РУССКАЯ / LA RUSSA

В спальню их приводит Вероника. Уверенно перехватив его руку своей хрупкой ладошкой, пусть и совсем капельку выдающей волнение своей обладательницы незаметной дрожью, ведет за собой. И отпускает, чтобы закрыть за ними дверь, в хозяйской комнате. Эммет, как человек искренне не любивший светлое, обставил ее в бордово-серых тонах, оставив много свободного пространства (из-за своих размеров он часто чувствовал себя стесненным), но, с помощью грамотного дизайнера, сумел вместить довольно большой раздвижной шкаф-гардеробную, огромную кровать из черного дерева с темно-синими простынями и всего двумя подушками, а так же роскошное кожаное кресло (раньше его место занимало кресло-качалка, но с тем, как Карли подросла, оно потеряло свою значимость). Кратко оглядев комнату, в которой была уже не раз, в новом свете, Вероника нерешительно поджимает губы. Она попросила. Даже потребовала. Она привела. Она здесь. Но что будет делать дальше… кажется, эта часть плана не продумана. - Может быть, я разденусь?.. Натосу становится жаль свое сокровище. И он принимает решение: прежде, чем все случится, запланированное или нет, Ника услышит то, что он обязан сказать. Мужчина перехватывает ее руки, став прямо напротив миссис Каллен и терпеливо дожидаясь, пока она посмотрит ему в глаза. И лишь тогда, когда она решается, Эммет говорит: - Вероника, я люблю тебя. Независимо от того, спим мы вместе или нет, независимо от того, как ты выглядишь, что ты делаешь… Ника, ты самое искреннее и доброе создание, которое я когда-либо видел! Ты не сторонишься Каролины, она доверяет тебе… и я настолько благодарен, что это не выразить никакими словами, - с мягкой улыбкой наблюдая за тем, как девушка краснеет, Эммет говорит вкрадчивее, нежнее. Своими большими пальцами трепетно ведет по ее скуле, - моя замечательная девочка, что бы ни было и как бы там ни было, никто и никогда больше не сделает тебе больно. Я не перестану защищать тебя и не стану относиться к тебе по-другому. Ника… тебе не нужно ничего мне доказывать. И уж точно не за что тебе меня благодарить. Тем более – вот так… Девушка сдавленно усмехается. - Натос… С такой нежностью, с таким обожанием, что Эммет невольно не верит, что слово обращено ему. Тем более, больше Ника ничего не говорит. Она привстает на цыпочки, крепко обхватывая его за шею и прижимая к себе, и не отпускает. Несколько секунд точно. Тронутый такой неразбавленной, настоящей любовью к себе, которую до появления Вероники уже и не надеялся почувствовать от женщин, Каллен с удовольствием отвечает на ее объятья, зарывшись лицом в светлые, шелковые волосы. От Бабочки неизменно пахнет ванилью. - Натос, ты столько всего подарил мне, - дотянувшись до его уха, сбито бормочет она, - я безмерно благодарна тебе и так, и иначе, и любым другим способом… я люблю тебя… Натос, если ты подаришь мне еще и себя… хотя бы немного… это будет настоящее счастье. Большое и безразмерное. Эммет целует ее макушку. - Любишь безразмерное? - Только не говори мне, что стесняешься своего тела, Зевс… - С надеждой не раздавить тебя… Вероника немного отстраняется, обвив мужа за шею и глядя на него снизу-вверх, но с благодарностью принимая, что он рассматривает ее без принижения, только лишь с теплом – поза никогда не имела значения. - Я неопытна, я знаю. Но я хочу и могу учиться, Эммет. Если бы ты немного помог мне… ты не представляешь, как сильно я хочу тебя… и как сильно я хочу доставлять тебе удовольствие. - Представляю, - с усмешкой отзывается мужчина. Но почти сразу же глаза его наполняются предвкушением, а то самое желание, что уже озвучено, прекрасно различимо в глубине. – Но я хотел для тебя идеального, Ника. Самого идеального из того, что есть. - Момент. Мне кажется, он идеален, - смущенно докладывает она, ласково погладив его щеку. В ее улыбке для Танатоса вся его жизнь. В кои-то веки так откровенно отпуская себя, чтобы дать волю безмерному порыву, чье свечение идет изнутри, Натос без труда подхватывает Веронику на руки. С напором, крепко и страстно, целует. Короткими, но требовательными поцелуями. Распаляющими. Приятно удивленная происходящим, Ника не противится ни одному его касанию, ни одному движению. Она даже пытается отвечать на поцелуи, оглаживая его широкие плечи, но из-за скованности своей позы не может сделать этого как хочет. Время постели, понимает в тот момент Медвежонок. Он наклоняется к простыням застеленной кровати и трепетно опускает девушку на них, не прерывая поцелуя. Само совершенство, пусть еще даже и в домашнем платье, Ника лежит на его постели ровно посередине. И, часто дыша, следит за каждым действием мужа, но особенно – за выражением лица. В ее чертах, сколько бы того ни прятала, есть немного испуга. Стоя перед ней, лежащей, вот так, он просто горная гряда, заслоняющая свет от лампы. И она еще спрашивает, почему его так волнуют размеры своего тела?.. Натос делает глубокий, заполняющие легкие вдох. Моменты безумства – это прекрасно, но Вероника – драгоценность, к тому же, никем еще не тронутая. Если случайно причинит ей боль, Эммет себе не простит. Тем более с учетом того, что однажды уже нарушил свое обещание оберегать от любого ее проявления. Своей же рукой. Нежность. Здесь нужна нежность. Времени у них достаточно – впереди вся ночь. - Я не сомневаюсь, - неверно расценив его промедление, выпаливает Ника. Она дышит чуть чаще, остатки той смелости, с которой с ним говорила недавно, растворяются в пространстве. Танатос по-доброму ей улыбается. Аккуратно склоняется над женой, невесомо тронув ее губы. Словно запретно. - Я тоже, - сокровенно шепчет на ухо. И, перестраивая план действий, отстраняется. Эммет хотел, чтобы все было по-другому. У него были идеи уже там, в Греции, сделать что-нибудь романтичное, приготовить какой-то особый ужин, принести свечей и выбрать самую мягкую, самую просторную, самую большую кровать, на которой ей будет комфортно… он хотел сделать первый раз Вероники незабываемым событием, которое прежде всего бы она вспоминала с улыбкой и удовлетворением… чтобы не было в нем боли, напряженности и страха. Его комната, такая темная, хоть, благо, и не видевшая никаких хозяйских женщин, вряд ли подходила на роль идеального гнездышка. Нет здесь ни свечей, ни музыки, ни расслабленности… здесь даже свет слишком яркий, а через пару дверей спит Каролина… Будь все по-другому, увидь он в глазах Вероники возможность подождать, смог бы остановить их. Но стоит только присмотреться к ней, как сразу же видно: это не секс-благодарность и не секс-обязанность, это просто огромное, истинно безразмерное желание почувствовать себя любимой, достойной и желанной женщиной. Почувствовать себя женой. Вероника застыла на грани двух ипостасей и без него, даже при большом желании, не может двигаться дальше. Она просит его помочь, она хочет его именно сегодня, просто потому, что он – это он. Без лишних уточнений. И если это сделает ее счастливее, если это вдохновит, успокоит, ободрит ее… имеет ли он право отказать? Какие бы идеальные ночи не планировал? В конце концов, всегда можно устроить все заново, воплотив все идеи – это точно не последняя близость в их жизни. Только бы не обидеть… Натос снова глубоко вздыхает, концентрируя свои мысли, направляя их в правильное русло. За всю жизнь у него была лишь одна девственница и надежд, возложенных на себя, он не оправдал. Но только узнав о нетронутости Ники, стоит отдать должное, он посвятил не меньше часа изучению вопроса о правильном мужском поведении в таком случае – вплоть до технических аспектов. Эммет любил докапываться до истины и подробностей, даже тех, что обычно утаены. Возможно, это шло как издержка профессии, но сегодня Каллен искренне благодарен за дельные советы. Он надеется, что сможет воплотить все в жизнь. Комфорт. Перво-наперво, Натос гасит главный и яркий свет, по щелчку заставляя ожить прикроватные светильники. Они создают уютный полумрак, теплый и покрывающий собой, как одеялом, мягкий, способный раскрепостить. Спокойствие. Затем, поймав заинтересованный, но уже наполняющийся грустью ее непринятия взгляд Ники, Эммет одним точным движением сбрасывает с себя пижамную кофту. Широченные плечи, дорожка волос на его груди, каменный пресс и то, как недвусмысленно чуть сползают брюки, вызывает у Вероники вдохновленный вздох. Это – показатель. Ласка. Танатос, выискивая грациозность и осторожность во всех уголках своего огромного тела, на кровати подползает к Веронике. Останавливается на уровне ее лица. - Какая же ты красивая… Его шепот, смешанный с шорохом простыней, с близостью тела… миссис Каллен кое-как выдыхает, выдавливая робкую улыбку. - Ты тоже… И ведет своими пальчиками, на одном из которых заветное обручальное кольцо, по его животу. Словно бы изучает подтянутые мышцы, очерчивает нижнюю область, предваряющую пах. По телу Натоса бегут приятные мурашки. - Я хочу, чтобы ты помнила, Ника, что мы в любой момент можем остановиться, - серьезно произносит он, убрав с ее лица непослушную прядку, - независимо от того, на каком этапе находимся. Вероника немного смелеет, порадованная его готовностью подстроиться под ситуацию. Она распускает свою косу, откладывая резинку на тумбочку, и позволяет волосам рассыпаться по плечам. Еще немного краснеет, становясь для Эммета практически воплощением невинности. - Я не хочу останавливаться. Он не спорит. Кивнув, придвигается к жене ближе. Целует ее четыре раза – начиная от самого нежного, едва заметного касания, а затем увеличивая силу. Ника выгибается ему навстречу. - Ты – безупречна, - шепотом докладывает Натос, оставляя губы жены в покое и переметываясь на ее лицо, - всегда это помни, каждое мгновенье… безупречна для меня. Вероника тяжело сглатывает, но не таит приятной улыбки… отрывисто кивает. Стараясь не пропустить ни одного миллиметра кожи, даже самого малого, Эммет терпеливо и с удовольствием зацеловывает свое необыкновенное создание. Очень хочет максимально ее расслабить. Предвкушая то, как будет целовать ее дальше, ниже, Ника чуть ерзает на своем месте. Танатос нежно на нее смотрит сразу же, как переводит на него взгляд. - Ни о чем не думай, - советует он, ласково тронув ее губы, - я здесь… и я – твой. Он продолжает. Оставляя лицо, но ни на секунду не забывая о необходимости быть нежным, Эммет целует, легонько посасывая кожу, шею Ники, затрагивает ее яремную впадинку, ведет губами по ключице… и, как-то незаметно, своими прежде неуклюжими большими пальцами расстегивает пуговичку ее ночнушки. Одну. Вторую. Третью. Ника хнычет, стоит лишь Натосу опуститься чуть ниже. Проникнуть под ткань. - Ш-ш-ш, - еще аккуратнее, еще ласковее притрагиваясь к ее коже, Эммет немного меняет их позу, оказываясь сверху. Четко контролируя свой вес, который переносит на руки, дабы действительно не придавить Нику, лишает ее пути сопротивления. Но в то же время дает себе большую свободу действий, а значит, большую гарантию удовольствия для нее. Как тогда, в мае, после свадьбы, Эммет перво-наперво уделяет внимание ее груди. Он надеется, что однажды Вероника отпустит страх о ее «уродстве», как следует наслаждаясь его вниманием. Пока, чтобы он ни делал, она сжимается, отказываясь шелохнуться даже тогда, когда должно быть приятно. Натос соблюдает правило правая-левая в отношении касаний, но затем, видя как неуютно миссис Каллен, заново расставляет акценты. Изредка касаясь левой округлости рукой, что позволяет ее полностью под собой спрятать, он отдает большую часть сил правой. Эврика. Вероника начинает тихонько постанывать от удовольствия. - Я тебя люблю, - сокровенно произносит Эммет, - я бы хотел увидеть тебя, Ника… ты позволишь? Зеленые глаза отвечают молчаливым согласием. Натос, ловко, но неторопливо, стягивает с жены прячущую ее тело ткань. Ночнушка отправляется к его пижамной кофте, на тумбочку. И вряд ли кто-то станет в ближайшее время ее искать. - Посмотри на меня. Ника, стесняющаяся своей наготы даже теперь, хоть отчаянно пытается это упрятать, исполняет просьбы не с первого раза. Робко, она делает то, о чем просит Каллен лишь с третьей попытки. В изумрудах серебрится презрение к своему телу. - Ты прекрасна, - тихо произносит Натос, целуя ее обнаженное плечо, - каждую секунду… для меня… ты совершенство, любимая. - Ты не обязан этого говорить… - Но я так чувствую и вижу, - Эммет качает головой, - я не хочу молчать. Ника на секунду прикрывает глаза. - А ты… ты разденешься? Только теперь, услышав этот вопрос, Танатос вспоминает, что так и остался в пижамных брюках. Он сбрасывает их за долю секунды. - Обязательно, Ника. Закусив губу, Бабочка оглядывает все его тело, теперь ни на сантиметр не скрытое, внимательным и вдохновленным взглядом. Так смотрят на статую Давида. Так смотрят на Зевса в его храме, каменного и совершенного. Натос ощущает, что и сам рдеется. Она им любуется… - Ты… ты как с картинки… или с фрески из Греции. - Это просто совпадение. Развеселившаяся Ника тепло ему улыбается. Ее глаза сияют. Пышные черные ресницы делают их особенно выразительными. Эммет видит внутри радужки собственную душу. Полыхающую. Встрепенувшуюся. Счастливую. Миссис Каллен с излишней осторожностью гладит его достоинство. И, хоть Эммету чудится, что лучше быть уже не может, с каждым ее маленьким и трепетным касанием он ощущает истинную эйфорию. Когда-нибудь, однажды, может, даже через несколько лет, он позволит Нике по-настоящему доставить себе удовольствие таким образом… и уже тогда впитает все сполна. Но сейчас план немного иной. И не он здесь должен первым погрузиться в нирвану. - Можно я… поцелую? Решимость Эммета, покачнувшись, тонет в вопросе Вероники. Он не узнает свой хриплый голос: - Никогда даже не спрашивай… Это воистину самое эротичное зрелище на свете, видеть, как она наклоняется, чтобы действительно поцеловать. Целомудренно, но с любовью и обожанием, с предвкушением, с готовностью радовать. Ее красивые волосы, белоснежная спина, груди… и губы, которые позволяют и языку, что прячут, коснуться кожи. Натос вздрагивает, чудом снизив громкость стона, помня о Карли. Ни с кем, никогда, даже с самыми умелыми… не было так приятно от поцелуя. Простого и, как бы он сказал раньше, ничего не значащего. Правду говорят, что секс с любимым человеком – за гранью чувственного понимания и кратчайший путь к величайшему удовольствию. Когда к единению тел приплетается единение душ, человеческий разум, видимо, ступает на особую, упрятанную прежде тропу блаженства. Вероника целует его снова. На сей раз – в еще более чувствительном месте. А потом – чуть ниже. А потом – правее. А потом… обратно. И, хоть ни разу не берет в рот как следует, хоть не позволяет коснуться горла… Эммету, уже дрожащему, кажется, он кончит прямо сейчас. От ее поцелуев. План… был план… - Вероника, - хриплым шепотом, с глазами, уже заволокшимися пеленой грядущей разрядки (как же давно он ни с кем не был!), Каллен останавливает жену. Обеими руками, даже той, что в бинте, а потому, по мнению Ники, заслуживает ее особой ласки, просит вернуться на прежнее место. - Не нравится?.. - Слишком нравится, - на секунду, надеясь потушить горящий в паху огонь, Эммет сдавленно усмехается, - а можно теперь мне поцеловать? - Мне кажется, я тебя не смогу остановить… - И не надо, - помогая ей удобно устроиться на большой подушке, Натос, уже не думая о грациозности, оказывается между колен жены, - я безумно этого хочу… Не в силах стереть с лица блаженной улыбки, Вероника откидывает голову на подушку, расслабляясь. Ей известно, что Натос может творить пальцами. Теперь станет известно, что умеет языком. Почему-то кажется, что умения эти очень сопоставимы… …И не зря. Колдует он или нет, действует спонтанно или нет, но уже меньше, чем через минуту, Вероника ощущает себя на краю пропасти. От избытка чувств, что Натос лишь подкрепляет выверенными касаниями к ее телу, давая свободным рукам волю, Нике хочется себя искусать. Заглушая стоны, она ерзает на простынях, вжимаясь лицом в подушку, и начинает дрожать всем телом. Удовольствие еще никогда не было так близко. Удовольствие еще никогда не было столь многообещающим. - Натос!.. Он не отзывается, крепче вжавшись в ее бедра. Задыхаясь, рдеясь и одновременно загораясь изнутри, пока Эммет целует, лижет, обнимает, Вероника готовится соскользнуть вниз, к удовольствию, поддавшись мужу. Ей нужно чуть-чуть… ей нужно еще что-то такое… каплю… всего каплю… Но Эммет никогда не был жаден до ощущений. И уж точно никогда в них не отказывал. Он, занятый своим делом, понимает ее без просьб и лишних слов. Не спрашивая и не ожидая разрешения, не тормозя себя и не боясь некоторой грубости, довольно крепко сжимает пальцами обе ее груди. - Натос… - пугаясь своего неожиданно гортанного, почти животного стона, Вероника вздрагивает. И тонет в оргазме. Потрясенная до глубины души силой того удовольствия, что так спонтанно ее накрывает, Ника воспринимает действительность словно через тонкую вуаль. Видит, слышит, чувствует, но… теряется. И потому, наверное, удивляется словам Натоса. Его голос близко, его губы целуют ее лицо… ею пахнут… - Ты хочешь меня? Ника не юлит. Еще подрагивает от оргазма. - Больше всего на свете… Ответом Эммет удовлетворен. Он целует ее в губы. - Я поклоняюсь тебе. И что-то горячее, почти пылающее, так близко оказавшись к внутренней стороне ее бедер, проскальзывает внутрь. Резко, быстро, как будто только там ему и место. Задохнувшись, Вероника вздрагивает, совсем тихо от изумления вскрикнув. Крохотный огонечек боли, ожигая кожу, устремляется куда-то вглубь. - Уже все, все, - полным раскаяния бархатным шепотом обещает ей Натос. Открыв глаза, сморгнув прозрачную соленую пелену, Ника видит его. Его, застывшего над ней, горячего, влюбленного. Он с обожанием и состраданием одновременно целует ее щеки, скулы. Приникает к виску. – Моя смелая, замечательная девочка. Все… Вероника понимает, о чем он говорит, спустя пару секунд. Горячее давление внизу, внутри нее, словно пульсирует. Оно живое… Танатос живой… Теперь она стала женщиной. Потрясенная новым обстоятельством еще больше, чем силой оргазма, Ника ошарашенно кусает губы, широко распахнутыми глазами глядя на мужа. - Боли больше не будет, обещаю, - выискивая на ее лице недовольство, болезненность, Натос хмурится, - любовь моя… прости… Ника растроганно всхлипывает. - Спасибо тебе, спасибо, - потерянного Эммета, подняв руки, крепко обнимает за шею, требуя себе для поцелуя, - как же это сладко, Натос, быть твоей… Каллен не отказывает в ее просьбе, с лихвой отвечая на неумелое, неуверенное движение губами, а после берет инициативу в свои руки, в который раз зацеловывая ее лицо. Дает привыкнуть к новым ощущениям внутри себя, не делает больше ничего ни резко, ни быстро. Все тягуче медленно, все нежно. - Тебе нравится?.. – с надеждой зовет она. Эммет морщится, словно от боли. Ему не терпится сделать первое движение, но сдерживает себя. Не хочет доставлять ей дискомфорт. - Мне кажется, я покажусь тебе подростком… Ника, в тебе… у меня просто нет сил терпеть… Она усмехается, радостная, тронутая его комплиментом. И, уже ничего не опасаясь, отыскав свою реальность, столь же прекрасную, сколько нирвану, подается бедрами вперед. Мужу навстречу. Эммет шипит, ткнувшись в ее плечо. Посасывает, целует кожу. - Я хочу, чтобы тебе было так же хорошо, как и мне, - бормочет Ника, крепче его обнимая, - что мне сделать для этого? Я так тебя люблю, Натос… Ее искренний вопрос, ее слова, помноженные на это одухотворяющее ощущение быть внутри, в теплом, тесном, потрясающем месте, где так хорошо… Эммет сомневается, что люди не могут летать. У него за спиной словно бы раскрываются крылья. А ноги, руки становятся ватными… хочется ее. Безумно хочется. Все мышцы напрягаются, дыхание ни к черту, а сдерживаться уже почти больно… Он сумел осчастливить ее. Теперь она просит для него самого того же. - Пожалуйста, смотри на меня… Вероника понятливо кивает, не пряча глаз. Гладит его плечи, скользит пальцами по спине, расслабляется, давая полную свободу действий. Ей не больно. Ей больше никогда не будет больно. Натос делает свое первое движение, разрядом разносящееся по всему телу. Каждая его клетка, каждый затаенный уголок оживает. Он тревожно глядит на Нику. Все та же улыбка… Эммет наклоняется и крадет у жены поцелуй. Тот, что и в самом начале, резкий и стремительный, крепкий. А потом двигается так, как привык, может, совсем чуть-чуть медленнее. Прекрасно понимает, что ему нужно совсем мало времени… и, наверное, совсем мало с Никой нужно будет всегда. Натос по-звериному хрипло стонет, хоть и старается делать это как можно тише, отчего радость Ники растет в геометрической прогрессии. Она не мешает ни одному его движению, подстраиваясь под них, стараясь словить правильный ритм. Она смотрит на мужа не отрываясь, влюбляется снова, покоряется, проникается… И сама, совершенно неожиданно для себя, вдруг ощущает уже знакомое тянущее ощущение внизу живота. Не успевает даже удивиться, как уже снова падает… и тонет… Покрасневший, вспотевший Эммет, без труда ощутив ее второй оргазм, взрывается собственным. Именно это слово. Позже, сколько бы Танатос не придумывал, как это чувство описать, лучшего не найдется все равно. - Люблю тебя, - притягивая к себе его лицо, Вероника ласково его целует, - Зевс, ты даже не представляешь… Часто дыша, Натос отвечает ей теми же поцелуями. В губы. В нос. В лоб. - А я как люблю…. Но мне нужна секунда, нежность моя. И выходит, немного для этого отстраняясь. Снимает презерватив. Среди уютных подушек, удовлетворенная и счастливая, не обращающая внимания на легкий дискомфорт внизу, появившийся после ухода Эммета, Ника нежится на постели. Да и не врет Натос – через минуту он уже снова рядом. Обнимает ее, крепко-крепко прижимая к себе. Никогда еще Вероника не чувствовала себя настолько защищенной. А теперь еще и по-настоящему женщиной. Женой. - Не сомневайся во мне, сокровище, - Танатос, целуя ее плечо, говорит крайне проникновенно, - никто и никогда не будет для меня лучше тебя. Я сделаю все, чтобы сохранить наш брак до самого конца. Вероника, прижавшись к нему потеснее, хмыкает. - Если таким вот образом, то я даже не буду думать… - Не только таким, - обещает Натос, - лучшим, - и тоже ухмыляется. Совсем по-мальчишески. А затем, на мгновенье оторвавшись от жены, находит их одежду. Обезопасив себя на случай нежданного прихода Каролины, Вероника и Эммет снова на постели, друг рядом с другом, в желанных объятьях. Та теплая нега спальни, где еще пахнет сексом, способствует полному расслаблению. - Спасибо тебе за все, - доверительно прижавшись к нему, произносит Ника, - ты сделал меня бесконечно счастливой… и я никогда этого не забуду. - Я счастлив не меньше, солнце мое, - откровенно признается в ответ Натос, - и обещаю, у тебя будет еще много моментов, которые не захочется забывать. Я люблю тебя. Ника усмехается. Ника целует его. Ника закрывает глаза. - Охотно верю. Спокойной ночи, мой любимый Зевс.

* * *

Эммет просыпается первым. В солнечное летнее утро, с отличным обзором на ярко-голубое небо без единого облачка, на своей постели в объятьях своей жены. Неожиданно сильных для Вероники и, к тому же, удивительно близких. Ника буквально оккупирует его, переплетая и их ноги, и руки, а грудью прижимаясь к его груди, уткнувшись лицом в подушку чуть ниже его плеча. Эммет с улыбкой встречает такое положение ее тела, тем более его, даже во сне, без лишних разбирательств ей отвечает. Он так же крепко держит жену за талию, накрыв своими ладонями ее спину, а голову устроив поверх ее головы, пряча под собой. Полное слияние. Гармония. Вчерашние крылья, на ночь прикорнувшие, кажется, снова расправляются за спиной Танатоса. Ощущение, что время застыло, как никогда явно. В этом солнце, в этом уюте и тепле нет ничего, кроме покоя. Не хочется двигаться, не хочется вставать, не хочется даже вздыхать слишком глубоко. Самое яркое желание Натоса: чтобы так было всегда. Каждое утро. Каждую ночь. Вечность. Вчера не только он, судя по признанию Ники, сделал ее самой счастливой… обретя долгожданное единение с женщиной, лучше которой не встречал и не встретит, Эммет почувствовал себя на седьмом небе. И чувствует сейчас, когда она, так требовательно овившись вокруг него, умиротворенно спит. Русые волосы золотятся на солнце, черные как смоль ресницы оттеняют кожу, а сама она, светлая, под пристальным вниманием солнечных зайчиков едва ли не прозрачна. Ника само очарование. Ника – само счастье. Вот такими в наши жизни посылаются ангелы, Эммет уверен. У них всего две ипостаси – в женах и в дочерях. Эммет – счастливый обладатель обоих. Кстати о дочерях… Чуть прищурившись, Натос пытается разглядеть время на электронных часах на комоде. Неужели еще слишком рано, раз Каролина их не тревожила? Нет. Больше десяти. Нахмурившись, Танатос пытается припомнить, заходила дочка или нет. При всем желании хоть как-то искоренить в себе это, он с самого рождения спал сначала как медвежонок, а затем как настоящий медведь – беспробудно. Если Карли нужно было разбудить его, приходилось приложить немало усилий (за что малыш умело сравнивала его с Добрыней Никитичем, которого не могла разбудить даже пушка). Порой Эммет отвечал что-то и даже был готов к активным действиям ночью… но стоило уснуть, как все забывалось. Натос давно разучился разделять реальность и сон, ориентируясь лишь на том, кто рядом. С появлением Ники делать это стало чуть проще. Что удивительно, в ее настоящую ипостась он поверил практически мгновенно. Нет, все-таки Каролин не приходила. Иначе бы она точно разбудила Нику, а Ника, пошевелившись в такой позе, разбудила его… Или все же приходила?.. Маленькое царство бесконечного комфорта необходимо, как бы то ни было тяжело, разрушить. Вчерашняя ночь стала, с подачи Ники, знаменательным началом их новой жизни, а потому вряд ли это последний день столь вопиющей нежности. Натос надеется, что отныне и эта поза, и совместный сон крепко войдут в их с Вероникой жизнь. Выбраться из захвата любящей женщины, не разбудив ее – невыполнимая задача. Танатос действует осторожно, медленно, выверяя каждое движение, но все равно не достигает желаемого результата. Задев Нику своей перебинтованной ей же рукой, будит. И девушка, улыбнувшись, еще с закрытыми глазами, приникает к его груди. - Натос… Ее голос, такой ласковый даже утром, с любовью произносящий его имя, творит в душе мужчины нечто невообразимое. Там происходит целый праздничный салют. - С добрым утром, моя Гера, - мурлычет в ответ он, не удержавшись, чтобы ее, еще сонную, поцеловать. Беззащитная, открытая, мягкая… она потрясающе пахнет и потрясающе выглядит. Очаровательное божественное создание. - Как ты, Ника? Она на чуточку сдвигается к нему поближе. - Очень даже ничего. Эммет гладит ее волосы. - Ближайшую неделю нам лучше ничего не делать, пока у тебя все не заживет… но после, уверяю, я тебя удивлю. Довольная Бабочка по-девчоночьи хихикает. Глядя на нее, можно дать само определение слову «счастье». - Верю. А что же сейчас? Пытаешься убежать? – подавив зевок, она невесомо чмокает его плечо через тонкую ткань пижамы. - Скорее проверить, - бормочет Натос, - солнце, Каролина заходила к нам? Ты ее видела? Вероника сонно качает головой. Медленно, слишком медленно, нахмурившись, открывает глаза. Атмосфера безмятежности немного сникает. - А сколько времени? - Половина одиннадцатого, - мужчина, напоследок погладив оплетшую его руку жены, садится на постели, - пойду посмотрю, спит она еще или нет. - Она вчера не так уж поздно и легла, - Ника, садясь за мужем, как впервые оглядывает их спальню. Одеяло сброшено на пол, укрывались они всю ночь лишь простыней, еще и пользуясь лишь одной подушкой – Натоса. – Я с тобой. Одернув чуть сползшую пижаму, еще не до конца проснувшийся Эммет придерживает миссис Каллен дверь. Она, накинув на плечи поверх ночнушки, так и не застегнутой, какую-то легкую кофту, идет следом. В коридоре, таком же солнечном, как и спальня, тишина. - Я уверена, что все хорошо, Натос. - Пусть так и будет, - настороженный, быстрым и широким шагом Эммет спешит к комнате дочери. Благо, от их спальни она совсем недалеко. Дверь приоткрыта, полоска света из спальни принцессы, сливаясь с коридорной, образует яркий, рябящий перед глазами млечный путь. Эммет щурится. - Каролина? В комнате пусто. Кровать собрана, аккуратно сложены игрушки поверх покрывала, а корзинка-домик Тяуззи куда-то пропал. На обычном месте его нет. Каллен с трудом сглатывает. Сколько раз, вот так входя в комнату дочери, он обнаруживал ее пустой… и сколько раз, что следует как проклятие дальше, с ней случались ужасные вещи после такого? Если Каролина опять сбежала… - КАРЛИ! – громогласно зовет он, пока еще держа голос в узде, надеясь, что малышка найдется где-то еще. Что могло заставить ее утром покинуть постель и не поприветствовать папу – загадка. За все почти девять лет своей жизни Каролин ни разу эту традицию не нарушала. Вероника, убедившись, что спальня действительно пуста, предлагает осмотреть нижний этаж. Тем более, Эммет уже бежит по лестнице к гостиной, почти не видя ступеней. И он, запыхавшийся и побледневший, и она, кое-как поспевающая следом, замирают на пороге зала, ухватившись рукой за край деревянной арки. От представившейся взгляду картины. Здесь. В тишине гостиной, прямо на полу, отодвинув шторы с панорамных окон, Каролина в черных папиных солнечных очках и белых наушниках, уходящих проводками в расположившийся рядышком айпод, лежит в солнечном прямоугольнике. Когтяузэр, вытянув лапы и загорая, расположился рядом с ней. В своей корзинке, модифицирующейся в домик. Он первым и замечает хозяина, протяжно мяукнув. - Кажется, у нас здесь маленький пляж, - улыбнувшись, Вероника потирает плечо мужа, приникнув к нему со спины, - видишь, не о чем было волноваться. Растерянный Эммет перехватывает ладонь девушки. - Она горазда на выдумки. - А кот очень даже этому рад, - кивнув на пушистого, который нежится на солнышке, подмечает Ника. Когтяузэр, потревоженный своими неожиданными зрителями, встает с пола. Отряхивается, задев Карли. И, избавляя от нужды делать это самого Эммета, привлекает ее внимание. Удивленная, девочка оборачивается, стянув наушники. - Папа? Ника? Глубоко, облегченно вздыхая, Натос подходит к дочери, усаживаясь рядом с ней. Кивает на место под солнцем и Веронике, не намеренный оставлять ее стоять. - Доброе утро, котенок, - прижав к себе родное тельце, здоровается он. - Доброе, - прямо как Тяуззи порой, мурлычет Каролин. Стягивает и очки тоже, оборачивается к Веронике, - доброе утро, Никисветик… - Привет, малыш, - она с ухмылкой пожимает ее ладошку, - осталось только разбить здесь бассейн и будет вообще хорошо, да? - Я предлагала папе, он не хочет, - удобно сев на руках отца, докладывает Каролина. В свободном желтом платьице и с волосами, тщательно расчесанными и собранными в хвост, она сама как солнышко. Яркое, любимое и очень счастливое. Сегодня, в окружении родных и кота, как никогда. - На дворе и так места мало. - Значит, нужен двор побольше, - по-деловому хмыкает папе девочка. Но тут же перестраивается, заметив еще не разгладившуюся складочку на его лбу, - я напугала тебя? Я видела, как вы спите… мы с Тяуззи решили вас не будить. - Ничего страшного, котенок… - Ты давно встала? – Ника придвигается ближе, соблюдая личные границы малышки и не нарушая их с папой единения, но все же совсем недалеко. Она никогда не будет далеко, она уже пообещала это Каролин. - Нет, - та качает головой, - но мы уже назагорались, да, Тяуззи? Давайте готовить завтрак. Кот, полностью согласный с таким заявлением, урчит. Эммет смотрит на свою семью как впервые. Единую. По-настоящему добрую. Близкую. И такую солнечную этим летом… никогда, никогда он не был счастливее. Это утро – апогей всей его прежней жизни. Сколько раз, просыпаясь, он о таком мечтал? Женщине, что полюбит Карли, улыбчивой дочери, принявшей ее и наконец узнавшей, каково это, когда мама тебя любит, том благоденствии, что обычно наполняет дом, когда всем хорошо вместе… днем, ночью, в горе и в радости. Эммет знает, что теперь всегда и независимо от обстоятельств он, Каролина и Вероника будут вместе. А это не просто окрыляет. Это задает самый главный стимул жить. Потому мужчина улыбается. Так широко, что удивляет своих очаровательных домочадцев. - Ты поймал солнечного зайчика? – с детским интересом к когда-то давно прочитанной сказке, где счастье всегда держал в лапках маленький солнечный зайчик и поймавший его потом никогда не грустил, спрашивает папу Карли. - Я поймал вас, - объясняется девочкам Эммет, крепко их обняв и каждую чмокнув в макушку. А потом говорит более деловым тоном, веселя и дочку, и жену, и возвращаясь к предыдущей теме, - предлагаю на завтрак сырники. И готовить их будем все вместе.

* * *

Это произойдет двадцать первого июня, Эдвард уже рассказал мне. Он освободил этот день по согласованию с Эмметом и, к одиннадцати часам нас, с полным пакетом предстоящих исследований, уже будут ждать в клинике «Альтравита». Именно из нее начнется тот долгий путь, что и Ксай, и я давно готовы пройти. Ради маленького Лисёнка. Но это все позже. Гораздо позже – еще около двух недель. А сейчас, когда я лежу на груди Алексайо, восстанавливающего дыхание и то и дело целующего мои волосы, проявление интереса к которым уже не считает извращением, у нас секс. Продолжающийся и, как уже повелось, вечерний. И начавшийся – кто бы мог подумать? – с минета. Наблюдая за Эдвардом в минуты его наибольшего удовольствия, любуясь и лицом, которое он не прячет, и телом, что отвечает на мои прикосновения и поцелуи, я понимаю, чем хочу заниматься всю оставшуюся жизнь. Это высшая радость на свете – делать кого-то счастливым, в постели в том числе. Я никогда не думала, что люди могут столь идеально, столь уверенно друг другу подходить – как половинки сувениров-кулонов, традицию которых заложили Инь и Ян. Я не знаю, достигается такое путем душевного комфорта и абсолютного доверия в течении долгого промежутка времени, а может, это просто так есть, и ничто уже не повлияет, но после нашей первой с мужем ночи я могу сказать уверенно и однозначно: близость с ним для меня нечто сакрального ритуала. В переплетении тел мы обнажаем и доверяем друг другу собственные души… мне кажется, ради этого стоит жить. Ни один опиум не подарит столь ярких ощущений и невообразимого, безразмерного ощущения полета. Рай есть. И Рай на земле. Стоит только найти его в объятьях любимого человека. - И тут повисла тишина… - Алексайо, возвращая меня в действительность из вороха мыслей, ушедших так далеко, но совсем не тяжелых, а легких, как перышко, еще и сладких, с усмешкой целует меня за ушком. Я поднимаю на него глаза, ласково улыбнувшись. - Зачем прерывать того, кому хорошо? - Затем, что мне хорошо только с тобой, - Ксай с благоговением касается щекой моего лба, прежде чем поцеловать его, - я хочу тебя, Бельчонок. Эти слова – симфония. Я улыбаюсь так широко, как позволяют губы, едва это слышу. Ничего не могу поделать, почти рефлекс. Но и таить его не стану. Когда улыбаюсь я, Ксай тоже улыбается. Он расцветает. - И я хочу! Я изворачиваюсь, поменяв нашу позу и оказавшись над мужем, на его груди. Крепко, с явным нетерпением и жаждой ответа целую, не боясь сделать больно. Эдварду нравится, когда все чуть сильнее, чем нужно, что не мешает ему, впрочем, любить и нежность. Он снова совмещает два разносторонних понятия, а я рада. Нам доступны все грани удовольствия, ведь я люблю то же самое! В сладостной эйфории после первого, орального этапа (никогда не узнаю, как он делает своим языком так, чтобы звезды сыпались с неба прямо в руки), мы переходим ко второму. И заканчиваем этот день на светлой, радостной ноте. Теплые и серьезно настроенные руки Ксая скользят по моей спине, переходят на ее нижнюю часть, касаются бедер, икр… пожимают, поглаживают, пощипывают кожу, заставляя ее гореть по всему периметру. - Однажды я воспламенюсь… - Я буду ждать этого, - сладко мурлычет мужчина, крепче прижимая меня к себе. Игривый… как же я люблю, как же я порой скучаю по игривому Эдварду. Эти моменты – еще одна бесконечная радость. Видеть его открытым, не погруженным в проблемы и метания, получающим свое законное удовольствие, счастливым, что хорошо нам обоим… надеюсь, однажды все это станет данностью. И я буду удивляться уже не подобному состоянию Ксая, а минутным мгновеньям его грусти. Хмыкнув, я, уловив момент, щекочу его ребра. Эдвард не боится щекотки, но, судя по вспышке глаз, ему приятно, когда я трогаю там… как и еще несколько зон по телу, где эмоции берут верх над сознанием, демонстрируя мне в аметистах всю гамму впечатлений. Глаза. Его глаза. Ну конечно же. У меня появляется идея. - Ксай… - М-м? Прерывая череду своих поцелуев, чтобы ответить мне, но ни на мгновенье не прекращая касаться руками, мужчина с интересом глядит на меня снизу-вверх. Я доверительно наклоняюсь к нему поближе, смотря исключительно глаза в глаза и улавливая малейшее в них колебание. - Я хочу кое-что попробовать… позу… Горячие ладони Эдварда, трепетно коснувшись моего лица, вдохновляют. - С удовольствием, белочка. Чудится мне, он никогда не ответит отрицательно. Возможно, после опыта с минетом?.. Впрочем, так или иначе, неожиданно проникшись своей идеей, я не хочу отступать. Мне кажется, это истинно наша поза… с эмоциональной точки зрения. И я, и Эдвард оказываемся на боку, лицом друг к другу. Влюбленный и нежный, буквально пышущий этим чувством, Ксай помогает мне с удобством расположиться как можно ближе к себе и, похоже, уловив суть, даже ногу мою на свою талию закидывает самостоятельно. Разглаживает кожу. - Тесный союз… - Очень… Я переплетаю наши левые руки, правой прикасаясь к его лицу. Аметисты всегда в такие секунды концентрируются на мне, а это как раз то достоинство положения наших тел, что мне нужно. Глаза. Всегда хочу видеть его глаза. - Поза так называется, Бельчонок, - Ксай поворачивает голову, умудрившись чмокнуть мою ладонь, - и ты в который раз идеально почувствовала момент… - Просто я не могу тебя не видеть, - смущенно, но честно бормочу, оказавшись совсем, совсем близко. Оставляю лицо, глажу его затылок, плавно переходя на шею – зона удовольствия номер 1, потом на спину, особенно возле лопаток – зона удовольствия номер 2, а затем вниз, к крестцу. Там третья, имеющая особую значимость ближе к разрядке, зона его блаженства. Эдвард тихонько, с явным принятием стонет, своим лбом приникнув к моему. Мы даже здесь образуем идеальный треугольник доверия. Вкупе к самой позе. - Ты всегда будешь меня видеть, - обещает Ксай. Оказывается внутри, резко, но не сильно толкнувшись. Я почти сразу чувствую тот трепет, который не сравнить ни с чем больше, кроме его проникновения. Эдвард все для меня, независимо от времени суток и окружающих нас событий, но в такие секунду он и все во мне… а это уже не описать даже самыми невероятными словами. Мы находим – оба – правильный ритм довольно быстро. Алексайо ведет, он знает, что так я люблю больше всего, но оставлять его одного я не намерена. Переплетшись телами – и на сей раз буквально, Ксай и я обнаруживаем новые грани… и грани эти подавляюще прекрасны. - Ты – мое сокровище… Аметисты вспыхивают, окрашиваясь самой настоящей радугой блаженства. Они и добрые, и горящие, и желающие, и отчаянные, и мои. Всегда мои. Волшебные и прекрасные. Эдвард, не прекращая танца наших тел, не сбивая ритм движений, открывает себе доступ к моей шее. Зацеловывает ее с негромким рыком. Я так люблю, когда он проявляет эмоции… раньше все это пряталось, раньше все это подавлялось… я не знаю, каким был Мастер с Маргаритами, и уж точно понятия не имею о той женщине, что была у него до них… однако я встретила Алексайо абсолютно закрытой, почти запаянной наглухо по части собственных ощущений. И потому это счастье – помогать ему открыться, он верит мне, он правда чувствует все это, раз не молчит. Действие приближается к кульминации. Ускоряются движения, громче слышно дыхание, а поцелуи наполняются отчаяньем. Но в самый ответственный момент и от них, и от касания мы с Ксаем отказываемся. Тесные объятья, близость лиц и… глаза в глаза. Практически не моргая. Я чувствую вспышку своего сине-фиолетового огонька внутри в тот самый момент, когда в аметистах, столь близких ко мне, разливается океан блаженства. Теплый, пенистый и до одури красивый. Под шум разлетающихся брызг – стон удовольствия, довольно громкий, Ксая. Я знаю его наизусть, начиная с первой минуты близости и заканчивая той, когда вот-вот наступит полное погружение в нирвану. Давая мне вдоволь налюбоваться собой, ни мимику, ни сорванность движений, не говоря уже о звуках, Ксай не прячется… И все равно, каждый раз – как первый. Мне никогда не надоест любоваться им в такие моменты. Им рядом с собой. А сегодня – еще и самый особенный, самый невероятный день. Тронуто улыбаясь, я, не переставая двигаться, кладу ладони на лицо Каллена. У нас получилось, впервые, но так ярко… Вместе. Мы сделали это вместе. Ксай разделяет мой энтузиазм, когда чуть ослабевает действие оргазма. Он тоже широко, счастливо улыбается, с неизменной добротой и признательностью в глазах привлекая меня к себе. Целует лицо, щеки, губы. Целует все, что видит, невесомо даже коснувшись век. - Когда-нибудь, ты сказал, - напоминаю ему слова с Санторини, где мы точно так же купались в собственноручно созданном удовольствии, - вот и оно. - Ближе, чем я думал, - Алексайо усмехается, оглаживая мое тело. Мы все еще прижаты друг к другу после совместного оргазма так близко, как только это возможно. - Еще одна поза перестала быть целомудренной. - Повод для радости, - без лишних раздумий кивает мне Ксай. Он выходит, оставляя после себя некоторую пустоту, но почти сразу же заполняет ее новыми прикосновениями, уже повыше прежнего места. Ведет дорожки из поцелуев по телу. Это стало его маленьким пост-сексуальным ритуалом. - Я очень сильно тебя люблю, Уникальный… Алексайо останавливается, всегда, как впервые, глядящий на меня после этих слов с плохо передаваемым обожанием. Он светится, и я забываю все, что было прошлой ночью, утром, включая нитроглицерин и Константу… мы прожили этот день вместе, мы насладились им сполна, и я даже почерпнула новые знания, которыми воспользуюсь уже завтра. Не было ничего и никого. Мы. Мы и только. Никогда не думала, что понимание этого факта способно так откровенно окрылить. - Ты делаешь меня Уникальным, Бельчонок, - с благодарностью произносит Ксай, путаясь пальцами в моих волосах. Придвигается ближе, обратно на свое место, для супружеского поцелуя, - и счастливым, к тому же. Невероятно. - Спасибо, что позволяешь мне… Алексайо ложится рядом, поправив наши сбитые подушки и подтянув из изножья простыню, служащую нам летней версией одеяла. Он приветственно открывает мне объятья, даже не заикаясь об одежде, и я, ощущая себя самым счастливым человеком на свете, в них заползаю. - Ты у меня настоящий Бельчонок, солнышко, - тепло шепчет муж, глядя на то, как овиваюсь вокруг него, позволяя устроить подбородок поверх моей макушки – такой защищенной позы не дарил мне никто и никогда. - То-то я претендую на кое-чьи орехи… - сонно хмыкаю, невесомо, но все же дозволив себе тронуть его мошонку. Ксай разражается чудесным мелодичным смехом, едва я делаю это. Он удивлен, но не обижается. И ему правда весело. - Ну тогда конечно, Белла… Ощущая вибрацию его груди, покраснев, тоже улыбаюсь. Такие шутки – еще один показатель степени нашей близости. Мне слишком хорошо, чтобы думать о словах и быть целомудренно-спокойной – все место занимает пошлость. Ксай нечто невообразимое творит с моей сексуальностью и ожиданием занятий любовью. Сам виноват. Я кладу обе ладони на его грудь, лицом так же приникая к ней. В ночном приеме нитроглицерина Алексайо признался мне нехотя и далеко не сразу… но, за завтраком из той самой манки, мы пришли к соглашению: я бужу его, если начинается гроза, даже если прежде ему было не очень хорошо, а он честно говорит мне, если болит сердце, даже если мы были настроены на близость. Нам обоим не слишком по душе условия, но гарантия спокойствия партнера и атмосфера доверия дорогого стоит… Ксай не обманет, я знаю, но и я сама не имею права обмануть… Надеюсь, совсем скоро, благодаря нашей совместной вовлеченности в попытку зачать малыша, у Эдварда не будет поводов терзать себя и свое сердце. В нем, как и в аметистах, поселится умиротворение, блаженство и покой. Большего мне не надо. - Καληνύχτα, τα φτερά μου, - муж по-отечески ласково целует мою макушку, ладонями надежно укрыв спину. - Σ 'αγαπώ. Я счастливо вздыхаю. Кажется, греческий однажды, благодаря Ксаю, я буду знать лучше русского. - Спокойной ночи, любовь моя.

* * *

Музыка. Мелодия, столь прекрасная своими переливами, столь манящая, что нет никаких сил сопротивляться. Музыка. Собрание звучания инструментов, которые, не глядя на свои принципиальные различия, в состоянии слиться в единое произведение искусства – они дарят радость. Музыка. Моя знакомая, моя признанная, первая выученная мной на русском песня. Еще находясь в состоянии сна и слыша ее, без труда могу различить, что именно здесь, как раз на этом моменте, вступает голос солиста: «солнцем разбужена…». Музыка «Небеса». Наша музыка. Растерянная, я медленно открываю глаза, оглядывая комнату. «Афинская школа» - мой негласный и постоянный проводник из царства Морфея в царство Аметистового, на стене. Шторы задернуты, чтобы не мешать сну, но солнце пробивается сквозь них, создавая в спальне атмосферу тайного благоденствия, почти храмовую обстановку. Слишком красиво и слишком тихо. Мелодия, меня разбудившая, постепенно отдаляется и замолкает. Едва слышно прикрывается дверь. Я сажусь на постели, стянув ладонями простыни. В комнате никого нет, пахнет домашним теплом, а на подушке Ксая еще сохранился оттиск его плеч. Муж встал совсем недавно. Я глубоко вздыхаю, концентрируясь в дне сегодняшнем, и ищу взглядом часы. Те самые динозаврики, привезенные ради Каролины, на нашей тумбочке у кровати. Удивительно, но уже почти одиннадцать утра. Мы с Ксаем оба прониклись магией сна? До такой степени? Только вот изумленную временем пробуждения, что последний раз красовалось такими цифрами где-то в марте, еще больше меня удивляет лежащий на тумбочке авиационный журнал. Плотный, толстый, где-то за две тысячи одиннадцатый год, он устраивает на своей поверхности художественный белый лист. Там уже почти до конца раскрашена зарисовка – карандаши, ровным рядом брошенные на дерево тумбы, крайне красноречивы. Среди них как минимум три оттенка коричневого… Я переползаю на сторону Алексайо, с поднимающей настроение улыбкой вглядываясь в рисунок. А точнее будет сказать, портрет. Он снова меня нарисовал… На светлых, цвета кофейной пенки простынях, укрытая покрывалом, чьи складочки заботливо выписаны профессиональной рукой, я сплю. Нет ничего, кроме моей фигуры, большой подушки и того, чем укрываюсь. Ксай с особенной любовью, оттеняя мою кожу, выписывает волосы, пышно лежащие на плечах и наволочке (сомневаюсь, что это на самом деле выглядит так красиво), прорисовывает ресницы, делает слегка фиолетовыми веки. И конечно же, на моем безымянном пальце правой руки, так кстати выправленной из-под покрывала, аметистовое кольцо. Ксай не выводит его слишком хорошо, в отличие от моих черт, но оно заметно. И я знаю, что эта заметность согревает мужу сердце. Тронутая до глубины души, я не рискую касаться ни портрета, ни даже карандашей руками. Просто, прижав к себе ту самую простынь, прячущую столь приятную вчера наготу, прикрываю рот рукой. Не хочется начинать утро со слез, даже не имеющих ничего общего с болью. Портреты меня рукой Алексайо, это всегда что-то за гранью. Однажды именно по портрету я поняла, что он любит меня по-настоящему, поверила ему, и не зря. В рисунке Ксая… поклонение. Вот такое, какое есть, пронизанное, пропитанное искренностью. В нем нотки любования, нотки восхищения, отголоски благоденствия… и много, много любви. Несомненно, Ксай приукрашивает действительность (меня), когда рисует, но не для зрителя или эстетики, что хорошо видно. Он приукрашивает меня, рисуя такой, какой видит сам… и, возможно, это даже не приукрашивание… для меня он тоже самый красивый и привлекательный. Но все-таки спорить о красоте Ксая гиблое дело. Те женщины, что раз за разом добивались его, тому пример. Он просто красивый. От природы. А меня делает красивой собой… Улыбнувшись своему каламбуру, я, кладя голову на его подушку, присматриваюсь к портрету. Какие плавные, добротные линии. Как четко, как ярко выписана фигура. И как умело растушеваны цвета, создавая эффект наслоения как при росписи красками. Алексайо мастер своего дела. Ему осталось совсем немного (удивительно, как ни намеком себя не выдал, рисуя основную часть), но, видимо, Аметиста отвлек телефонный звонок. Надеюсь, все в порядке. Не собираясь мешать Эдварду, я терпеливо жду на нашей постели, то и дело с улыбкой поглядывая на белый разрисованный лист. Авиационный журнал, карандаши… все в лучших традициях Ксая. А я уже почти и забыла, словно это было сто лет назад. Через какое-то время мое терпение вознаграждается. У двери слышны шаги и она тихонько открывается, практически бесшумно пуская Эдварда внутрь. Алексайо выглядит каким-то поникшим, бледным и вконец изумленным. Морщинки собираются на его лбу, выдавая активную мыслительную деятельность, а в глазах и желание поверить, и решение не доверять. Он сомневается. В чем? Обнаженный, но не похоже, чтобы замечающий это, Ксай стоит в дверях, держа в руках мобильный телефон с давно потухшим экраном и, лишь окинув комнату взглядом, лишь зацепив им мой портрет, находит меня саму, уже не спящую. Непроизвольно вздрагивает. Я ничего не понимаю. - По утрам совсем страшно, да?.. – желая перевести все в шутку и хоть немного, но вернуть себе игривого утреннего Эдварда, каким он всегда просыпается после наших ночей, говорю я. У него грустный, потухший голос. Я просто не узнаю Ксая. - Ну что ты, белочка… Эдвард направляется ко мне, оставив телефон на тумбочке. Присаживается на кровать, вдруг зардевшись от своей наготы. - Ты слышала?.. - Слышала что? – я оказываюсь совсем рядом, приобняв его за плечи, - что-то случилось? По-моему, от того, что не знаю звонящего или же их диалога, Алексайо легче. Он задумчиво гладит мою ладонь. Машинально или нет, но с кольцом. Вздыхает. - Мне звонила Константа. Вот все и становится на свои места. Ксай… знал бы ты, как мы обе хотим для тебя счастья. Мне стоит большого труда изобразить удивление. - Конти?.. Эдвард кивает с таким видом, что на мгновенье мне кажется, будто мисс Пирс сменила милость на гнев и что-то снова хочет от Алексайо, решив отменить свадьбу и его почетную на ней роль в угоду какому-то новому плану, родившемуся в собственном сознании. Страшные мысли, а потому я уповаю, что напрасные. Я поверила Константе. Очень надеюсь, что не зря. - Она ничего не требует, Белла, - расценив мое замешательство как горечь или, что еще хуже, обиду, поспешно объявляет муж. Привлекает меня к себе, самостоятельно и крепко обняв, целует в лоб, - она просто… выходит замуж. Господи, спасибо тебе. Все в порядке. Облегчение, прорисовавшееся на моем лице, Ксая радует. Он действительно ждал от меня совершенно другой реакции. Бедный. - Я очень рада за нее, в таком случае, - погладив его щеку, неизменно правую, шепчу я. Аметисты мерцают, когда смотрю в них. Там плещется слишком много чувств, чтобы все как следует разглядеть. Но ярче всего видны соревнующиеся друг с другом гордость, ошеломление и грусть. - Она попросила меня… - О чем же? Что-то мне не нравится, как прошел этот разговор. Эдварда не то, что не осчастливила подобная новость, а будто выбила землю из-под ног. Видимо, я чего-то не понимаю, а может, он чего-то не договаривает. Ксай тяжело вздыхает. - Она попросила меня провести ее к алтарю, Белла. Как… отца. Вроде бы все как надо… - Это огорчило тебя? - Ну какой же я отец, Бельчонок, - он безрадостно хмыкает, хмурясь, - из-за меня она едва не спрыгнула с «ОКО», а теперь… Я глажу его ощутимее, придвигаюсь ближе. Дотягиваюсь до любимых губ, успев невзначай их даже чмокнуть. - Она не спрыгнула с «ОКО» из-за тебя, Ксай. Твое присутствие, не безразличие к горю и доброта ее спасли. Твоя любовь. В погрустневших чертах Алексайо пробивается новая волна удивления. Он смотрит на меня так, будто не то что не ожидал, а даже не мечтал подобное услышать. Но это же очевидно… - Ты не ревнуешь? - Но ты же не любишь ее как женщину? И она, раз собирается замуж, не любит тебя как мужчину… с чего бы мне ревновать? Прошлое – в прошлом. Эдвард сам себе мотает головой. - Твоя мудрость ставит меня в тупик, маленький Бельчонок, - честно признается он. - Моя мудрость – твоя заслуга в том числе. - То есть, ты не против?.. - Ксай! – возмутившись, но вовремя догадавшись, что лучше делать это чуть тише и с меньшим рвением, я, качая головой, требовательно его целую. Довольно-таки крепко. А потом, руками обвив шею, бормочу возле губ то, что так хочу сказать, - не смей такого думать… я очень рада за тебя, я действительно рада. Ты как никто заслужил, любовь моя, быть там… и быть для нее тем, кем всегда являлся. Эдвард будто бы неумело, сбито мне отвечает на поцелуй, но руками держит вполне явно. Усаживает к себе на колени, игнорируя разделяющую нас тонкую простынь, в которую я сама себя невольно закрутила. - Ты правда так думаешь? - Я всегда говорю тебе только то, что думаю, ты же знаешь. - И ты уверена, что я этого… достоин? Та горькая искренность, полная надежды, с какой он задает этот вопрос, ударяет в самое сердце. - Ну конечно, любовь моя, - не давая ему возможности и на мгновенье усомниться, я ласково ему улыбаюсь, - ты достоин и этого, и куда большего тоже. Всего. Ты не совсем веришь Конти? Алексайо немного расслабляется, когда я глажу его волосы и затылок. Когда-то он признался мне, что с этими касаниями чувствует себя любимым. Дома. - Я догадывался, что Сергей ею интересуется, но чтобы настолько… - Ты их познакомил? - Скорее он нас, - Ксай притягивает меня к себе совсем близко, - в том стрип-баре я, как всегда, забирал Эммета после очередного неудавшегося свидания, а Серж должен был отвезти его домой. Но в этой суматохе я где-то потерял его и, в итоге, Натос поехал на такси, а я остался дожидаться водителя. Он появился буквально через полчаса и сообщил, что одной девушке срочно нужна помощь и спросил, не мог бы он воспользоваться нашей машиной, чтобы отвезти ее в больницу. Конти… избили, ты же знаешь, - Аметист с силой морщится, а глаза его опять мрачнеют, - какие-то подонки. И в таком состоянии, еще и узнав о прошлой жизни, я не мог ее оставить. Она стала моей третьей «голубкой». Внимательно слушая весь рассказ, я, все так же держа Ксая за шею, поглаживая его кожу, могу сделать лишь один вывод: - Возможно, это судьба? - Надеюсь на то. Свадьба через три недели. В Лас-Вегасе. Эдвард внимательно смотрит на меня, готовый подметить самую малую реакцию. Благодаря тому, что новость эту уже знаю, как в первый раз, непроизвольной дрожью, на такие слова не отзываюсь, но все же чуть хмурюсь. И Алексайо тут же, с безграничной любовью, принимается целовать мое лицо. - Мы можем не ехать, Белла. Ты не обязана, а я не стану тебя заставлять. И совершенно точно тебя одну не оставлю, - его голос тверд и намерения, я не сомневаюсь, тоже, - только скажи. Я пытаюсь напустить на лицо возмущенное выражение. - Еще чего, Ксай. Мы обязательно поедем. В Вегас или на Ямайку, мне все равно. - Бельчонок, я серьезно. - Я тоже. Предельно, - зажмуриваюсь, прогоняя все ненужное, что есть в тоне и в выражениях, - это важно для тебя. И я точно так же, можешь не сомневаться, тебя не оставлю. Эдвард чуть отстраняет меня, усаживая на своих коленях как можно удобнее, и не отпуская рук, которыми придерживает спину и талию. Он смотрит на меня и восхищенно, и снисходительно, и с любовью, и с доброй признательностью, и с теплом. Этот взгляд – его фирменный – одно из моих потаенных сокровищ. - Значит, едем в Вегас? - Едем, - отрывисто киваю, закусив губу. Ксай трепетно целует мой лоб. Его едва слышное «спасибо тебе огромное» делает это утро еще ярче и теплее. Я смущаюсь. - Ты… нарисовал меня? Словно бы только что вспомнив о портрете, Эдвард оборачивается в его сторону. - Еще не закончил, - виновато докладывает. – Нравится? - Очень красиво. Ты всегда рисуешь меня красиво. - Потому что я больше всего люблю рисовать тебя, - примирительно замечает муж, - а еще, ты спящая красавица, Бельчонок. Я каждое утро поверить не могу, что просыпаюсь с тобой. Щеки горят огнем. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не опустить глаз. - Если уж я просыпаюсь с тобой, то чудеса точно возможны, - мурчу, посильнее прижавшись к его руке. Эдвард, усмехаясь, снова устраивает меня у груди, заботливо поглаживая спину и плечи. На это замечание ничего не отвечает. - Я не спросил разрешения, солнышко, но, надеюсь, ты не была против? - Нет, Ксай. Рисуй меня, когда тебе хочется. - Будь уверена, я воспользуюсь этим, - шутливо предостерегает он. Я выгибаюсь, с удовольствием целуя его в нос. Все, что мне хочется делать до конца жизни – вот так вот нежиться в объятьях Эдварда и целовать его. Всюду. Теперь мне позволено всюду. - Чувствую себя музой, когда ты так говоришь… - Ты и есть Муза, мое вдохновение, - Ксай так нежно поправляет мои волосы, что по телу бегут мурашки, - моя Муза. Все, что я делаю, Бельчонок, а уж тем более то, что я рисую, посвящается тебе. - Тогда «Мечту» ждет неизмеримый успех. - Очень надеюсь, - Ксай так красиво щурится, с широкой, хоть и половинчатой улыбкой глядя мне в глаза, что теплеет на сердце. Счастливый. Мы с Константой были правы, счастливый. И никак я не могла его это лишить, запретив мисс Пирс звать Эдварда. Когда первое ошеломительное впечатление пройдет, он обретет второе дыхание. Оно уже пробивается наружу. Один из карандашиков, словно бы ожидая подходящего момента, дабы напомнить о незаконченном рисунке, падает с тумбочки вниз. Ксай, не отпуская меня, нагибается за ним, дабы поднять, и мышцы так красиво перекатываются… вся его кожа, не упрятанная от глаз, становится матовой от приглушенного солнечного света. Ксай почти божество в эту секунду. И так бесконечно хорошо, что мое… - А Музе позволено брать в руки кисть? – когда снова садимся ровно, с интересом спрашиваю я, тронув волосы на его груди. - Если ей хочется, кто же запретит? – Эдвард любовно оглаживает мою шею, - и что будешь рисовать, Бельчонок? Я загадочно улыбаюсь. - Η ψυχή μου. Станешь моим натурщиком, Ксай? - Не думаю, что это лучший выбор. - Лучше не бывает, ну что ты. Ну пожалуйста! Ксай смотрит на меня мягко, но с призывом отказаться от глупой идеи. Еще считает ее глупой. Он и стесняется, и удивляется моей просьбе. Ксай был бы не Ксаем, если бы с улыбкой ее принял спустя пару секунд. И все же, чудеса случаются. Потому что, какое-то время поглядев мне в глаза, Эдвард все же кивает. Соглашается. Как ребенок, которому только что выпала возможность получить самую желанную игрушку, я спрыгиваю с его колен, едва не запутавшись в простыни. Ловкий Алексайо освобождает меня от нее прежде, чем успеваю споткнуться. Просит меня себя беречь. И, как маленькое условие… тоже не надевать одежды. Хихикнув, я соглашаюсь. Притаскиваю поближе к себе журнальный столик, приношу россыпь карандашей, чистый лист и, как повелось, его журнал. И вот я уже перед Ксаем, на старом-добром темно-бордовом кресле, усевшись, как люблю, с ногами. Сладостная эйфория охватывает все тело, целиком. Причина моей столь вопиющей радости так проста, что и не верится. А прекрасно! - И как мне позировать, моя девочка? - с любовью и интересом наблюдающий за мной, ухмыляющийся, и в ухмылке этой прячущий свое догорающее смущение, спрашивает Эдвард. Он сидит на нашей постели, бесконечно прекрасный со своей молочной, ровной кожей, освещаемой солнцем, руками, что держит почти на бедрах, ближе к животу, выпрямленными ногами, что так необычно прикрыты моей бежевой простынкой… мне не показалось, Ксай как никогда похож на Бога, снизошедшего до моей постели. А еще он… домашний и настоящий, словно бы уже много лет только так мы и просыпаемся, только так и начинаем утро. Полное умиротворение. - Никак, - тотчас решаю я, оценив ситуацию, - просто не двигайся, Ксай. И, подожди секунду… Я нахожу свой айпод, привезенный из Лас-Вегаса, в одной из полок в шкафу. Там всего несколько песен, остальные я удалила, но эти – самые дорогие сердцу. И, если одну из них сегодня мы оба уже слышали, чем Ксай в который раз меня удивил, поставив ее на свой звонок, то вторую – нет. А повод уже здесь и он чудесен. Эдвард растроганно усмехается, когда маленький приборчик оживает довольно громким звучанием труб. А затем вступают гитары и фортепьяно. Северный ветер, начинает солист, чей бархатный голос так созвучен с тембром Ксая, играет желтой листвой… Вдохновленная, я берусь за карандаши, с любованием глядя на мужа. От него исходит радость, тесно переплетенная с благоденствием и простым, но таким ласковым счастьем. Оно согревает лучше солнца. Застыл корабль на рейде, напеваю я, очерчивая его лицо, и самолет над Москвой… Алексайо щурится, но послушно не меняет позы, лишь рассматривая меня все нежнее и нежнее. С обожанием: - Стал весь мир кругом нашей тайной… - Осень бьет крылом… - Ты мой Бог, - с сильным чувством, серьезнея, произносит Ксай. Аметисты горят, - ты даришь мне счастье… Я улыбаюсь. Я рисую так, как не рисовала никогда в жизни, полностью погрузившись в ту атмосферу – с солнцем, с обнаженной кожей, с очарованием и единением душ, что создали мы вдвоем, так нечаянно, но так красиво. Безупречно. Три сантиметра над землей. Мои глаза, аметистовые и бесконечно прекрасные. Я очерчиваю силуэт Ксая, но не могу не заметить сперва их. Пока ты рядом – ты со мной. Я вижу их в реальности, вижу их взгляд и поверить не могу, что он обращен ко мне. Такое не передать ни на какой бумаге. Мы не разучимся летать. Я счастливо смеюсь, хотя на глаза наворачиваются слезы. Благо, тоже счастливые. - Испорченный святой еще способен удивлять, - в унисон произносим мы с Эдвардом. И больше я уже не могу рисовать. Скидывая на кресло импровизированный мольберт, россыпь карандашей и даже играющий айпод, я бегу к нему, прекрасно зная, что ничто меня сейчас не остановит. Алексайо готов. Он ловит меня, с такой же счастливой влагой в глазах, и крепко-накрепко к себе прижимает. К сердцу. Я его целую. Везде, всюду, как в первый раз. А он точно так же целует меня – здесь мы совпали. - Я выразить не могу, как люблю тебя, - сбито бормочу, каким-то чудом оказываясь под ним, все такая же обнаженная, все такая же – его. - А я могу, Бельчонок, - с тлеющими угольками в глазах доверительно шепчет Эдвард. И наклоняется ко мне, не давая и шанса избежать близости и вернуться к рисункам. Испорченный святой. Мой. …Наша музыка играет громче.

* * *

Картинки, о которых пойдет речь ниже, можно найти на других форумах Руссо. Или набрав в google "Gypsie Raleigh, Любовь" Даже в самой большой и полной бочке меда отыщется, рано или поздно, хоть и маленькая, но весомая ложка дегтя. Как бы мне не хотелось, чтобы наша с Алексайо идиллия, перетекающая из спальни в столовую и из столовой в спальню длилась бесконечно, ему приходится вернуться к работе. Эдвард не уезжает в «ОКО», снова не намеренный оставлять меня в огромном и пустом доме одну, к тому же аргументируя это тем, что Эммет придерживается того же мнения – они оба организуют себе домашний офис, но все равно веселого здесь мало. «Мечта», которая почти собрана, сейчас уязвима как никогда. Стоит не уследить за одним-единственным болтиком… и весь самолет рухнет еще до демонстрационного полета. Эдвард, совместно со своими пилотами, как раз обсуждает его маршрут и выполняемую технику. Он очень переживает, я вижу. Как показать все технические достоинства и превосходства Конкорда, но при этом не ударить в грязь лицом, не справившись с некоторыми трюками? Пилоты – все профессиональные и все привыкшие к волнению, царящему на авиасалонах – но, так или иначе, риск есть. Конкорд под пристальным вниманием всего мира, не говоря уже о англо-французских конкурентах, в принципе создавших эту концепцию. Одно плохо сработанное движение… и крах всему. В том числе – карьере братьев. Так что, под грузом ответственности, хочет или нет, но Ксай вынужден держать ситуацию под контролем. А я вынуждена это обстоятельство принять. Но терять время даром абсолютно не намерена. Эдвард работает в кабинете, но плотно дверь никогда не закрывает – скорее прикрывает, чтобы минимизировать шум, а так он и дома хочет все контролировать и слышать, дабы в нужный момент оказаться рядом. Это выглядит немного комично – столь пристальное его внимание – потому что, задумав приготовить на обед нечто особенное, я со своим невысоким ростом едва-едва дотягиваюсь до нужной кастрюльки на полке Рады и Анты. А кастрюлька оказывается тем самым Титаном, что держит на себе весь мир – большую часть кухонной посуды подпирает. Все с треском и грохотом летит на пол, и, меньше чем через минуту после этого, на кухню вбегает испуганный Ксай. Облегчение заливает аметисты почти сразу же, но мягкий укор просматривается вполне явно. - Я случайно, Уникальный… Муж качает головой, помогая мне собрать кастрюли и расставить их на кухонном столе, все на виду. А затем, подумав еще мгновенье, с самой верхней полки он на всякий случай достает странного вида приправы и желатин. - Я не хочу, чтобы и ты упала, - аргументирует он, когда интересуюсь, зачем мне вся эта прелесть. Ну что же, для его спокойствия это невысокая цена. Напоследок я целую мужа, обещая, что если мне понадобится помощь, я позову его. И только после этого, кидая все расчеты и телефоны, он волен ко мне бежать. - Бельчонок, ты – мое главное сокровище, - шепчет Эдвард, пригладив мои волосы, - я знаю, как все это выглядит, но поверь, мне бесконечно важно твое благополучие. Иначе просто нет смысла жить. - Я понимаю. Мне так же важно твое, Ксай, - нежно пожав его ладонь, я даже не думаю юлить, - так что сегодня обед за мной. К часу я позову тебя. Эдвард улыбается. Гусиные лапки у век делают его лицо таким… добрым. Для меня это слово уже синоним по отношению к Каллену. Он невозможно добрый человек. - Буду ждать, котенок, - он защищающим поцелуем прикасается к моему лбу, а затем, скрепя сердце, возвращается в кабинет. Надеюсь, своим видом я могу убедить его, что не все так плохо? Мы пережили столько дней… до августа осталось чуть больше месяца. Справимся. Другое дело, как будем справляться. Благодаря освободившемуся времени и интернету, мне удалось не только глубже вникнуть в сложившуюся проблему Эдварда, но и ужаснуться тому, что едва все не усугубила. Холестерином. Слова Норского как-то канули в лету, едва я решила испечь шарлотку… да и в принципе они, наверное, перестали иметь воздействие, едва Ксай предложил пожарить блинчики. О каком здоровом питании здесь могла идти речь? Я невнимательная эгоистка. Но я исправлюсь. Я уже исправляюсь. С сегодняшним, надеюсь, обедом. Наверное, о моих войнах с куриным филе и овощами, подготавливаемыми к запеканию, можно писать целые саги. Я много раз говорила Розмари, а потом еще и повторяла Эдварду, что совершенно не создана для готовки… но они оба так терпеливо учили меня, так верили, что пришло нечто вроде спортивного азарта, помноженного на смирение, а теперь еще и необходимости. Ксай поразительно ловко умеет оборачивать любую ситуацию в мою пользу. И если первые две недели он еще придерживался диеты Леонарда с помощью Рады и Анты, то с уездом домоправительниц окончательно забросил эту идею. Эдвард готовит и ест только то, что люблю я… и то, что делает он это в основном во вред себе, до дрожи меня раздражает. Приходится брать ситуацию в свои руки. Даже если руки эти дырявые… Под руководством видео-уроков из интернета я все-таки разделываю куриное филе, нарезаю овощи, нахожу оливковое масло. И с таким чувством облегчения, чувством маленькой, но желанной победы, ставлю все это в духовку… Ксай бы мной гордился. Но сперва бы смеялся, даже при всей своей сдержанности, с процесса приготовления. Я злюсь на себя. В недалеком, лелею надежды, будущем, мне предстоит кормить еще и Лисёнка… срочно нужно что-то делать с фатальным неумением готовить еду. Вернутся Рада и Анта, попрошу у них мастер-класс. А может, и у Розмари в Лас-Вегасе… только если при этом мы не будем обсуждать наши отношения с Рональдом. Их нет. Никогда не было. Не будет. В детстве отказался от меня он, мне не особо важно, по какой причине. Сегодня имею право отказаться от него я. Единственное, за что благодарна – он заставил меня выйти за Эдварда. Могу отписаться от своего наследства, чтобы отплатить. Но не более. Только с Ксаем и с ним одним, на моем горизонте взошло солнце. Как только оно сядет, вряд ли я тоже задержусь… если детей не будет. Я не стану Рональдом. Я никогда не брошу маленького Лисёнка на произвол судьбы. Я буду любить его. Я так сильно буду его любить… ведь он – Ксай. И иначе быть не может. Последнее время я все чаще думаю о ребенке. Приснившийся сон тому причина, не иначе. Я видела эту картинку так ярко… может, сны все-таки могут сбываться? У тех, кто очень верит? Ожидая приготовления обеда, я уделяю время Интернету. Эдвард все равно пока занят, курица во мне не нуждается ближайшие полчаса, а узнать еще больше о здоровом питании в целом и питании при сердечных делах в частности было бы неплохо. Я начинаю понимать Каролину, которая всегда хотела быть врачом – чтобы лечить папу и Эдди. Я склоняюсь к правильности такого утверждения, сейчас особенно. Нежирное мясо, овощи и фрукты, исключить сладкое, не пить кофе, предпочесть зеленый чай, снизить содержание солей, горькие травяные настойки – вся информация снежным комом наваливается на меня, погребая под собой. Пытаясь понять, какое мнение имеет под собой больше оснований, я прокручиваю страницу ниже и ниже… и останавливаюсь в конце статьи. За мгновенье. Потому что на ней, словно бы иллюстрируя собой все последствия несоблюдение вышеописанного, простая картинка. Минимализм в действии, не иначе, никаких выдающих талантов и живописных фонов. Два человечка. Один, держа за руку другого, улыбается. В его сердце не хватает маленького кусочка, но еще на две трети оно полно жизнью, готово биться, бороться, любить. Он сидит и, со своим большим сердцем, еще полным, целым, глядит на того, кто тоже сидит… но на кровати, опираясь на подушку. Он улыбается, кладя свою руку на колени посетителя, он почти счастлив. А сердце его, уже опустевшее от многозначной красной наполненности, вот-вот потухнет… видимо, в нем затерялся тот кусочек, что вырван у первого… только и его не хватило. Я смотрю на картинку не двигаясь и, наверное, не дыша. Как впервые увидев экран ноутбука, как впервые заметив какие-то рисунки, абсолютно выбитая из колеи, не могу перестать думать. И понимать. И принимать. А внутри все начинает по страшному болеть… Ощущаю себя по меньшей мере крайне глупым, излишне эмоциональным и совершенно несдержанным человеком, когда вдруг начинаю плакать. Ксай зовет меня мудрой, умной, сдержанной и собранной, взрослой, но вот так, вот здесь… нет. Совершенно точно нет. Забыв и про курицу, и про заваривающийся чай, послав к черту интернет-страницы и поиск подходящего рациона, я по-детски горько плачу, глядя на эту картинку, и ничего не могу с собой поделать. Это Ксай. В совсем недалеком прошлом, на такой же постели, в окружении чертовых пикающих приборов с кривыми линиями и шуршащими покрывалами, и капельницами, и таблетками… это Ксай, который всегда улыбается, не глядя на то, что происходит. Улыбается для меня. Я, это я сижу на маленьком стульчике рядом с его постелью и меня он держит за руку, разыгрывая такой спектакль. Он знает, что скоро совсем догорит… а я знаю? Я хотя бы догадываюсь?.. Накрыв лицо ладонями, окончательно расстроившись, насилу перебарываю всхлипы. С виду это просто иллюстрация, это глупость, это шалость, это рисунок, боже! Но любой, кто хоть немного связан с творчеством, а так же любой, кто в состоянии представить себя на месте человечка, поймет… а может, сказалось то, как сильно я боюсь потерять бесконечно дорогого мне человека? Так или иначе, сумасшествие это или нет, а явственно вижу нас. Вижу себя. И что бы я ни делала, как бы ни рвалась, как бы ни металась, ни молилась… у человечка слева в сердце две трети жизни, а у человечка справа – уже почти ничего. И никак нельзя поделиться даже самой маленькой частицей, не говоря уже о том, чтобы все сердце, целиком, отдать. «Жестокость любви», гласит подпись картинки. Но я бы сказала точнее – «жестокость жизни». Черт!.. Я закрываю ноутбук, поднимаюсь из-за стола. Утираю слезы и пытаюсь занять себя чем-нибудь – курицей, чаем, мытьем оставшейся посуды, в конце концов. Я себя не понимаю, потому что странным выглядит лить слезы, причем так горько, из-за одной-единственной картинки, подсмотренной на несчастном сайте о здоровом питании. Да и подписана она оптимистично – «пусть времени у Вас отныне будет больше!». Но факт остается фактом – я плачу. И не стоит, наверное, удивляться, что по закону подлости именно плачущей, раскрасневшейся и подрагивающей от всхлипов, меня находит Ксай. Я даже прихода его сперва не замечаю, а потому пугаю еще сильнее. Эдвард поворачивает меня к себе лицом, стараясь поймать взгляд. И взволнованный, и сострадающий, и готовый к действиям одновременно, он не отпускает меня от себя, оглядывая кухню. - Ты обожглась? Поранилась? Белла! Быстрый осмотр моих ладоней исключает его подобные варианты. Ксай оглядывается в поисках моего телефона, видимо, считая, что опять позвонила Роз со своими просьбами о примирении, но его нет. А я, не удержавшись, крепко Эдварда обнимаю. Все еще плача, естественно. - Скажи, мне стоит знать, что случилось? – надежно накрывая ладонями мою спину, тихо зовет Каллен. Собранно, но, благо, малость успокоенно уже. Непоправимого не произошло. - Это очень… глупо… Мужчина нежно перебирает мои волосы, с чувством поцеловав их. - Ну и что, Бельчонок? Если это тебя расстроило, оно уже не глупо, я уверен. Я покрепче прижимаюсь к нему. Похожее ощущение, как после клиники – теплый, близкий, настоящий, он – олицетворение моих надежд, молитв и помыслов. Со мной. На самом деле, когда Эдвард настолько рядом, обнимает меня и со мной говорит, нет этого безумного страха потери, какой свойственен лишь животным, наверное. Слишком силен для человека – уже болезнь. Я держу его, утыкаюсь в грудь лицом, слышу клубнику, чувствую мягкость рубашки… и кошмары, и плохие мысли улетучиваются. Нет им места. Это очень, очень по-детски. Но такую свою ипостась, видимо, мне предстоит принять. - Я покажу… Алексайо присаживается на одинокий стул рядом с компьютером вместе со мной, уже по традиции не спуская со своих коленей. С хмурым, но интересом, глядит на экран. Я зажмуриваюсь, поспешно отвернувшись. Слезы возвращаются с новыми силами, стоит только взглянуть на иллюстрацию, что отныне точно будет мне сниться. Рука Ксая утешающе поглаживает мою спину. Он вздыхает. - Это всего лишь скетч, κορίτσι μου (моя девочка). - Просто он меня… задел. - Я понимаю, - Ксай кивает, терпеливо пытаясь донести свою точку зрения, - но у нас так не будет. Бельчонок, ты переоцениваешь степень вероятности летального исхода. Да и инфаркта тоже. Поверь мне, вся современная медицина на нашей стороне и к нашим услугам. Я исполняю все требования Леонарда, он не оставляет ситуацию без внимания… я не думаю, что тебе стоит волноваться в принципе. - Я вижу, Ксай, вижу… но я все равно буду переживать. - Знаю, - мягко соглашается Эдвард, зарывшись носом в мои волосы, - но не надо так сильно расстраиваться, малыш. Это твоих слез не стоит. От его слов мне чуть легче. Ксай умеет описать ситуацию так, что разом меняется о ней мнение. Все зависит от того, с какой стороны посмотреть. Мне уже немного стыдно за свою нежданную слезливость, но в груди еще все равно покалывает от горечи. Эта картинка… слишком яркий образ. - Прости меня. - Тебе не за что извиняться, Бельчонок, - Эдвард дозволяет мне как следует себя обнять, окончательно уверяя в преувеличенности проблемы, а сам, тем временем, вводит что-то в поисковую строку. Овившись вокруг него, я в который раз чувствую себя маленькой девочкой. С Рональдом я боялась этого ощущения так же, как сперва боялась и с Ксаем, но не теперь. Я счастлива в такие моменты находиться рядом с ним – я знаю, что он не воспользуется этим и сможет мне помочь. Даже словом. Я задумчиво кладу подбородок на его плечо, приникнув к шее. За спиной Эдварда две арки, гостиная, лестница, коридор… наш дом. И мне интересно, по прошествии нескольких лет, я изменюсь? Может, с окончанием эпопеи «Мечты»? Может, когда мы посетим Лас-Вегас и расставим все точки над «i»? Может, с рождением, на которое так уповаю, ребенка?.. Перестану цепляться за Эдварда так, будто мне шесть, перестану рыдать в подушку при виде грозы, научусь сдерживать свои эмоции, как делает это так умело он, буду хорошей женой во всех смыслах, не стану расстраивать и заставлять стесняться своего поведения?.. Обрету ли я уверенность в себе, в завтрашнем дне? Стану ли я смелее и сильнее? Или так и буду целую вечность, прижавшись к Ксаю, плача и дрожа, чувствовать себя слабым ребенком без него? Может, я зря придумываю и переживаю, все наладится само собой, просто со временем? Знать бы наверняка… В любом случае, мне бесконечно повезло, что я замужем за Эдвардом. Совмещая в себе все те роли, что мне нужны, он никогда этим не попрекает. Он любит – безоговорочно и сильно. А приятнее этого ощущения на свете нет. - Смотри-ка, - привлекая мое внимание, Аметистовый немного отодвигает от нас компьютер. Левую руку оставляет у тачпада, держа наготове. – В скетчах заинтересовавшего тебя художника, оказывается, есть целая наша история, Бельчонок. Эдвард начинает с первой избранной картинки. На ней уже «полюбившиеся» мне два человечка, только один стоит на доске, а второй на ней сидит. И доска эта одна. Над пропастью. Стоит левому отойти или присесть, как просят, правый окунется с головой в бездну. Выбор за ним. - Наша встреча выглядела примерно так, и, хотя ты упорно предлагала мне присесть рядом, - Ксай с нежностью приглаживает мои волосы, - я решил попытаться уговорить тебя встать рядом со мной. В тебе хватило смелости сделать это, моя девочка. Ты мне поверила. - Не верить тебе это почти грех, Ксай… Мое бормотание вызывает у Эдварда грустную слабую улыбку. - А мне до встречи с тобой казалось, что верить нельзя в одну вещь: мое спасение. Муж переходит к следующей картинке, все с теми же персонажами. Они в глубокой яме, выбраться наружу не предоставляется возможным, земля тут же осыпается. Один стоит в ярком спасательном круге, второй – с кандалами. Они смотрят на небо, где, по воле жуткого случая, начинается дождь… - Этим несчастным кругом ты спасла меня, Белла. Умудрилась натянуть его на нас обоих, хотя знала, что вполне можешь уйти со мной на дно. Но ты не побоялась, мой смелый Бельчонок. И благодаря тебе я здесь. - В крайнем случае я бы отдала круг только тебе… - Думаешь, я бы тебе это позволил? К сожалению, я знаю, что нет. Сколько бы ни молила и ни сопротивлялась. Я целую Эдварда в щеку, глубоко вздохнув. - Пусть у нас не будет необходимости такого выбора… Ксай возвращает мне поцелуй, ласково на такую фразу улыбнувшись. - Так или иначе, мы оба выбрались на берег, Белла. И у нас еще много, много времени. Потому что когда сильно любишь, его становится все больше и больше. И никаких смертей. Третья, завершающая картинка. Два человечка, тесно, прямо как мы сейчас, друг к другу прижавшись, на скамейке. В их сердцах, заключенных в стеклянные песочные часы, равное количество жизни. Часы опрокинуты, время утекает, но никто не остался обделен. Они будут счастливыми. Я переплетаю наши с Эдвардом пальцы. - Ты даже здесь умудрился создать хэппи-энд, - посмеиваюсь, прогоняя остатки слез. - Я создам его для тебя где и как угодно, - сокровенно обещает муж, кивнув на мой кулон и на кольцо с аметистом, - это могу пообещать точно. Какое-то время, глядя на последнюю, счастливую картинку, мы сидим в тишине. Эдвард все так же меня обнимает, я все так же обнимаю его. Сплетенные руки – лучшее доказательство близости, а от того, что я слышу, как размеренно Ксай дышит, восстанавливаю сбившееся прежде дыхание и сама. Но все равно, на каждом неровном вдохе – отголоске всхлипов – Ксай посильнее пожимает мои пальцы. Рядом. Забылось. - Я отвлекла тебя? То есть, ты спустился… потому что я плакала? - К своему ужасу, я этого не слышал, Белла, - хмурится муж, - просто ты сказала в час, прошло минут десять, я решил проверить, все ли хорошо. - Уже час? – ошарашенно оглядываюсь на экран ноутбука, где в нижнем углу так явно видно время. - Больше, почти два, - Эдвард успокаивающе потирает мои плечи, - это не так важно. - Важно, - не соглашаюсь, поднимаясь на ноги, - у меня готов обед, и я очень надеюсь, что он покажется тебя хотя бы съедобным. - Я в этом не сомневаюсь, - сладко улыбаясь, глядя на меня с любовью, произносит Ксай. Доставая из духовки курицу, я закатываю глаза. Мой неисправимый льстец, еще бы ты сказал иначе… Я накладываю нам равные порции, подаю в красивых гжелевых кружках чай. Ксай так и светится, когда ставлю перед ним тарелку и протягиваю вилку. - Я счастлив, что ты мне готовишь. Спасибо, сокровище. - Приятного аппетита, Ксай. Я пробую курицу, допеченную, но пресную, овощи, местами чуть недоваренные… Надеюсь, очень надеюсь, однажды я действительно приготовлю то, что понравится Эдварду по-настоящему, а не чтобы не обидеть, и будет его достойно. Разницу в эмоциях он вряд ли позволит мне уловить, но, думаю, по особу блеску в глазах мы поймем друг друга. Ради него мне хочется становится лучше, в готовке в том числе. А пока… От не слишком вкусной пищи ведь никто еще не умирал, правда?..

* * *

Теплые, упругие струи воды касаются ее лица. По длинным греческим ресницам, тяжелыми капельками оседая на их концах, по густым, но таким очаровательным бровям, омывая красиво очерченные скулы и, конечно же, по волосам. Насыщенно-черного цвета, здоровым и длинным, не глядя на незапланированную весеннюю стрижку. Вероника осторожно расчесывает их пальцами, освобождая от медово-ванильного шампуня. Каролина смешно жмурится, когда вода попадает на лицо, даже фыркает, но голову наклоняет, облегчая девушке задачу. Ника благодарна ей – не глядя на кажущуюся легкость процесса, сделать все хорошо, не причинив неудобств, не так уж и просто. Каролина в принципе стоит достаточно спокойно, если принимать во внимание ее дневную активность и буйство – этим в папу – характера. Послушно прислушиваясь к плеску воды, стараясь никак не реагировать на касания Вероники (прежде, стоя с закрытыми глазами, непроизвольно вздрагивала), девочка молчит. И вода, все стекающая, кажется, освобождает ее от тягот дня. Смывает и усталость, и напряжение, оставляя лишь требуемые для сна расслабление и покой. По крайней мере, Вероника на это надеется. - Еще немного, Карли, - обещает она, выжимая из черных волос излишки воды, - я не делаю тебе больно? - Нет, Ника. Голос девочки, немного напряженный, но в целом довольно повседневный, подсказывает, что она не лукавит. Каролина очень честный ребенок. - Тогда запрокинь голову еще чуть-чуть. Мы почти закончили. Терпеливая, спокойная, малышка никак не мешает процессу. Напротив, выполняет все по первому же требованию, видимо, ощущая некоторую нервозность происходящего. И она, и Вероника согласились на совместные ванные процедуры, но факта это не меняет. Любой новый этап дается через некое перешагивание себя. В ванной комнате дома младшего Каллена чуть приглушен свет, создавая особенную атмосферу. Сама большая и удобная ванная, правда, без традиционных шторок, тоже производит наилучшее впечатление, еще и со специальной подставкой для душа и целой полочкой шампуней на выбор. И то, что в таком большом пространстве их всего двое, делает свое дело. Располагает. Ника убеждается, что на теле юной гречанки шампуня больше нет. Проверяет волосы, опасаясь пропустить пену в их густоте. И лишь потом, своей ладонью аккуратно сполоснув детское лицо, разрешает Карли открыть глаза. - Не щиплет? Та часто моргает, находя лицо новоиспеченной миссис Каллен. От него так лучится тревога – видно, что Ника очень хочет все сделать как можно лучше, что девочке очень приятно. - Нет… Вероника перекрывает воду, откладывая душ в правильную выемку. Она достает с полки махровое розовое полотенце, чьего размера хватит, чтобы с головы до ног укутать двух Каролин, и укрывает им плечи малышки. Насухо вытирает ее волосы. Все это время Каролина с робким интересом наблюдает за процессом из-под ресниц. Она словно бы приглядывает к Нике и тому, что та делает. Медсестра теряется. - Все в порядке? Карли пожимает плечами, сама смутившись. - Ты хорошая… Тронутая улыбка касается губ девушки. Она с нежностью проводит краешком полотенца по щеке юной гречанки. - Потому что вытираю тебе волосы? - Потому что ты здесь. Сведя оба конца полотенца на груди Карли, Ника подается вперед. Целует ее ровный лобик, не став себя сдерживать. Девочка рдеется, но не отстраняется назад. Ей этого… хотелось. - Я надеюсь, я теперь всегда буду здесь, милая. И что точно неизменно, буду тебя любить. Эти слова даются бывшей Фироновой без каких-либо усилий, как нечто само собой разумеющееся, простое. Выбранный момент тому причина, а может, просто не нуждающаяся в подтверждении правда сказанного, но признание не выглядит наигранным или ненужным, не говоря уже о том, чтобы не быть правдивым. Каролина не переспрашивает, она верит. И, тоже решив себя не сдерживать, протягивает Нике обе ладошки. - Я тоже буду тебя любить, Никисветик. А вот теперь на глаза медсестры все-таки наворачиваются прозрачные слезы. Она принимает объятья девочки, аккуратно прижав ее к себе и наградив за смелость еще одним теплым поцелуем, на сей раз в мокрую макушку. Гладит ее ровную спинку, скрытую махровой материей. - Спасибо, моя хорошая. Сколько всего произошло за эти дни! Казалось бы, срок мизерно малый, ничего необыкновенного, но эмоций – через край. Благодаря Эммету. Благодаря Каролине. Благодаря семье. Сейчас, обнимая малышку и чувствуя ее как подобает, Ника верит, что семья это ее – единственная, горячо любимая. И лишней она здесь, очень надеется, не будет. - Я вас потерял, девчонки, - бас Эммет, традиционно стелясь по полу, заполняет пространство напаренной ванной комнаты. Нерешительно выглянув из-за дверного косяка, он пытается правильно оценить обстановку. - Мы здесь, - улыбнувшись, Вероника кивает юной гречанке на отца, - и готовы отправиться в кроватку. Правда, Каролин? Та весело хмыкает, отрывисто кивнув со своим фирменным «ага». - Ну и где мой морской котик? – пристраиваясь к игре, Натос довольно быстро оказывается рядом с дочерью. Ника предусмотрительно отходит на шаг влево, освобождая Эммету место. - Ты же моя рыбка, - любовно чмокнув дочку в нос, бормочет он, - хорошо покупались? - Очень, - серо-голубые глаза, в которых мерцает благодарность, встречаются со взглядом Ники. И на сердце у нее становится теплее. Карли вздыхает, когда папа забирает в свои объятья, прижимая к груди. Не пробует обнять крепче, не намерена спрятаться, как много раз делала прежде. Просто расслабленно и умиротворенно, как ребенку ее возраста и полагается, приникает к отцу. И все же, через плечо оглядывается на миссис Каллен. - Пойдем все вместе, - успокаивает Натос, с любовью взглянув на Веронику, - будем по очереди читать сказку на ночь. - Лучше рассказывать… - Как скажешь, малыш, - не споря, Эммет выносит дочку из ванной в спальню, где уже заботливо разобрана им постель и даже взбита светлая подушка. Пижама Каролины наготове – с помощью Ники она облачается в нее крайне быстро. И вот, уже под легким одеялом, уже на уютных простынях и мягкой подушке, с ожиданием смотрит на папу и Веронику, присевших на краешек ее кровати. Эммет со всей серьезностью прочищает горло. - Сказка о царе Салтане, - деловито, тем самым голосом, что так любят ведущие и комментаторы, объявляя сказку, произносит Натос, - о сыне его славном и могучем богатыре Гвидоне, и о прекрасной царевне лебеди. Карли хихикает, подавив зевок. С ожиданием кладет ладошки поверх покрывала, сонными, но довольными глазами оглядывая сидящих на ее постели людей. Родителей. - Три девицы под окном пряли поздно вечерком, - Эммет одергивает свою пижамную кофту, склонившись ближе к дочери, - кабы я… - Как бы я была царица, - вступает Ника, легонько коснувшись плеча мужа и с теплом поглядев на девочку. Тот, с довольным любопытством оглянувшись на девушку, хмыкает. - Говорит одна девица… - То на весь крещенный мир, - продолжает миссис Каллен, заглядывая Карли в глаза, - приготовила б я пир. Девочка слушает. Не перебивая, расслабленно и с улыбкой, развивающееся перед ней представление. Она с любовью смотрит на папу, смущенно улыбается Веронике, но так или иначе, радуется обещанной сказке в два голоса. Глаза не соврут. Но все же, как бы хороша ни была интерпретация, время берет свое. И усталость, накрывающая в объятьях долгожданной постели, никак не прогнать. У царской четы только-только рождается ребенок, а Каролина уже готова бежать к Морфею. - Спокойной ночи, мой котенок, - Эммет целует лоб дочки, подоткнув ее покрывало, - сладких тебе снов. - Я еще не сплю… - Засыпай, Карли, - советует Ника, легко, но очень нежно погладив ее ладошки, все так же сложенные на покрывале, - сон – это хорошо. Девочка несдержанно, признавая поражение, зевает. - Мой маленький сонный малыш, - тепло бормочет Натос, гася прикроватный светильник и накидывая кусочек простыни на Тяуззи, по традиции примостившегося рядом с девочкой, - завтра будет не одна сказка. А сегодня пора спать. Каролина утыкается носом в подушку. - Спокойной ночи, папа… спокойной ночи, Ника. И, без лишних уговоров, прекрасно зная, что любимые люди никуда не уйдут, пока она не заснет, закрывает глаза. Уставшая. Через семь минут действительно крепко спит. Чуть позже, стоя у зеркала в их хозяйской спальне, Вероника, припомнив столь умиляющую картину, ласково улыбается. А когда руки мужа (одна из которых только что заботливо ею перебинтована) крепко, но все же бархатно обхватываю ее талию, уже смеется. - Ты бесконечно прекрасна, моя нежность, - с истинным обожанием докладывает Каллен. - Не была бы так уверена в этом рядом с тобой… Мужчина прищуривается, снова приятно огорошенный ее комплиментом. Возможно, однажды он привыкнет к тому восхищенному взгляду, каким Ника смотрит на него с самого начала. Но явно не сейчас. При всей любви к ней, чувства накрывают как впервые. Погребают под собой. - Ты прекрасна и внешне, и внутренне, - не отступает Эммет, стараясь отвести беседу от своей персоны – да и сейчас, с Каролиной… - Я ее люблю, - стесняясь столь громких слов и пронзающего взгляда Медвежонка, в котором, по ее мнению, слишком много родительской благодарности, после своего ответа, бормочет она, - и мне понравился такой формат сказок. - Я, наверное, никогда не смогу сполна отплатить тебе, Ника… за все это. За то, что выбрала нас. Она вздыхает, поворачиваясь к Натосу лицом. Его грубые черты, ныне подернутые нежностью и любовью, с удовольствием оглаживает своими трепетными пальчиками. Такой долгожданный, желанный, большой (совершенно напрасно этого чурается), он – предел ее мечтаний. И потому Ника особенно наслаждается крепкими объятьями, еще вчерашней ночью предвещающими секс. Уже не терпится вернуться к нему. - Тебе незачем, мой хороший. Ведь и ты меня выбрал. - Это другое. - Не говори так, - непреклонная Ника привстает на цыпочки, целомудренно поцеловав Медвежонка в губы, - это абсолютно то же. И потому большое тебе спасибо. Σ 'αγαπώ, Натос.

* * *

Порой некоторые вещи случаются спонтанно, независимо от нас. Изменения, как и всегда, бывают двух типов – хорошие и плохие. Плохие встречаются чаще. А на хорошие нам, как это не удивительно, но пока везет. Двадцатого июня, в три часа дня, после закрытого заседания в назначенном московском суде, с Эдварда и Эммета, а так же с их компании, проектирующей первый русский Конкорд, снимаются все обвинения. Насколько мне понятно, за неимением достаточного количества доказательств дело прекращается. Кубарев грозит подать не одну апелляцию, которая «не оставит и мокрого места» от нас всех, однако все это – неопределенное будущее, в котором нет страшного слова «тюрьма» и «лишение родительских прав». Мы, чествуя Ольгерда как лучшего адвоката Москвы, все испытываем облегчение. Но самый тяжелый камень, как мне кажется, падает с души Ксая. Возможность быть опекуном Каролины, жить свободным и обладать всеми правами на «Мечту», несомненно, важно для него… но то, что больше нигде и никто не упоминает его имя в контексте педофилии имеет куда больший вес. Ксай наконец дышит полной грудью. Выходя из здания суда, братья крепко обнимают друг друга. Сейчас, когда счастье так ярко и тепло светит, особенно больно было думать, что все столь быстро закончится. А потом Эдвард обнимает меня. И до самой ночи уже практически не отпускает. Мы направляемся в Целеево, в дом Натоса, где оставшаяся с Каролиной Вероника закатывает настоящий пир в честь принятого решения. Она уверяет, что не сомневалась ни секунды, что мы сможем победить. А Карли, хоть и не введенная в курс дела, вторит ей. Они отлично сработались как хозяйки, кажется, уже подруги… и близок, близок тот день, когда все встанет на свои места. Когда Каролина обретет маму. Натос поднимает тост – за нашу счастливую, полную и, наконец, свободную семью. Последним, завершающим аккордом в канители этого года станет авиасалон Жуковский, в августе. И уж после него, он клянется, мы все как следует отдохнем. Хоть целый год. Мы чокаемся полюбившимся Каролине квасом, а затем принимаемся за блюда, столь заботливо подготовленные Никой. Греческая кухня, перемежаясь с русской, особенно вкусна. А может, всему причиной общее настроение? Так или иначе, глядя на радостного Алексайо, что подкидывает смеющуюся Карли на руках в саду после веселой игры, пока мы с Вероникой накрываем на стол для десерта, обращая внимание на Эммета, что так или иначе пытается коснуться жены, даже когда рядом я, мальчишеской ухмылкой отвечая на ее смущенные отнекивания, любуясь Когтяузэром, так живописно загорающем на июньском солнышке, я снова и снова проникаюсь мыслью: все будет хорошо. В такой семье, похоже, по-другому и быть не может – величайшая гордость для меня быть ее частью. В этом я и признаюсь Ксаю после вкуснейшего греческого пирога – теплого, мягкого, с шоколадом – сидя на веранде дома, в окружении невысоких березок, посаженных лично хозяином, и под неслышную мелодию ветра, играющего с нашими волосами. - Во многом нас объединила ты, Бельчонок, - целует мою щеку Ксай, с удовольствием, так глубоко, как может, вдохнув воздух рядом с моей шее, - а еще, ты божественно пахнешь. Я усмехаюсь. Я кладу голову ему на плечо, тесно обняв и с благодарностью поцеловав яремную впадинку, оголенную свободной футболкой. Идеальная жизнь бывает разной, но вот такая, наверное, самая идеальная. Завтра, я знаю, мы сделаем то, что давно собирались, переступив порог Центра планирования семьи. Всего через неделю, что уже подтверждено заказанными билетами, на три дня отправимся в Лас-Вегас все вместе, на свадьбу Константы. Там Эдвард выступит для нее в той роли, которую всегда заслуживал и о которой всегда так заветно мечтал – будет отцом. А я… я, чего бы мне это ни стоило, понимая, как такое необходимо, в первую очередь для моего морального состояния, встречусь с Рональдом. Даже если и последний раз в жизни. Но это потом. До этого еще далеко. А здесь и сейчас я рядом с самым замечательным человеком на свете в один из прекраснейших наших дней. И от того, как влюбленно Ксай смотрит на меня, на небе, я уверена, загораются новые звезды. ------ На этой ноте "Русская" прощается со своими любимыми читателями до конца лета. Мы с бетой с нетерпением ждем вашего мнения о происходящих и грядущих для героев событиях. Что Танатос, что Алексайо вошли во вкус жизни с любимыми девочками, но так ли просто все на самом деле? Будем очень благодарны за комментарии, те немногочисленные читатели, что сейчас их пишут, просто на вес золота... возможно, нас больше? :) Как думаете, теперь, когда быт налажен, Каллены возьмут под контроль все оставшиеся проблемы? Ведь впереди еще свадьба Константы, новое обследование Ксая и неожиданный для Натоса сюрприз... До встречи!