Череда проблем и лучик счастья.

Рома хорошо развивался, внушая надежду на жизнь. С момента родов прошло уже четверо суток, но малыш и не думал сдавать. Вместо этого он стремительно набирал вес и учился. Я не мог нарадоваться этой скорости восстановления, однако на пятые сутки вся эта энергия словно испарилась. Все началось с того, что врачи заметили сокращение сердечного ритма. Его жизнь поддерживали старательно, несколько раз успешно откачав и запустив сердце. Когда одна омега-акушерка сообщила мне об этом, я чуть не подорвался и не побежал в детское отделение. Вообще-то, так я и сделал, только чуть позже. Спустя час после вести, после отбоя, я побрел в чужое крыло. На пути мне пару раз встречались доктора, но они были слишком заняты для того, чтобы заметить, куда я направляюсь. К счастью, мне повезло, и детское отделение нашлось довольно скоро. Завернув в комнату, заметил стену с окнами, отделявшую меня от детского зала. Там, в высоких стеклянных кроватках, мирно спали новорожденные, но я знал, что моего сына среди них нет. Не найдя ничего лучше, я распахнул двери и прокрался в следующую дверь. Там, за точно таким же стеклом, тоже стояли кроватки, но они были совсем другими. В этой комнате, практически неосвещенной, находилось несколько боксов, в двух из которых лежали дети. К ним вели тонкие, но многочисленные проводки, подключенные к огромным машинам. У одного бокса, где располагался самый маленький младенец, стояли два врача. Их я узнал не сразу, внимательно вглядываясь в бокс. Это мой бета, я знаю. Другой был крупнее, не так сильно обвешан проводами. Похоже, у него была иная проблема, но не недоношенность. Толстое стекло не позволяло слышать и без того тихий разговор, и я просто глядел вперед, прислонившись к окну. Мой Рома… На глазах появились слезы. Может быть, от того, что я впервые увидел свое дитя? В сердце кольнула иголочка, и я чуть отпрянул от стекла. Длинные холодные лампы теперь делали это стекло похожим на зеркало. И я увидел себя. Исхудавшее тело, косточки, прорезающиеся сквозь бледную кожу, скулы теперь остро выделялись, а глаза потемнели. Волосы неаккуратным пучком были собраны на голове, а все те же очки приглушали и без того темный взгляд. Испугавшись сам себя, я вздрогнул и опустился в мягкое кресло у соседней стены. Кого я обманывал, когда говорил Рону всю эту чушь? Все намного хуже, чем гласят слова. Неожиданно что-то заставило меня вскочить и понестись вперед. Даже не заметив того, я вышиб дверь, получив неодобрительный взгляды и возгласы докторов, но приборы вдруг запищали, сообщая об опасности. Теперь я не имел значения. Врачи стремились спасти жизнь младенца, снова запустив его слабое сердце. Затаив дыхание, я подошел чуть ближе, глядя на свое чадо, пока еще слишком слабое. Вдруг один из медперсонала воскликнул испуганно и стал громко ругаться. Наверное, некоторые дети в соседней палате проснулись. До меня донесся лишь обрывок фразы «Конечно, так он долго не протянет! Оборудование же…». Писк приборов, казалось, работает теперь в моих ушах, а не в палате, которая до сих пор оставалось мрачной и безжизненной. Второй врач обернулся и рыкнул, прогоняя прочь. Словно укушенный, я споткнулся и помчался в свою собственную палату. Внизу живота закололо и потяжелело, и я понял, что сейчас могу еще и шов порвать, поэтому побрел медленнее. Я уже не замечал слез, просто шел по коридорам, считая плиты на полу. Не помню, как вернулся в кровать, как заснул, но к утру тело стало невероятно тяжелым. Встать я не смог, словно недавно пережил операцию с применением общего наркоза. В голове мутилось, а перед глазами иногда проскакивали зайчики. Во время планового обхода мое состояние отметили, как нестабильное, но ничего не стали предпринимать. Зародилось чувство обделенности. А потом прошелся слух о погибшем ребенке. Сначала я не поверил своим ушам, но потом понял, что никем иным этот мертвец быть не мог. Мой Рома оставил меня. Самое ужасное, что я присутствовал при его смерти, но потом позорно сбежал, когда ему, возможно, требовалась моя поддержка. Я бросил своего сына в его последние минуты. К вечеру я даже соображать нормально перестал и либо пялился в потолок, либо спал. Второе уже порядком надоело, но нынешнее состояние упорно требовало сна. Когда появилась Аннушка, я усилием воли заставил себя улыбнуться, на что получил только печальный взгляд. Она должна была знать о смерти моего сына, поэтому я промолчал. -Знаешь, Май, не нужно переживать. Все еще наладится. -Куда уж там… -Еще есть надежда, что он выжи… -Хватит! – прервал ее я, не дослушав фразу. Надоело это пустое сочувствие. Аннушка замолчала, опустив взгляд. Ее теплая ладонь легла на мою руку. Теперь она не гладила ее, как делала это пациентам. Теперь она сжимала ее, а я в свою очередь чувствовал, какая боль лежит на ее сердце. Ненавидит ли она себя после того, как дала мне это подавляющее? Неожиданно кто-то вновь открыл дверь. Это был Рон. Конечно, кто же еще осмелится вот так просто прокрадываться в послеродовую. Его взгляд был печальным, наполненным боли. Тогда я не выдержал и отвернулся от всех, уткнулся носом в стену. Не хочу видеть их сочувствующие лица. -Май, - робко подошел парень и сел у кровати. Он сделал так и в прошлый раз. –Не стоит так изводить себя. Все будет хорошо. -Ничего уже не будет хорошо, Рон, - прохрипел я, отчего-то пересохшим горлом. -Наш сын обязательно… Наш сын. Он сказал это так легко. На душе потеплело. Но он умер. -Я хочу забыть о нем. -Забыть? Как? Что ты хочешь сделать? Неужели..? – воскликнула торопливо Аннушка, но я не совсем понял, что она имела ввиду. -Я не позволю! – грозно и резко сказал Рональд. Две омежки на соседних кроватях переглянулись и посмотрели на нас удивленным взглядом. – Он всегда будет с нами! -Уже не будет. Плечи затряслись, а из глаз предательски побежали слезы. Вот я снова реву. На этот раз можно. Не позорно оплакивать смерть ребенка. Теплые сильные руки легли на мои плечи, аккуратно обнимая, а в ухо влетел тихий голос: «Он выживет». Странные мысли испуганно заерзали в голове, и на смену боли утраты пришло изумление. -Но ведь… Я видел, как он умер, - прошептал я одними губами. За свои слова отчего-то стало стыдно. Рон отшатнулся, а спустя секунду довольно грубо развернул меня и, прижав к подушке мои плечи. -Что ты говоришь, идиот?! Он еще жив! И будет жить! Я застыл, испуганно глядя в его глаза. Нет, я сам видел, как это произошло. Я помню эту ругань врача. Как же так? Слова застыли в горле огромным комком и не желали вылезать наружу, а Рональд просто нежно чмокнул меня в лоб. Слезы, уже теплые и какие-то приятные текли из глаз. -Я думал, ты знаешь, если так реагируешь. Полагал, доктор говорил тебе. Малыш сейчас находится в реанимационном отделении. Ему провели операцию пару часов назад и теперь ожидаются результаты. -Но почему? -Я слышал, кто-то из новичков неправильно подключил один из приборов, поддерживающих жизнь, и это ухудшило состояние малыша. Но операция была проведена успешно, поэтому сейчас все зависит от малого. Криво улыбнувшись сквозь слезы, я молча радовался, понимая, что мог действительно лишиться сына, но он еще жив. Да, все будет хорошо. Рон стер с покрасневшего лица слезы и положил руку на мою макушку. Надо же, совсем как с ребенком обращается. А я ведь старше его на несколько лет. Теперь мне было не страшно. Я знал, что есть надежда, но в глубине души надеялся, что ничего плохого не произойдет. Я больше не буду плакать, пока мой сын будет жить. Это будет обещанием самому себе.