Somewhere

Слишком много вариантов, возможностей, нерешительность убивает меня, Но если ты протянешь мне руку, я с готовностью последую за тобой. Рассветное солнце ярко-оранжевым маревом заливает салон потрепанной Тойоты Камри 97 года. Хосок только пошел в первый класс и долго восхищался новой игрушкой невообразимых размеров, когда его отец купил эту машину. Папа каждый будний день отвозил Хосока и его старшую сестру в школу, а по выходным они всей семьей ездили в парк на пикник, прикрепляя к крыше велосипеды, в кино или к родственникам в соседний город. Младший ужасно гордился тем, что его возят на машине, но еще больше гордился своим отцом, возводил его в идеал и мечтал стать таким же, когда вырастет. Именно от отца он научился доверять, но проверять, не открываться кому попало и не болтать лишнего, проявлять сострадание и помогать во что бы то ни стало, потому что жизнь витиевата и никогда не знаешь, что она может сделать с самыми успешными мира сего. В те времена, когда все казалось таким простым, отец Хосока искренне улыбался друзьям своего сына, когда те высокими голосками вторили один за другим: «Дяденька-а, покатайте нас, пожалуйста, мы будем сидеть тихо!» Отец Чон, конечно, разрешал, и был счастлив наблюдать за детскими лицами, захваченными простой поездкой от одной улицы до другой. Улыбка у Хосока тоже отцовская. Хосока никогда невозможно было оторвать от окна, так ему нравилось ловить взглядом пролетающие мимо деревья, дома, людей и другие машины. Все эти картинки терялись в шумном потоке его собственного сознания. "Папаа, ну когда мы уже поедем?"- хныкал маленький Хосок, когда машина останавливалась на светофоре или, о ужас, в пробке. Он уже в те годы не представлял свою жизнь без постоянного движения вперед. Со временем эта машина стала для Хосока второй нуной, его малышкой и любимой единственной девочкой. Теперь уже - старушкой. Сидения машины выцвели и стали грязно-синими, в бардачке - упаковка влажных салфеток, начатая пачка сырных крекеров, два яблока, брелок с Эйфелевой башней и ключ на нем, черная ручка и пара чернил, исписанный наполовину блокнот со смятыми от пролившейся воды листками. На заляпанной какими-то липкими пятнами (Хосок не мог помнить, как они там появились) приборной панели бились о стекло при малейшем ухабе на дороге бутылка воды с отклеенной этикеткой и бумажник со слезающей черной кожей. Внутри него денег лишь на пару раз залить бак и вряд ли хватит на пополнение скудных запасов еды. Старая стереосистема крутит заслушанный до дыр любимый альбом Epik High. Хосоку было девятнадцать, и он ждал этой пластинки, как преданная фанатка, сделал предзаказ еще за две недели до выхода, а оплатил зарплатой от работы посудомойщиком в ресторане. Дорога не петляет, прямая и без каких-либо препятствий. В отличие от его собственной жизни (и от текста проигрываемой песни) движение по этой трассе не заторможено, не требует судьбоносных решений о том, в каком направлении продолжить путь. Без риска и опасностей, как бы нелогично это не звучало по отношению к загородной трассе. Вся двадцатипятилетняя хосокова жизнь сомкнулась на оксюмороне, который представляли из себя последние три дня его бесцельного движения вперед по прямой. Солнце окончательно поднялось, и Хосоку пришлось опустить козырек со внутренней стороны пыльного лобового стекла, чтобы видеть дорогу. По-честному, в этом даже нет необходимости, потому как его машина - единственная в потоке морозного октябрьского воздуха на очередной конвейерной асфальтной ленте. Горный пейзаж за окном сменяется равниной, и легкие заполняет характерный запах моря. Хосок на секунду чувствует себя героем фильма про американскую мечту, что вот-вот он ступит босыми ногами на горячий песок беззаботного Лонг-Айленда, где под палящим счастьем солнцем его бледная кожа покроется бронзовым загаром и сердцу станет теплее. Только вот на аристократического цвета кожу Хосока загар не ложится, оставляя лишь красные ноющие пятна, а с таким сердцем ему суждено было родиться. Поэтому здесь и сейчас не Америка, а Корея, и проезжает он недалеко от побережья Японского моря, на которое указывает ему карта. Сквозь пробуждающееся утро не видно ни черта, но заправка и кафе вместе с ней пробиваются сквозь эфир времени и пространства так же неожиданно, как оазис в пустыне. Казалось бы, посреди зеленых пейзажей, где природа взяла полноправное правление, не должно быть ничего, что связано с жизнью человеческой. Впрочем, очень кстати, ведь бак почти пуст, и если бы не такая удача(ему вообще очень редко попадались по дороге подобные места),утро Хосока отнюдь не было бы таким добрым. Оно смахивает вполне даже на человеческое утро, когда Чон заказывает в кафешке американо, чувствуя хотя бы в этом схожесть с тысячами нормальных людей по всему миру. Он накормил свою старушку дешевым бензином, заранее извинившись и погладив ее по капоту, а сам подкрепился яблоком, ожидая, пока блондинистый миниатюрный официант принесет кофе. Хосоку необходимо сменить обстановку салона автомобиля, ведь за три дня, что он в дороге, останавливаться дольше, чем на пять минут, не приходилось. На самом деле, это далеко не то место, где приятно будет отвлечься, на которое рассчитывал Хосок. По залу слоняется женщина с тряпкой в руках, но посетителей, кроме одного, нет, столики чисты тысячу раз, и она, наконец, скрывается за деревянными дверями кухни, бросая официанту безразличное: «Справишься тут сам». Бордовый фартук под грудью женщины только выделяет ее округлый живот - месяц седьмой беременности, прикидывает Хосок. Несмотря чуть ли не на больничную чистоту помещения Хосок все равно чувствует себя извалявшимся в грязи. Ему до мурашек хочется в душ. Смыть пыль дороги, вычистить жесткой мочалкой эмоции последних дней. Но он лишь сидит за старым покосившимся столиком, в глянцевом отражении поверхности видит свое бледное лицо, мешки под глазами и засаленные черные волосы. Не двигается. Через пару мгновений, а может, вечностей, в отражении появляется еще одно лицо. Лицо не улыбается, не выражает никаких эмоций, по крайней мере, таких, которые можно прочитать. Они разные совсем, только оба похожи на призраков, оба молоком растворяются в черноте Вселенной, оседают на дно. Хосок отпивает из кружки американо, только горько все равно и добавленное молоко вкуса не смягчает. Несмотря на это, даже вкусно для подобного заведения и Хосок порывается спросить: "Вы сами варили кофе?" Но произнести слова не получается, его перебивает то самое лицо официанта, не вписывающегося в общую картинку окружающей обстановки: "Что занесло вас сюда? Слухи о моем превосходном кофе не могли разойтись так быстро". В отражении разрастается легкая улыбка, отдает сумасшествием. Хосок опасается, но ему терять нечего и, собственно, почему бы и нет. Он не собирается рассказывать слишком многое, но и не скупиться. Говорит, что едет издалека, что не знает, куда, и позволяет дороге вести себя, как доверяет слепой своей собаке-поводырю, что тяжело, правда, третий день толком не спать, но в его старушке-машине мягкие продавленные сиденья и большего ему не нужно. Официант уже не улыбается, а смотрит, скорее, сквозь стол, пытаясь, наверное, попасть в Зазеркалье подобно старой доброй Алисе. Хосок останавливает свое повествование и въедается взглядом в выражение лица парня, а тот как будто и не здесь вовсе, осталась только материальная оболочка с потухшими глазами. Села батарейка. Но, впрочем, он неожиданно оживает, отвисает и даже чуть-чуть возмущается: "Почему вы не продолжаете?! Мне нравится ваша сказка." А затем сразу сокрушается, де что-то там забыл сделать на кухне и скрывается за обшарпанными дверями с кошачьей грациозностью. Хосок округляет глаза, хмыкает и продолжает пить кофе. Он уверен, что в подобных местах такие странные люди и обитают. А еще думает, что несмотря на тяготы дороги и головокружение из-за недосыпа его утро еще ни разу не было таким приятным. Он наконец чувствует себя свободным, а какой ценой и при каких обстоятельствах - уже не важно. Если бы даже Хосок знал, что сейчас умрет, и ему дали какие-то пять минут наедине с собой и со всем миром - это бы были пять самых счастливых минут в его жизни. Хосок чувствует, что кто-то стоит у него над душой, но это неожиданно не вызывает отвращения. Даже приятно чувствовать, что, наконец, не один. Тяжело нести бремя свободы. - Я присяду? - говорит все тот же официант, который приносил ему кофе. Разной длины прядки в его челке растрепались, в глазах столько уверенности, что хватит на весь корейский народ. Как столько всего помещается в худощавой, словно из белого воска фигурке, не понятно. - Вы же работаете здесь. - Ну да, работаю, - хмыкает парень и садится на выцветший желтый диван напротив Хосока. Все остальные столики пусты, все-таки пол восьмого утра - далеко не прибыльное время для придорожного кафе. "С чего он решил подсесть ко мне, когда так много свободных мест?"- думает Хосок, обжигая язык горячим кофе. Жжет неприятно, язык как будто разбухает и в уголках глаз даже скапливается немного влаги. "Что за полный идиот придумал делать кафе на трассе круглосуточными?"- задается вопросом официант-Шуга. - Я задолжал столько, сколько стоит моя жизнь и сто тысяч вон сверху. Мне даже не чем заплатить за кофе, на самом деле, – болезненно ухмыляется Хосок и показательно ударяет дном чашечки, ставя ее на блюдце. - Я знаю отличное решение этой проблемы. Хосок смотрит вопрошающе и притворяется, что не понимает возможно двусмысленный смысл предложения, а блондин развязывает за спиной узел фартука, снимает с рубашки бейджик и оставляет рабочие атрибуты на столе. Хосок задерживает дыхание и опасается следующих действий. - Платить вы должны мне, так? - Хосок кивает. - Секундой назад я здесь уже не работаю, так что вы мне ничего не должны. Парень улыбается так легко, что камень с души падает куда-то прямиком в ад, а все остальное, как, что и почему - не важно. Бывший официант рывком поднимает Хосока с места, зажимая костлявыми (как будто они могут разорвать кожу при любом неосторожном движении) пальцами локоть так сильно, что потом там некоторое время горят красные следы. Затем тянет за собой к выходу из этого богом забытого места, даже не оборачиваясь напоследок. На столе осталась стоять одинокая белая чашка с кофейной гущей на дне и легкой кружевной отметиной губ у самого края. Рядом с ней покоятся как будто просто забытые фартук и невзрачный бейдж. Явно выдуманное имя «Шуга» словно горит синим пламенем на бумаге.