего боишься – это раз. Стыдно тебе быть не должно, как и вины ты чувствовать не должна, потому что это только проблемы Джаспера – не убедиться, что ты готова – это два. А три… Бельчонок, что у тебя, что у меня уже были связи и нам придется, хотим или нет, с этим смириться. Мы оба знаем правду, мы оба эту правду приняли, а потому, мне кажется, нет ничего страшного в упоминании их имен. По крайней мере, я могу заверить, что слышу это спокойно, потому что ты здесь и никогда больше ни с кем не будешь. Не беспокойся. Говори. Все, все мне говори. И я буду самым счастливым. Какая тирада… Мне нечего на такое ответить. По крайней мере, не сразу. Я просто обхватываю Эдварда и руками, и ногами, приникнув к нему как можно крепче, и с обожанием, с признательностью, что не выразить, целую шею, плечи, грудь. Все, что мое. Все, что передо мной. - Как же я люблю тебя, Ксай… Мужчина улыбается, не оспаривает. Он чмокает мой лоб, затем – макушку, а потом прижимает к себе, защищая, оберегая и любя. Ни с кем и никогда я не чувствовала себя в большей безопасности. - Кажется, я теперь всегда буду хотеть сзади, - хмыкаю в его грудь, поцеловав левую ее часть, - все, напросился… - У меня тоже есть теперь особые желания, - поддерживает Аметист, посмеиваясь, - это хорошо, мне кажется. Теперь все по-новому, Бельчонок. - По-новому… Довольная, я с не сходящей с губ улыбкой устраиваюсь в его руках. Не хочу не двигаться, не думать. Хочу быть здесь. Всю жизнь. Каждую ее секунду. Но природа, неумолимая и неутомимая, все же берет свое. - …Но по-старому все же кое-что осталось, - заслышав столь несвоевременное урчание моего живота, Алексайо бархатно гладит мою спину, - завтрак. Как насчет латте с оладушками, солнце? Η καρδιά μου 1 – мое сердце; λίγο καφέ μάτια της καρδιάς μου 2 – карие глаза моего сердца; αγαπημένη 3 – любимый; Παρακαλώ 4 – пожалуйста; Σ 'αγαπώ 5 – я люблю тебя.

* * *

Честно и без лишних слов – наблюдать в этом мире бесконечно можно всего за тремя вещами: как горит огонь, как течет вода и как мой Ксай жарит оладьи на своей большой и светлой кухне, надев цветастый передник Рады на голое тело. Будь моя воля, я бы, для полного любования зрелищем, попросила еще снять и пижамные штаны. Сексуальность Алексайо для меня никогда не была неожиданностью и вопросом, но в эти дни она достигает пика. Получив на десерт дозу его любви, даже две, я подсаживаюсь. Я хочу его всегда, везде и постоянно. Даже с этой деревянной резной лопаткой в руках. - Я чувствую твой взгляд затылком, Бельчонок, - хмыкает муж, не оборачиваясь. Переворачивает вторую партию блинчиков, с улыбкой встретив опустевшую от первой из них тарелку. - Я любуюсь тобой. И, кажется, имею на то полное право. - Ты вгоняешь меня в краску… - А я люблю, когда ты краснеешь. Усмехнувшись, откладываю вилку и нож, которыми орудовала на своей тарелке, гжелевой, но ныне выкрашенной в розово-алый цвет благодаря предложенному Ксаем клубничному варенью, и поднимаюсь на ноги. Обхватываю его талию обеими руками. Эдвард оборачивается, чмокнув мои волосы. Он так и светится, не переставая, с самого нашего пробуждения. И, похоже, начавшееся со столь жаркой и приятной ноты утро лишь способствует улучшению его состояния. Во всех смыслах. - Я рад, что ты сегодня хорошо кушаешь, малыш. - Все, чтобы «папочка» был доволен, - смешливо мурлычу, пару раз легонечко поцеловав его обнаженное плечо, - тем более, ты невероятно вкусно готовишь. Ксай, имитируя горделивость, вздергивает голову, водя в воздухе подбородком. Я прыскаю от смеха, и он поддерживает, веселясь вместе со мной. - Обожаю твою улыбку, - под затихающую вибрацию его груди от смеха, тихо сообщаю я. Любовно оглаживаю плечи, едва ощутимо щекочу ребра – вырез фартука очень кстати. - Она всегда была и будет твоей, радость моя, - не оставляет эту фразу без внимания мистер Каллен. И, поднимая сковороду с плиты, указывает мне на выбранное место за столом, - «папочка» приготовил еще блинчиков. А ну-ка садись. Я послушно исполняю просьбу, не спуская улыбки с губ. Раньше бы на это прозвище Эдвард реагировал совершенно иначе. Он и реагировал, засыпая меня рассказами и тревогами о «папиках», ненужной кутерьме из-за разницы в возрасте и просто предрассудками, в которые тогда верил. Но сейчас… сейчас это моего Аметиста не трогает. Он принял и понял положение дел в нашей семье, осознал нашу любовь и то, что она несет в себе. Больше ему не страшно. Больше это не заставляет его погружаться в мрачные мысли. Кажется, Ксаю даже нравится отчасти эта, напитанная возможностью опеки, роль отца. Когда-то он обещал заменить мне всех. Когда-то я убедилась, что врать мужчина просто не умеет. И тем лучше. Я тоже не хочу. Эдвард выкладывает оладушки с пылу с жару на тарелку посередине стола, предусмотрительно держа подальше от меня раскаленную сковородку. А затем ненадолго ставит ее на резиновую подставку на дереве, задумав вилкой поправить один из спавших с края блюда блинчик… и я ловлю момент, как часто призывают итальянцы. Вскакиваю со своего стула, по-захватнически выверенно дотянувшись до мужа. Кладу ладони на его лицо, притягивая к себе, и благодарно целую. Многообещающе, но нежно. До боли радостно, но умиротворенно. - Спасибо, Ксай, - объясняя ему, мигом покрасневшему, но не скрывающему улыбки, свой поступок, пожимаю плечами. И с восторгом берусь за новые блинчики, щедро окуная их в клубничный конфитюр. Эдвард жарит четыре порции оладий. Замешанное им тесто, делающее наш завтрак в меру пышным и мягким, так просто не израсходовать. Оно сладковатое и тягучее. Мне нравится. Впрочем, рано или поздно, последняя партия блинов оказывается на общей тарелке. И возможность поесть появляется уже и Эдварда. Мне совестно, уже сытой, это осознавать. Но наверстать упущенное я намерена за обедом – уже найдены в закромах домоправительниц сахар, мука и яблоки для шарлотки. По словам Леонарда, в умеренных дозах что холестерин, что сахар Эдварду не противопоказаны. А значит, думаю, ему должно понравиться. И, что важнее всего, для его здоровья угрозы нет. Я наливаю мужу зеленого чая, заварив его любимый, а сама вызываюсь помыть посуду. Это длится не более десяти минут, но на кухне мгновенно повисает тишина. А я, закончив с делом, возвращаясь, нахожу Эдварда очень задумчивым. До тех пор, пока не сажусь прямо перед ним, он, не мигая, смотрит в определенную точку. Хмуро. - Что? - М-м? – обращая внимание на меня, Ксай выныривает из своих мыслей. - Что тебя беспокоит? – кладу свою ладонь на его, нежно погладив кожу, - я вижу, Эдвард. Со вчерашнего вечера. Аметисты оценивающе оглядывают меня. - Ты правда хочешь знать? - Меня удивляет, что ты это спрашиваешь, - с самым серьезным видом произношу я, - ты просил меня озвучивать все, что волнует. И я прошу у тебя того же. Мне ты можешь довериться, я надеюсь? Эдвард тяжело вздыхает. Я смотрю на него теплее. - Ксай, пока ты не научишься делиться со мной не только хорошим, но и плохим, мы будем ходить по прежнему кругу. Ты же сам это понимаешь. Тема нашей беседы мужу не нравится. Он мрачнеет. - Мы так хорошо начали это утро, Белла. Давай не будем его портить. - Замалчивая проблемы, ты усугубляешь их. - И тем не менее… знаешь, мы с Эмметом договорились, что эти дни проведем в отрыве от работы и лишних дел. Проведем с вами. Неужели то, что ты хочешь обсудить со мной, только-только вернувшись домой – ненужные эмоции? - Если тебе станет легче, то да, хочу, - непреклонно заявляю я. Муж глядит на меня со снисходительностью. - Моя ты решительная… - Ты решительнее меня, мы оба это знаем. А я просто люблю тебя. Мое столь легкое завершение просьбы, кажется, Эдварда подбадривает. Или ему действительно слишком тяжело держать все в тайне, или я уговариваю его-таки мне поверить. Я вернулась. Больше я никуда не поеду. И отныне утаивать от меня Алексайо ничего не придется – это будет невозможно. Мы достигнем взаимопонимания, сколько бы это ни стоило. В такое время опасно даже из самых благих побуждений отгораживать друг друга от текущих событий. - Мурад под арестом, но это не гарантирует окончание и благоприятный исход дела. Найденный тобой код был создан им, но не им одним… Я изгибаю бровь в немом вопросе. Конкордовредителей несколько? - То есть, кто-то еще хочет вас?.. - Не уверен, что это именно покушение, - Ксай прикрывает глаза, - им бредил Мазаффар, как сообщил нам Ольгерд. И именно в эти дни, по последним данным. Не отправить вас в Грецию было чревато бедой. Холодные и чересчур быстрые мурашки пробегают по моей спине. Покушение есть покушение. Речь шла об убийстве?! - Четыре дня?.. - Четыре дня, - Каллен кивает, - а на пятый мы получили вести об его аресте. Но страшнее другое… - он отводит взгляд, словно черпая в изучении кромки оставшейся на столе тарелки силы, - вчера в пиццерии ты слышала про Ауранию… Мазаффар способен отобрать у нее ребенка без права даже ежегодных, не говоря уже о постоянных, визитов, а она выступила против него… это очень опрометчиво и, как по мне, неверно. - Она сделала это, чтобы защитить тебя. Это тебе не по нраву? - Бельчонок, защищать меня, во-первых, дело лишнее, а во-вторых – гиблое. Тем более для Рары в самом прямом смысле слова. И все же она не побоялась… - Это удивляет тебя? - По-твоему, не должно? – Эдвард смотрит на меня с изумлением и хмуростью. Морщинки стягивают его черты, а ведь совсем недавно мне удалось их разгладить. Но прежние слова были правдивы – чем больше Ксай молчит, тем вероятнее новые проблемы. Особенно что касается его сердца. Я веду разговор спокойно. Я подавляю в себе любые лишние чувства по поводу первой «голубки» и всех ее семейных злоключений. Эдвард – моя цель. Главная и единственная. И только его чувства, размышления и состояние меня заботят. - Эдвард… Мурад обвинял тебя в педофилии, - это слово дается мне не легко. Говорю его побыстрее, стараясь не отделять от всего предложения, зная, каково мужу это слышать. Впрочем, он сегодня не показывает, что расстраивается, реагируя лишь чуть потемневшими глазами, - это заявление смешно для любого здравомыслящего человека, кто тебя знает. Аурания относится к их числу. Она не могла молчать, ведь твоей вины здесь ни капли. - Жертвовать дочерью ради меня? Белла, ты бы так поступила? - Она выбрала свой путь действий сама. Не вини себя хотя бы в ее личном решении. - Я не могу, - он сжимает левую ладонь, лежащую напротив моей, в крепкий кулак. Между бровями пролегает складочка, - просто потому, что… я этого не стою. Ничьей разбитой жизни. Похоже, безопасный предел мы миновали. Аметистовый отпускает себя. Плюет на сдержанность. И начинает, наконец, говорить то, что действительно думает. Мне. Как и просила. - Ты достоин лучшего, как никто, Эдвард. Аура сказала правду – все, что она сделала. Я бы поступила также. Он хмуро вглядывается в мои глаза. - Ты бы пожертвовала нашим ребенком? Во благо, предположим, Глеба?.. Это тоже самое. Я делаю глубокий, заполняющий легкие вдох. Самоедство – не лучшая, но все же порой превалирующая черта мистера Каллена. Мне бы уже привыкнуть к ней и способам искоренения ее влияние, а все никак. Я поднимаюсь со столового стула, медленно, но верно приблизившись к Ксаю. С моей немой просьбой, кажется, ставшей его потребностью, муж не спорит. Резко и быстро отодвигается от стола сам, давая присесть на свои колени. Придерживает меня за талию. - Ты много на себя берешь, - терпеливо объясняю ему я, откинув со лба короткие черные волосы, - распоряжаться своей судьбой предоставь тому, кому она принадлежит. Аурания не пожертвовала дочкой, она жива-здорова, Аура – ее мама, это неизменно, что бы Мурад ни делал… и, возможно, все это лишь пойдет на пользу их семье. Рано или поздно. - Или отольется кровью… Уникального передергивает. - Алексайо, это тебя не касается, правда, - я кладу руки на его плечи, поглаживая теплую кожу. Под пальцами бегут крошечные электрические разряды. – Постарайся мне поверить. У нас своя жизнь. Эдвард пронзительно на меня смотрит. Мгновенье, второе… я стараюсь воплотить во взгляде, в позе, в своих легких прикосновениях все то, что желаю ему передать. Сделать ситуацию проще для него, с самим же собой его примирить. И, конечно же, избавить от ненужных сомнений. Ксай не был бы собой, не одолевай они его. Он даже теперь думает о судьбе Рары и ее дочери. …Теплые губы накрывают мои. Требовательно и быстро. С желанием. Удивленная, я с трудом убеждаюсь, что это поступок Ксая. Покончив с молчаливыми взглядами, он переходит к активным действиям. Пальцы уже на моей спине. Мнутся у молнии тонкого платьица. Отвечая на поцелуй, все же не позволяю ему ни углубиться, ни зайти дальше положенного. Хитрый способ уйти от разговора, любовь моя. Но, к сожалению, проигрышный. Я придерживаю его руки, чуть отодвинувшись на коленях мужа от его торса, обнаженного, а потому вызывающего во мне понятное желание, тем более, в ответ на такие активные действия со стороны мистера Серые Перчатки. - Попытайся посмотреть на ситуацию со стороны, - советую ему, концентрируя на своих словах, - у тебя получится. Я верю. - Слишком сильно веришь… - Так сильно верить не умею, - качаю головой, целомудренно чмокнув его в щеку, - тем более, как ты заслуживаешь… но буду учиться. А ты помни, что я всегда рядом. - Сложно забыть… - не отпуская уже ускользающего желания перевести все в новый постельный раунд, Ксай поглаживает мое бедро. Смело и решительно. - Вот и хорошо, - останавливаю его и здесь, крепко сжав большую ладонь. – А пока можно мне один вопрос? В пиццерии Эммет сказал, что Патриция и София так же подтвердили твою непричастность. Мне показалось, или это правда тебя расстроило? - Ты слишком приметлива, Белочка. Отказавшись от попыток соблазнить меня, хоть и чертовски сложно было удержаться, Эдвард устало опирается о спинку стула. Его лицо выглядит мрачным и изможденным. Эти разговоры явно Ксаю не по нраву, но не говорить, все равно, что не обрабатывать огнестрельную рану Танатоса. Загноится – будет хуже. - Ты их видел? - Нет. Эммет опасался, я им помешаю. - Не зря опасался… - Еще как, - насупившись, Ксай прикрывает глаза. Я вижу на его лбу синеватую венку. - Почему тебе это больно? – прикасаюсь к его руке, переплетя наши пальцы, - их помощь, Эдвард? Их желание тебя защитить? - Потому что это все равно, что львята решат защищать льва, - презрительно фыркает муж, - тоже самое касается и тебя, Белла. Я должен защищать вас. Вас всех. И ничуть не наоборот. - Ты и здесь мечтаешь отличиться… - Это нормальное состояние – защищать себя, и тех, кого любишь, тех, за кого несешь ответственность, от бед. Никаких вопиющих заслуг. - Из-за того, каким тоном ты произносишь это – точно. Но ты явно недооцениваешь степень проблемы. - Белла, когда мои «голубки» начнут меня выгораживать, думаю, уже говорить не о чем. Едва слышно вздохнув, я подаюсь вперед. Приникаю своим лбом ко лбу Ксая. Аметисты внимательно за мной следят, а руки Эдвард кладет мне на пояс. - Знаешь, в чем твоя единственная проблема? Ты слишком идеален, любовь моя. - Об идеальности можно говорить часами, - он закатывает глаза, снова фыркнув. Но так горько… Я сажусь ровно. Я, уложив ладони на его щеки, легонько глажу кожу. Призываю смотреть только на себя. Какие же у него грустные глаза… - Эдвард, они – не дети. И ты не обязан их опекать. Больше нет. Тем более, ты подарил им новую жизнь, дал второй шанс. Скажи, это что, делает тебя чудовищем? Мужчина морщится. Его правая рука убирает мой локон мне же за ухо. - Бельчонок, тебе больно говорить о них всех. Но ты говоришь. Зачем? - Они – часть тебя и твоей жизни, Эдвард, хочу я того или нет, - надеюсь, достаточно мудро и исчерпывающе ему отвечаю, - я хочу знать и понимать тебя, я хочу быть для тебя надежным человеком, а без обсуждения пэристери тому не бывать. - Ты себя мучаешь… - Этим занимаешься ты, - отметаю, покачав головой. Нежнее касаюсь его лица, осторожно, с лаской целую лоб, - Ксай, пожалуйста, постарайся понять: ты не виновен. Ни в чем, что хотят на тебя повесить. Ни в чем, что происходит в жизни этих девушек… даже ни в чем из того, что происходит с нами сейчас. Так сложились обстоятельства – и точка. Повторяя путь моей руки, Эдвард осторожно, словно растаю, проводит ответную линию по моей щеке. Краешком губ, устало, но бархатно мне улыбается. - Я бесконечно благодарен тебе, моя девочка, за поддержку. - Я говорю то, что думаю, Уникальный. Он тронуто усмехается. Целомудренно, все так же осторожно, не переходя границ на сей раз, целует мои губы. - Я это ценю. И я услышал все, что ты сказала. Мне полегчало, солнышко, правда, - добрые пальцы, соревнуясь с добрым тоном, очерчивают контур моего лица. Эдвард близко как никогда. Эдвард, весь мой, не скрывающий этого, меня… хочет. Я и знаю, я чувствую. Вполне явно. – Но теперь давай подумаем о чем-то другом. Вместе. - Ты говоришь о сексе, чтобы уйти от разговора?.. Обида, колыхнувшая мой тон, ему не по нраву. - Я говорю о сексе, - Эдвард, возвращая себе утраченные позиции, поглаживает низ моей спины, произнося слова мягче и вкрадчивее, - потому, что хочу, а главное, могу тебя любить. В этом плане мне всегда будет тебя мало… А потом он мне, еще сомневающейся, вдруг… улыбается. Обезоруживающе-широко, обнадеживающе-нежно. По-фирменному. По-ксаевски. …Ох, черт… Конец разговору.

* * *

Остаток дня мы с Эдвардом проводим исключительно вместе. Так по-семейному и так хорошо, умиротворенно, как последний раз удавалось только на Санторини. Я выпекаю шарлотку, как и задумала, правда, все время вынужденная оборачиваться на влюбленный взгляд мужа из-за моей спины. Он отказывается смотреть телевизор или листать веб-новости, аргументируя свой выбор тем, что обожает меня разглядывать. Тем более в такие моменты. Привести в контраргумент нечего по той простой причине, что я и сама несколькими часами ранее любовалась Ксаем в кухонном облачении. Честно будет позволить этому и ему. - Только если я переслащу ее, чур, не виновата, - бормочу, пунцовея от ласки в аметистах. - Ты готовишь для меня, Бельчонок. Что может быть слаще? – мечтательно протягивает Алексайо. Он радуется как ребенок, когда мой маленький сюрприз-не-сюрприз оказывается готов. В стеклянной форме, уже чуть остывшую, я ставлю шарлотку на кухонный стол, чтобы затем отрезать Эдварду первый кусочек, а он уже нетерпеливо ерзает на своем стуле, глядя на этот десерт так, словно в нем воплотился предел его мечтаний. Ничего лишнего. Никаких неправильных разговоров – ни к теме Аурании, ни к «голубкам» мы больше не возвращаемся – только блаженство. И это утро уже мое любимое. - Приятного аппетита, - налив в наши стаканы свежего молока, желаю я. И, поставив пачку, собираюсь уже вернуться на собственное место, рядом, но все же в некотором отдалении от Ксая, как его руки утаскивают меня в совершенно противоположную сторону. К себе утаскивают. - Не сбегай, - предупреждает Алексайо, усадив меня на своих коленях и позволив отыскать удобную опору на его груди, - а как же дегустация? - Он не отравлен, честно. - Да даже если бы был… ох, Бельчонок, спасибо тебе! Ксай пробует первым, зная, как мне важно его мнение. И, хоть, судя по всему, рассчитывать на полную честность, если бы тесто оказалось непропеченным, а яблоки горькими, все равно не пришлось, мне по-настоящему греет душу, что он жмурится от удовольствия. - Божественно… - Так и божественно, - смущенная, но счастливая, бурчу я. - Убедись, - ловко, следующий кусочек Ксай отрезает для меня. И своей же рукой, со своей же вилки, предлагает мне оценить свою готовку. Я принимаю предложение… Что же, лучше, чем в первый раз, это точно. Все еще немного сладковато, все еще не та, не такая воздушная, как хвалят в рецепте, консистенция, но… думаю, она все же может нравиться, Эдвард не лукавит. - Терпимо… - Кто и что говорил мне о неправильной оценке своих способностей? Бельчонок, это очень вкусно. - Если так, я очень счастлива, Ксай, - глажу его щеку я, - приятного аппетита! После шарлотки и буквально ритуала ее выпекания, мы с Алексайо отправляемся на прогулку, захватив с собой какой-то старый плед, что не жалко бросить на землю. И в лесу, таком близком и, благо, не таком уж густом, невдалеке от дома, находим свою идеальную полянку. Пестрящую зеленой травой, окруженную неизвестными мне лесными русскими цветами. Очень красиво. Устроившись на пледе вместе, прямо посереди поляны, мы видим небо. Голубое, с красивыми перистыми облаками. В их форме, порой затейливой, а порой размытой, словно умелой рукой художника, так завораживающе выискивать чьи-нибудь очертания… Я лежу на плече Эдварда, я чувствую его рядом и по переплетению наших рук, и по свежему дыханию возле моих волос, и просто потому, что изредка он озвучивает свои версии небесных картинок… и я счастлива. До такой степени, до такой грани, что просто не поддается описанию. Я обрела с этим мужчиной многое. Но вот теперь, после всего, перед всем, что еще ждет нас, вижу, что обрела все. Большего мне никогда не будет нужно. - Я очень тебя люблю, Ксай, - оборачиваюсь, поцеловав его плечо, а за ним и подбородок, и щеку, и скулу. Поднимаюсь на локтях, с любованием глядя на родное лицо, - спасибо тебе, что ты рядом. Эдвард, чьи аметисты наполняются тоннами нежности, бархатно возвращает мне мои поцелуи. Все по тому же продуманному маршруту. Его пальцы ласково поглаживают мое лицо. - Я всегда буду, счастье мое. Что бы ни случилось. Я улыбаюсь этой фразе, растворившись в ней. Безумно приятно такое слышать, прямо-таки окрыляет от ее существования. Но все же слышать и убеждаться – разные вещи. И, хоть я верю Ксаю как никому, хоть я верю этим его словам, как и многим другим, безоговорочно… ночь вынуждает еще раз закрепить эту веру. Грозой. …Сперва ничего не предвещает беды. После прогулки по лесу и такому вдохновляющему лежанию под голубым летним небом, мы возвращаемся домой и снова меняемся местами – ужин готовит Эдвард, выбирая пасту карбонара. Жара спадает, начинает накрапывать дождик, а потому такое блюдо, по словам мужа, уместно. Я пробую воспротивиться, чудесно зная, что он ее есть не будет – по многим причинам – но Алексайо не умолим. Он хочет порадовать меня, а сам с удовольствием полакомится любимой овсянкой. Когда Рады и Анты нет, бывает, он и вовсе не ест ничего на ужин. Впрочем, сегодня на десерт есть еще шарлотка, и Эдвард уверяет меня, что лучшего для него не будет. Он доужинает ей. Паста удается на славу. Как Ксай умудряется совмещать в себе столько разных талантов, остается для меня загадкой с самой первой нашей встречи. Талантливый человек талантлив во всем? Или ему просто дано свыше? …Поужинав и немного времени потратив на разрисовывание тарелок гжелевыми и не только красками, и я, и Эдвард отправляемся в совместный душ. Сегодня – целомудренный. А дождь все набирает обороты, уже так и стуча по подоконникам, так и размывая тропинки вокруг дома, что, кажется, всемирный потоп близок. Но нам тепло. Под любимым пушистым одеялом, на мягчайших подушках, тесно друг к другу прижавшись… не знаю, где еще хочется оказаться больше в такую непогоду. Для меня наша поза, погашенный в спальне свет и тихонькое мурлыканье Эдварда, убаюкивающего меня колыбельной – воплощение рая на земле. Нас действительно ничего не тревожит и не трогает сейчас. Сейчас. …В два часа ночи, в такт тому, как яркая желто-синяя вспышка озаряет своим светом всю комнату… в такт тому, как я понимаю, откуда она… в такт тому, как кричу и вскакиваю, едва не перевернув всю постель… спокойствие уходит. Нет его и не было никогда здесь. Это начинается неожиданно, я уже привыкла. Словно разряд проходит через все тело, оживляя страх, затаившийся даже в самых упрятанных его закоулках. Молния – мой спусковой курок, но гром этот курок наводит. Порой сперва слышен жуткий треск, раскатывающийся по округе, и меня словно продевают в огненное кольцо. Горит тело, горит лицо, трясутся, в попытке прекратить весь этот ужас, руки. Я сжимаю ими заковавшее меня железо страха, я рвусь наружу из клетки этой фобии, а замки, а оковы лишь крепчают. Чем чаще я дышу, тем они сильнее. Молния выбивает из легких весь воздух. Гром выбивает из головы все мысли. Перед глазами одна-единственная картинка – небо разверзается, кукуруза шумит, а мама падает. И я, я кричу… как резаная… ободрав руки, колени… срывая голос, спеша обратно… и Рональд бежит. И Розмари бежит. И мир перестает быть прежним. - χρυσός, χρυσό μου 6, - из-за спины, вдруг крепко обнимая меня за плечи и буквально притягивая, чуть ли не силком, к себе, зовет голос Ксая. Ксай зовет, это точно, потому что никто и никогда не пытался унять меня греческими словами. Эдвард знает это. И он прекрасно знает, что именно так я поверю поскорее, что не одна. Не усомнюсь. Я с силой утыкаюсь лицом в его плечо, я плачу, стараясь так крепко, как только могу, обхватить его шею. Мне и жарко, и холодно. Мне страшно. До чертиков, до одури. Но пока держусь за Эдварда, пока он рядом и говорит, не переставая ни гладить меня, ни радовать своим баритоном, жить можно. Новая, черт подери, гроза, а все как раньше. Мне казалось, я стала сильнее, мне казалось, я набралась опыта, поняла, что существуют куда более реальные и рациональные страхи, чем эта фобия… но я не могу. Нет во мне благоразумия, а может, просто нет ума, но едва я вижу молнию… едва я слышу раскаты грома… я умираю. С каждым разом все явнее. - Эдвард… Он с состраданием относится к той смеси ужаса и дрожи в тоне, с какой произношу его имя. Ни на мгновенье не ослабляя объятий, ощутимо целует меня в лоб. - Я всегда здесь, Белла. Ты не одна. Молния блестит, гром гремит, а я верю. Обвив его так сильно, что утром, наверняка, обнаружу синяки, отрывисто киваю. Алексайо есть и был для меня воплощением слова «безопасность» - с самого первого дня нашего знакомства. - Это никогда не кончится, да?.. – сорвано, кусая губы, взмаливаюсь, словно бы он повелевает этой бурей. Дожди, грозы… любой климат мира дозволяет их присутствие. Наверное, мне стоит переезжать, разве что, на архипелаг Шпицберген. Эдвард неглубоко вздыхает. - Бельчонок, давай пить чай. Такого поворота событий не ожидаю даже я. В смявшейся ночнушке повисшая на муже, презирающая себя за слабость и одновременно с тем всеми фибрами души ненавидящая грозу, я не сразу отдаю себе отчет в услышанном. - Что?.. - Зеленый чай, - а вот Ксай, похоже, прекрасно понимает, что делает. Он не шутит, голос серьезен, а решение словно бы уже сформировано, - он замечателен в такую погоду. Пойдем. - Куда пойдем?.. – я ощущаю себя в Зазеркалье. Эдвард говорит ровно и спокойно, словно бы ничего не происходит. Я оглядываюсь на окно, за которым мерцает, а потом, кое-как заставив себя оторваться от блаженной темноты его груди, прячущей меня, смотрю на бледное лицо мужа. На нем решимость, но и спокойствие тоже. Самое настоящее. - На кухню, - Каллен все еще говорит, но уже потихоньку сдвигает нас с простыней, дабы подняться на ноги, - зажжем свет и никакая гроза не страшна. Летние дожди очищают, ты слышала? Я схожу с ума. Или Эдвард сходит. Все предыдущие разы он утешал меня по-настоящему. Он приговаривал что-то, гладил меня, просил поверить, что жизнь не кончается на этой молнии, а рано или поздно гроза все равно кончится. Он… был со мной. А сейчас, хоть физический контакт никуда и не делся, я недоумеваю. Я не чувствую этого. Ксай словно бы в своем мире… и в него же зовет меня. Довольно требовательно. - Я не дойду… - Не сомневаюсь, что дойдешь, - демонстрируя мне опору своих рук, Алексайо придерживает меня за талию, все так же, под разговоры, заставляя встать рядом с постелью, - лучше расскажи мне, какой сорт ты хочешь больше? Сжав зубы, я приникаю к его плечу. Не хочу делать ни шага, не хочу никуда двигаться. Гроза материализует мой страх потерять Эдварда, а потому первое, что в планах – никуда его не отпускать. Ни на шаг. - Ксай, мне так страшно… Мое скуление не выбивает из него ни капли решимости. Алексайо просто чуть крепче держит мою талию. К моему изумлению, мы уже у двери. Вспышка, освещающая комнату и вынуждающая меня вскрикнуть, Эдварду подсказывает местоположение выключателя. Зажигается в спальне свет. Я вскрикиваю еще раз. Мужчина наскоро чмокает мою макушку, но напоминает, что надо двигаться дальше. - До кухни не так далеко, Белла. И он ведет меня. Правда ведет, как все в том же Зазеркалье цветы вели Алису. Но, в отличие от нее, движемся мы не от цели, а прямиком к ней. И попадаем-таки, повсюду зажигая свет, на кухню. К моему глубочайшему потрясению. Я наблюдаю за ситуацией будто со стороны. Все то же, все те же, ничего не изменилось ни с утренних посиделок, ни с нашего с Ксаем ужина, однако нечто мимолетное, столь яркое и новое, скользит пылающими искрами по полу. При свете молния не так страшна. Да и аромат чая подсказывает, что я дома. Я не одна. Эдвард не отпускает меня ни на шаг, крепко держа за руку. Он умудряется одной рукой и менять воду, и сыпать чай, и нагревать заварник. Все у него выходит так слаженно и четко, что я окончательно теряюсь. Не сон ли это?.. Такой тягучий, такой непонятный, но такой… сон? Я нахожу себя во второй раз на коленях мужа, точно, как днем, с кружкой ароматного чая в руках. Эдвард, повернув нас к окну с молнией, вдруг ставшей восприниматься всего лишь фоном, лениво поглаживает мою спину, изредка целует меня в висок. Он – само умиротворение. И, хочу я того или нет, я тоже умиротворяюсь. Я вижу его пример. Дождь стучит как сумасшедший, грозясь нас утопить. Гроза буйствует, электризуя даже пространство, намеренная вынуть из меня душу. А я сижу. А я – с Эдвардом. И я, приникнув к его плечу, согретая и чаем, и объятьями, и маленькими поцелуями, понимаю, что засыпаю. Засыпаю и ничего не боюсь. Но и спать сейчас, почему-то, Эдвард мне не дает. Он приглушенно что-то рассказывает, что-то довольно интересное, хотя мне тяжело поймать суть, и даже посмеивается порой. Мы в порядке. Мы пьем чай. Мы просто весело проводим время. …Нет грозы. Как я оказываюсь в постели, я не помню. Не помню я и того, когда именно засыпаю. В какой-то момент декорация, как в кино, всего-навсего меняется и, хоть Ксай по-прежнему рядом со мной, обнимает меня, я ощущаю под спиной простыни, а на своем теле – одеяло. И мягкие подушки, в унисон с губами Эдварда, защитным поцелуем запечатывающими мой лоб, увлекают за собой в царство Морфея. - Πηγαίνετε για ύπνο, η ψυχή μου 7… χρυσός, χρυσό μου 6 - золото, мое золото; Πηγαίνετε για ύπνο, η ψυχή μου 7 - спи, моя душа.

* * *

Вероника спускается в столовую на звук текущей в пустую раковину воды, а так же приглушенное животное рычание, перемежающееся с тихоньким сопением, будто от сдерживаемой боли. В умолкшем после полуночи доме, в тишине, которая баюкает Каролину, ангельски-безмятежно спящую в своей кроватке, какое-либо движение вызывает вопросы. А уж такое – тем более. Да и обыскалась Вероника Танатоса, решившего не мешать им с дочкой чуть-чуть поговорить перед сном. Ника поворачивает в арку, миновав последние ступени лестницы. С недоумением, но и интересом, выглядывает вперед. Нашлась ее пропажа. В хорошем, сохранившемся виде. Необъятный Натос, сгорбившись над умывальником, уже переодетый в свое подобие пижамы, колдует над раковиной. Обе его руки скрыты от девичьих глаз. Только вот звуки… и неожиданный стрекот чего-то стеклянного… бутылка? Ника, никак себя не обнаруживая, подходит ближе, всматриваясь в раскрывающееся перед глазами действо. И, ровно в тот момент, когда оказывается на достаточном расстоянии, чтобы видеть все в лучшем свете, Медвежонок резко и неумолимо переворачивает прежде полную бутылку с остатками водки вниз. На свою руку. Разбинтованную, прострелянную и горящую алым пламенем. Крови нет, а кожа порядочно покраснела. Краснеет и сам Натос, стоит спирту проникнуть в рану. Он сжимает зубы, он рычит… вот откуда эти звуки. Сносит боль. Глаза Вероники распахиваются, а сердце уходит в пятки. Его можно оставить хоть на минуту? Едва ли не пританцовывая на своем месте от огня, сжигающего ткани, Эммет, крепко зажмурившийся, кусает губы. Не до крови ли?.. - Что ты делаешь? – укоряюще, испуганно и с сожалением, какое сложно выразить, Вероника ловко хватает мужа за запястье, становясь рядом. Вокруг пахнет спиртным получше, чем в специализированном магазине. Сначала Натос пугается ее неожиданному появлению, не значащемуся в его карте реальности. Но потом и медвежьи черты, и глаза, где собралось от боли немного влаги, затягиваются теплым обожанием. Увидев его, Вероника едва не теряется снова. - Не бойся… - А по-моему, очень даже надо бояться, - закусив губу, девушка осторожно поворачивает для себя ладонь мужчины на разные ракурсы, - скажи мне, ты авиаконструктор или историк? Что за визуализация средневековых пыток? Танатос усмехается, потянувшись вперед и тепло чмокнув жену в лоб. В этом доме, в своем домашнем облачении, с неизменной косой, которую заплетает и себе, и начавшей этого требовать Каролине, Ника – воплощение уюта и благоденствия. Рядом с ней оживают те чувства, те уголки его души, о которых Эммет и думать уже забыл. Бьется быстрее сердце. - Ты просила не допустить нагноения. Смотри, рана – чище не бывает. - Спасибо, что не отрезал себе руку, - бурчит миссис Каллен, нахмурившись. Склоняется над его рукой, легонечко дуя. В ее глазах только сострадание. – Очень больно? - Сойдет, - как может более наплевательски пожимает плечами Медвежонок. Ника тяжело вздыхает. Ника смотрит на него и укоряя, и жалея, и лаская взглядом. Так до ее появления в его жизни умела только Каролин. А потом Вероника, не сдерживая себе, подается вперед. На безопасное расстояние отодвинув его ладонь, крепко обнимает мужчину за пояс. Прижимается к груди. - Ты у меня очень глупый, Зевс. Не делай себе больно. - Зато какая ты у меня очаровательная, Гера, - в ответ ее бормотанию воркует Эммет, чувствуя себя, с болью или без, настолько счастливым в эту секунду, насколько сложно даже представить. Девушка, поцеловав его ключицу, разжимает объятья. Но, сколько улыбки не давит, Эммет видит ее. Он радует свою Бабочку таким заключением. - Давай я перебинтую руку, чтобы твои мучения не прошли даром. Она бережно перекладывает бинт по его руке, оставив на ране смоченную в лекарственном растворе ватку. Дело с заживлением, хоть и черепашьими шагами, но движется. И, на самом деле, даже если способ чересчур радикален, все же Эммет молодец. Будь рана грязной, окажись позабытой, можно было бы еще два месяца перевязывать ее и перевязывать… а если бы, упаси Бог, гангрена… Ника мотает головой, отгоняя от себя эти ужасные мысли. Все хорошо. Было, есть и будет. Теперь они вместе, а значит, ничего Эммету не грозит. Не это ли он обещал ей самой? Закрепляя повязку, Вероника невесомо ее целует, урвав момент, пока ладонь мужа недалеко от ее лица. Натос рдеется ее столь яркому жесту любви и заботы. Ника, тем временем, не теряя зрительного контакта, гладит его щеку. Как никогда Танатосу кажется, что ноги – чистая вата. Слишком он скучал по своей девочке, чтобы тело адекватно реагировало на ее близость. - Карли спит? – как умеет переведя тему, интересуется Каллен. - Да, она заснула, - бывшая Фиронова опускает руку, догадавшись о том, что так тревожит Натоса, но не убирает ее. Просто тихонько переплетает пальцы с его здоровой ладонью. – Дома очень хорошо спится… - Дом – крепость… - Скорее просто приятное место. И я тоже очень рада вернуться домой, Натос. Каллен с любовью глядит на свое личное чудо, светловолосое, нежное, спасительное, и не может сдержать ни улыбки, которая сразу забирает себе все лицо, ни порыва. Он подхватывает Нику подмышки, крепко прижав к себе. Никакого труда не стоит держать ее на весу. - Я никуда тебя больше не отпущу. - Будто я уеду, - она хмыкает, с удовольствием обвив руками его шею, - ты переоцениваешь мои силы, Натос. И силы Каролины тоже. - Тем лучше. Вправите мне мозги, когда об этом заикнусь. Вероника усмехается, кладя голову ему на плечо. Задумчиво поглаживает короткие черные волосы с едва-едва заметными нитями седины. Секунды идут и превращаются в минуты. Пять. Десять. Пятнадцать. Ника лишь интересуется у Натоса, не устал ли он, но тот качает головой. - Держать тебя в руках – высшее счастье на свете, Никисветик. Ее имени, данному Каролиной, они оба улыбаются. И снова тишина дома, столь своевременная, проникает в пространство. Нет в нем ни страшного, ни ужасного. Наконец-то дом и правда дом, без лишних уточнений. Вполне вероятно, что это домашняя атмосфера, где, кажется, твои близкие и родные люди примут тебя любым, вдохновляет Нику на откровение. Изабелла уверила ее, что Эммет поймет. И Нике хочется верить в эту истину тоже. Так же сильно. - Я боюсь, Натос… Ее слова, явно удивительные для него в окружении такого мирного вечера, задевают Эммета. - Чего именно, моя хорошая? – отвечает он нежно, с готовностью помочь. Когда-то за эту готовность Вероника и полюбила его. Никто не был с ней рядом по первому зову – за всю жизнь. А Танатос и без зова приходил, словно бы чувствуя, как ей нужен… - Что все кончится. Ты, Каролина, мы… раз… - она щелкает пальцем, уткнувшись подбородком в его плечо, - и все. Все кончено. - Это кончится с твоей смертью, Вероника, - мрачно протягивает Эммет, посильнее обняв жену, - но до нее еще очень много лет, которые, я клянусь, будут бескрайне счастливыми. Девушка целует его гладковыбритую щеку, улыбнувшись в кожу. Он не может не почувствовать. - Я благодарна тебе, Натос, я так благодарна… но все столь быстро… согласись, это напоминает сон. Медвежонок хмурится. - Но это не так. И пройдет совсем мало времени, когда и ты поверишь. Не так, моя девочка. Натос успокаивает ее, поглаживая спину, целуя волосы, уговаривая такими теплыми, желанными словами. Вероника верит ему безоговорочно и безотказно, до самого конца. Она не просто влюблена, она влюблена без памяти. Отчасти, отсюда, наверное, текут все ее страхи. Потерять такую любовь – и жить больше незачем. Ника глубоко вздыхает. До предела. - Эммет, мне кажется, я знаю, как увериться… вернее, убедиться. Убедить себя. Заинтересованный, мужчина ставит ее на ноги, но компенсирует смену позы такими же крепкими, надежными объятьями, о которых всю жизнь бывшая Фиронова лишь мечтала. - Скажи мне, любимая, - твердо требует он. Девушка кладет руки на его грудь, поглаживает кожу сквозь тонкую кофту. Смотрит, не отрываясь, прямо в глаза. Намекает о серьезности, продуманности, и, что важнее всего, искренности своих слов. - Натос, мне не надо ни цветов, ни конфет, ни какой-то особой атмосферы… мне нужен ты. Я хочу по-настоящему стать твоей женой, во всех смыслах, и тогда, надеюсь, смогу прекратить сомневаться. Она понимает, что требовать такое, по меньшей мере, некрасиво. Она поминает, что просит того, в чем Эммет имеет право отказать – хотеть ее как женщину то еще усилие. Но она верит. В него. В себя. В них обоих, раз уж связали жизни узами брака. Хочет верить. - Вероника… - напрягшийся Натос пытается понять, верны ли его предположения. Его руки придерживают жену уже не так нежно. Ника просто кивает. Быстро и отрывисто. Со всем мужеством. - Я хочу тебя, το φως μου 8. Сегодняшней ночью. И, больше ничего не требуя, не спрашивая, не ожидая, встает на цыпочки. Крепко, вовсе не целомудренно, мужа целует. το φως μου 8 – мой свет.

* * *

Следующее утро начинается для меня с телефонного звонка. Вернее, телефонной вибрации, потому что звук на моем мобильном отключен. Я лежу на своей подушке, под самым боком у Ксая, руками и ногами, как обычно, обвив его со всех сторон. И я жмурюсь, заслышав вибрацию, не желая просыпаться. Но вовремя понимаю, что если не проснусь сейчас и не сниму трубку (а может, просто сброшу вызов), проснется Эдвард. Он всегда спит чутко, а потому шансов, что дождется окончания звонка, нет. И я открываю глаза, медленно, но верно выбираясь из любимых объятий. Облегчает задачу то, что в основном создавала их я, а потому Ксай не особенно тревожится. Он чуточку хмурится, когда я отодвигаюсь, но спит. Кладет руку поверх моей подушки и спит, блаженно веря, что ничего не изменилось. Схватив телефон, я на цыпочках прокрадываюсь к двери. Мне везет – на пути ничего не попадается. И даже ручка опускается неслышно. В это неожиданно солнечное после вчерашней бури утро, сонная, я стою посереди пустого длинного коридора, нащупывая пальцами кнопку ответа. Номер не определен, но почему-то сейчас во мне страха это не вызывает. - Да?.. - Изабелла… здравствуй. Я узнаю этот женский голос, хотя первое же впечатление после ответа – кто это? Я узнаю его, но определить точное лицо, кому принадлежит, не в силах. Это продолжение моего вчерашнего Зазеркалья, не иначе. - Здравствуйте, - нахмурившись, я, от греха подальше отойдя от нашей двери, становлюсь у противоположной стены. Громко, да даже обычным тоном, говорить себе не позволяю. По первому же впечатлению, поглядев на лицо Эдварда, могу увериться, что он почти не спал. Очень усталый вид… - Изабелла, я не уверена, что ты узнаешь меня, - девушка говорит куда более робко, чем в начале, но внимание мое к себе возвращает, - и я не уверена, что ты хочешь меня слышать… но пожалуйста, не бросай трубку сейчас! Это Константа. Вот и объяснение загадочному голосу, который я знаю, а узнать не могу. Конти, ну конечно же. Мы с ней активно «знакомились» на башне «ОКО», пока Эдвард еще только головой не бился об дверь, в попытке войти. Против воли я стискиваю зубы. - Ясно. Что ты хотела? Меня удивляет, если не сказать больше, причем очень приятно удивляет, что звонит Конти мне. Вряд ли она знает обо всем, что случилось с Эдвардом, но в карму ей множество плюсов, что не тревожит его. Только Константы Ксаю сейчас и не хватало. - Белла… я могу тебя так называть? - Лучше Изза. - Изза, прежде всего, я хотела бы извиниться перед тобой и перед Эдвардом за все плохое, что вам причинила. Я искренне раскаиваюсь, и, хоть понимаю, что вы вряд ли меня простите… что ты вряд ли меня простишь, поверь, мне очень жаль, правда. Глядя на все это с позиции сегодняшнего дня, я ощущаю стыд и недоумение, как только могла так себя вести. Утро открытий, ей богу. Я изумленно изгибаю бровь. Желание стереть Конти в порошок чуть убавляется. - Ты собираешься звонить и Эдварду тоже? - Нет, если ты мне не позволишь, - честно отвечает мисс Пирс. Ее голос не дрожит, он спокоен. Она вся, хоть немного и волнуется в нашем разговоре, но спокойна. Нет той сумасшедшей искорки, нет той размашистости и бескомпромиссности. Константа не производит более впечатление сломленной, потерянной и отчаявшейся женщины. По крайней мере, на первый взгляд. - Боюсь, твой звонок будет для него сейчас не лучшим решением. Я говорю вежливее, чем планировалось, пораженная переменами в девушке. Прошло пару месяцев, а ее уже не узнать. И не поверила бы, что с ней мы виделись в апреле в главном офисе «Мечты». - Я поняла, конечно, - поспешно заверяет меня она, - но, возможно, когда это будет удобно, ты… сообщишь мне? Я не желаю ему зла и очень хочу извиниться как следует. Изза, много лет Эдвард был для меня… как папа. То-то любила ты его дочерней любовью… но я сдерживаюсь, промолчав на сей счет. Прошлое – в прошлом. - Хорошо. Когда придет время, я тебе напишу. - Изза… я уверяю тебя, я тебе клянусь, что больше не собираюсь… мучить его, - она неровно выдыхает, кажется, стараясь получше подобрать слова, - я поняла, что он любит как женщину только тебя. И что только у тебя есть ответное право любить его как мужчину. Я не намерена вам мешать. Я счастлива за вас. Он очень заслуживает счастья… Конти говорит будто бы моими мыслями, а это немного пугает. Я в замешательстве и от ее проснувшейся мудрости, и от ее понимания, признания своей вины. Может, зря я отложила их разговор с самим Ксаем? У меня проскальзывает предательская мысль, что, возможно, как раз этого разговора ему и не хватает?.. Для спокойствия, разумеется. Хотя бы относительного. Я качаю головой сама себе. Нет. Лучше его поберечь. Конти и потом сможет высказать то, что хочет. Едва ли месяц прошел с тех пор, как Норский экстренно Эдварда госпитализировал. - Я… благодарна тебе, Константа. - Конти, - мягко поправляет девушка, и мне чудится, в ее голосе проскальзывает улыбка, - но это еще не все, Изза. А вот теперь волнуется по-настоящему. Этого уже не скрыть. Я покрепче перехватываю трубку. Убеждаюсь, по тишине спальни, что Эдвард еще в постели. Было бы не слишком здорово, застань он меня за перешептываниями со своей самой проблемной пэристери. - Как я уже говорила, - заплетаясь, но выравнивая тон, начинает Константа, - Эдвард много лет был мне почти отцом… и теперь, когда я наконец… поняла это, мне бы хотелось, чтобы он хотя бы номинально эту роль исполнил… понимаешь, у меня никогда не было папы, Изза… вернее, не было родного. А Кэйафас… Эдвард, прости меня, он его сполна заменил… на долгих четыре года и, если позволит, на всю мою жизнь. Потерявшись в смысле ее тирады и слов, собранных в столь странные фразы, я молчу. Я просто жду продолжения, не в силах пока на такое что-то ответить. Мысли скачут, перепрыгивая одна другую. Их не собрать. - Изза, Серж сделал мне предложение, - в конце концов, выдает главную истину мисс Пирс, - слишком быстро, наверное, слишком неожиданно, но… я не хочу терять его. И мне кажется, я готова быть для него настоящей женой. Мы женимся через три недели. В Лас-Вегасе. Я ошарашенно выдыхаю. Упоминание родного города, еще и в контексте свадьбы Конти, это что-то. К тому же, мне кажется, я понимаю, на что она намекает. - Все будет традиционно, просто Серж любит этот город, вот и… Изза, не могу я больше ходить вокруг да около. Я скажу тебе честно: я хочу, чтобы к алтарю меня провел Алексайо. Я бы хотела пригласить вас всех, абсолютно всех, на нашу свадьбу… и, если бы ты позволила мне попросить Эдварда… это было бы лучшим свадебным подарком на свете. Опасения подтвердились. - Ты спрашиваешь у меня разрешения? - Я достаточно боли ему причинила, Изза. А эту боль излечила в нем ты, - тон Конти теплеет, - это будет честным, если я дам право решать тебе. Если ты ответишь мне положительно, я позвоню Эдварду… и попрошу… Мои мысли, прежде бегавшие от стенки к стенке, замирают. Все дружно и все разом. Эффект внезапности, называется. Да и ответа у меня, так сразу, и нет. Невероятная просьба. - Конти… …Алексайо мирно спит на самом краю постели, краем локтя уже касаясь даже прикроватной тумбочки. Возникает ощущение, что с моим недавним и недолгим уходом он, даже во сне, явно намеревался идти следом. В своей прежней пижаме, оставив в угоду одеяла лишь ноги, Эдвард обнимает мою подушку, хмуро вдыхая и выдыхая. Я была права, выглядит он очень уставшим. А еще – очень беззащитным, когда так спит. Я не удивлена, что он прежде никому не позволял задерживаться в своей постели. Сон делает нас уязвимыми… сон стирает границы… он однажды поплатился за это и просто не хотел больше боли. Конти права. Она… они все причинили ему много боли. Неудивительно, что прежде Алексайо так противился всему, что между нами происходило. Погруженная в негу спальни, хоть и не такую явную, как вчера, я медленно прохожу обратно. Кладу телефон на противоположную тумбочку, принадлежащую Эдварду. Собираюсь вернуться на свое законное место рядом с ним… и тут взгляд цепляет маленькую серебристую упаковку, проглядывающую сквозь неплотно прикрытый ящик. Солнце ее даже подсвечивает. Мне не надо ни лишних разглядываний, ни, для большего убеждения, надписей на ней. Я знаю, я вижу, что внутри маленькие таблетки известного цвета… и они, уж точно, не просто витамины, на которые не знающему человеку можно списать прием любого лекарства. Нитроглицерин. Ксай принимал ночью нитроглицерин. Я замираю на краю постели, стараясь взять себя в руки. Тяжело вздыхаю, вместе с воздухом, надеюсь, выпуская все ненужное. Все равно ничего не изменить. Моя реакция на грозу стала причиной, к гадалке не ходи. Спокойный и непоколебимый, уверенный, нежный, успокаивающий, внутри себя Эдвард… горел. И единственное, что этот пожар потушить может, вот, в шуршащей упаковке. Огонь всегда атакует наиболее слабые места. Огонь в нем всегда сперва разгорается в сердце… Я ощущаю жгучее чувство вины, с которым не знаю, как бороться. Но вместе с тем и каплю удовлетворения, что там, в больнице, в предыдущую нашу грозу, смогла спрятаться и сдержаться. Она бы убила его… я, вчерашняя, там, где мелькало на горизонте предынфарктное состояние, убила бы Эдварда. А так он здесь. И он жив. И вчера он был даже счастлив до той чертовой непогоды… Я ненавижу грозу. Я ненавижу ее всем сердцем. И отныне, клянусь себе, чего бы мне стоило, буду учиться справляться с ней. Ради него. К Ксаю я все же подбираюсь, мягко устроившись у его спины. Обнимаю за талию, словно пролежала так всю ночь, легонько целую в основание шеи. πολύτιμο μου9. …Алексайо ворочается, просыпаясь. Он открывает глаза, я вижу, а потом, вдруг вырвавшись из цепких лап сна, резко оборачивается на меня. Перекатывается на спину, дав мне меньше секунды, чтобы отодвинуться, и смотрит. Недоуменно. - Все хорошо, - шепотом уверяю его, любовно погладив рядом с челюстью, - доброе утро, любовь моя. Морщинки собираются на его лбу, у глаз. Эдвард выглядит бледнее, к моему огорчению, и старше в это пробуждение. По моей незыблемой вине. Так имею ли я вообще право осуждать Константу? - Ты уходила?.. - Ты немного меня потеснил, - с мягкой улыбкой, надеясь прогнать его хмурость, киваю на занятую Ксаем половину кровати, - я переметнулась сюда. - Извини, Бельчонок… - Ну что ты, - я мечтательно закатываю глаза, подбираясь поближе к его лицу. Ксай как следует ложится на спину, отдавая мне полную власть над собой, и, уже и хмурясь, и оценивая обстановку, глядит прямо в глаза. Я ответила Конти правильно, я вижу. Будь Ксай не Ксаем, будь все по-другому, возможно, думай я больше, не допустила бы подобного. Не поверила. Не смогла. Но я понимаю Константу. Я, парадоксально или нет, но верю ей. А Эдвард… Эдвард заслуживает хотя бы получить это приглашение за все, что сделал для этой девушки. Не мне мешать ему, не мне делать его несчастным. Я буду беречь его дорогое и любимое мною сердце, как и обещала, но не более. Аметист станет счастливее, когда Константа через пару дней ему позвонит… он вернет себе еще больше силы. Он… улыбнется. Я уже предвкушаю его реакцию. Кажется, знаю, какой она будет. Не о том ли Ксай мечтал? Но все это потом. Все это дальше, глубже, не сегодня. А сегодня Эдвард мой и со мной. И день этот, как вчера подаренный им мне – его собственный. Ознаменуем сутки «днем ксаевских желаний». Этот нитроглицерин в полке так и подмывает меня, подбадривает сделать все лучшим образом. Для лучшего, разумеется, человека. - Как ты? – тихонько интересуется Алексайо. - Хорошо, благодаря тебе, - наклоняюсь к его губам, осторожно и трепетно поцеловав их. – Но ты сам выглядишь уставшим… - Тебе кажется… Когда он ответит мне по-другому, мир не будет миром. Эту черту в Эдварде не искоренить. - Даже если так, может, поваляемся еще немного? – я задорно гляжу на постель, подтягивая к себе вторую подушку и укладываясь поближе к нему, - до полудня, скажем? А потом я сварю тебе манной каши… Мужчина ласково мне улыбается. С капелькой грусти. - Все в порядке, Бельчонок, правда. - Ну и хорошо, если это так, - не спорю я, довольно обосновавшись у его груди. И, дождавшись, пока обе свои ладони, обнимая меня, Ксай уложит на мою спину, закрываю глаза. Я желаю вам с Сергеем счастья, Конти. Я надеюсь, Алексайо примет твое предложение. …Пусть ему будет это на благо. το φως μου 9 – драгоценный мой. ---------- Мы с бетой искренне надеемся, что "клубничка" пришлась вам по вкусу так же, как Ксаю smile , а предложение Константы хотя бы заинтересовало)) С нетерпением ждем ваших комментариев. Спасибо за прочтение и подаренное вдохновение.