Alter ego

То, что не убивает нас, делает сильнее — но только тех, кто вообще хочет жить. Энакин просыпался от той самой боли, которая не отпускала когда-либо: не острой — тупой, тягучей, расползающейся из-под рёбер. Её можно было притупить — сон, алкоголь, бесконечные тренировки, полёты до головокружения, — но притупление превращало её в фон, а фон всегда возвращался громче. Он держал её как якорь: если боль есть — значит, он ещё здесь. Если исчезнет — он не уверен, что не исчезнет вместе с ней. Кабинет в Храме джедаев гудел ровно, как двигатель на холостом ходу. На стенах медленно мигали индикаторы архивных терминалов, на столешнице беззвучно перелистывались голограммы: карты Набу, снимки тепловых следов, распечатка сигнатур орудий, записи сенсоров лагеря за две минуты до выстрела и две после. В углу, на отдельной подставке, лежал прозрачный контейнер с единственным уцелевшим — обломком светодиода передатчика, когда-то прочно вмонтированного в снаряжение Эмбо. Больше ничего не осталось: кюдзо, как и положено наёмнику такого класса, носил в теле капсулу самоуничтожения. Кости, кожа, металл — всё ушло в пепел и пыль. — «Семнадцать секунд», — повторил он шёпотом, глядя на график просадки щита. — Семнадцать. Достаточно, чтобы войти. Недостаточно, чтобы уйти без следа. Однако следов не было. Он уже третий вечер подряд крутил один и тот же отрезок времени, менял фильтры, усиливал шум, чистил. Он видел чьи-то тени на линейке дальних деревьев; видел короткий скачок тепла там, где касались щита тонким, почти хирургическим импульсом; видел собственную вспышку меча — и падение Падме. Каждый раз голограмма делала своё холодное дело: показывала ровно то, что произошло, и ничего больше. Дверь мягко пискнула. Он не обернулся — Сила сказала раньше. На пороге остановился Оби-Ван. Тишина встала между ними легко и привычно. — Поздно, — сказал Оби-Ван, не тем тоном, в котором советы звучат приказом. — И ты не ел. — Я ем, — отозвался Энакин. — Эту ночь. И следующую. И ещё столько же ночей, сколько понадобится, чтобы найти тех, кто пустил его на нас. Оби-Ван подошёл, остановился справа, чтобы обеим было видно поле данных. Несколько секунд он молчал, просто следил за линиями. — Команда разведки на Набу всё ещё работает по каналам. У Эмбо были заказчики. У заказчиков — логистика. Нити есть. — Нитей нет, — отрезал Энакин. — Есть пепел. И кусок светодиода. Всё остальное — догадки. Оби-Ван перевёл взгляд на контейнер. — И у догадок есть форма. — Он вздохнул почти невесомо. — Тебя вызвал Совет на утро. Важное задание. Ты и Асока. Имя падавана прозвучало слишком спокойно. Энакин сжал зубы. Он не хотел ни заданий, ни разговоров, ни спокойствия. Он хотел… Он не договорил это «хотел», потому что за ним всегда шёл запах жжёного металла и холод космоса. — Мы закончим разговор утром, — сказал он. — Сейчас — работа. Оби-Ван кивнул. Ничего больше не сказал. На выходе задержался: — Я видел, как ты держал её руку, — произнёс тихо, уже почти в коридоре. — Ты всё сделал правильно. Это не помогло. Дверь закрылась. В кабинете снова остались ровный гул и его собственное дыхание. Он сел и вернул к жизни очередной спектрограммы. Квадраты света зажглись на лице, на пальцах, на шрамах. «Правильно» — слово для отчётов. На дисплее всплыло имя: Мэйс Винду. Вызов короткий, без предисловий. — Скайуокер, утро — через три часа, — сказал Мэйс. — Отдыхай. — Буду на месте, — ответил он. — Это не просьба. — Пауза. — И, Энакин… — Голос чуть изменился, остался всё таким же ровным, но в нём появился металл. — Разговоры по Храму ходят быстрее ветра. Держи голову ясной. — Она ясна, — сказал он. — Очень. Вызов оборвался. Он закрыл глаза. Картинка вернулась — не голограмма, память: ткань полога, её улыбка, слово «утро». Он опёрся ладонями о стол, чтобы не разнести всё к чёрту одним махом. «Ясна». Если ясность — это когда видишь только цель, — да, ясна. Он дождался, пока таймер на панели укажет конец ночного цикла — и только тогда позволил себе подняться. Душ, сухая форма, ремень, меч — всё по порядку, без лишнего. Порядок хотя бы создавал видимость границ. В другом крыле Храма металлическая дверь восьмиугольного зала закрылась, отсекая коридор. Потолочные панели зажглись на одну ступень ярче. В центр, на пол, опустилась гладкая сфера тренировочного дроида, щёлкнула, активируя режим уровень 1. Девушка-тогрута в светлой тренировочной форме — босиком, с собранными монстреллами — шагнула в круг. Асока Тано любила этот ритм. Ритм был честным: дроид стрелял — она блокировала; дроид ускорялся — она ускорялась. Никаких скрытых смыслов, никаких двусмысленных слов, никаких взрослых разговоров, от которых внутри сжималось нелепо и обидно. Только свет, металл и правильные углы. Она выдохнула, включила меч — зелёный клинок ожил коротким шипением, — и повела его через первую связку. — Удар, блок, шаг, — произнесла она вслух. Ей нравилось давать названия движениям; так мозг переставал бегать по кругу. — Смена руки. Срез. Низ. Дроид ответил точечной вспышкой — она отбила, не смотря, телом. Второй выстрел — разворот, клинок на семь часов, отражение в стену. Третий — сверху, быстрый, «как жало у иксворинга». Она улыбнулась краешком губ: сравнения помогали держать темп. Ещё, ещё. Плечи горели. Воздух стал сухим и пахнул озоном от плазмы — приятный, знакомый запах. На пятидесятом попадании сфера коротко пискнула, сообщая об окончании серии. — Есть! — сказала Асока. — Пятьдесят. Без ошибок. Она выключила меч, шагнула к панели управления и, не раздумывая, повысила сложность. Пальцы сами набрали уровень 3. «Учитель будет доволен», — сказала она себе. Внутренний голос добавил: «Если он вообще заметит». С недавнего времени Энакин словно увидел её через стекло. Он приходил, проверял, отдавал задания — и уходил, оставляя после себя тянущееся, как трос, «потом». Заботы? Секретная миссия? Проблемы с Советом? Всё что угодно, но точно не она. Её раздражало не отсутствие похвалы — похвала была приятным бонусом, — её раздражало отсутствие внимания. Внимание для неё было почти тактильной штукой: когда учитель смотрел, она чувствовала взгляд спиной, локтем, запястьем. В последние недели взгляд проходил мимо. Она, конечно, знала, что такое потеря. Знала не как взрослые, по-книжному, а как ребёнок, у которого забрали привычный мир. Смерть старшего брата на родной планете ещё звенела где-то глубоко, особенно ночами. Но теперь другое болело сильнее: чужая отстранённость. И то, что с каждым днём она ловила себя на том, что думает о нём не как о наставнике, — пугало и бесило одновременно. «Шестнадцать — и не такое бывает», — пыталась она списать это на возраст, на гормоны, на всё что угодно. Не получалось. Чувство было слишком острым и нелепым: симпатия — в одну секунду превращалась в злость, злость — в жалость, жалость — в желание подойти и взять за руку. Она ненавидела эту мыслительную путаницу, как ненавидела плохие связки в бою. Сфера снова щёлкнула. Серия пошла быстрее. Выстрелы — как капли. Она отрабатывала ещё двадцать уровней, входя в ту пустоту, где тело делает, а голова молчит. На уровне 5 она сбилась — один раз. Ругнулась сквозь зубы, выровняла дыхание и перестала считать. Когда дроид отключился, она стояла в центре, тяжело дыша, с мокрыми от пота висками. На панели мигали циферки — красивые, правильные. «Ужин», — подумала она почти с детской радостью. Еда после тренировок была самой правильной едой в мире. Она уже тянулась к сенсорной полосе двери, когда за ней — в коридоре — различила голоса. Два мужских. Первый — ровный, как камень: Мэйс Винду. Второй — мягче, с привычной улыбкой в конце каждой фразы: Оби-Ван Кеноби. Она не хотела подслушивать. Это было плохо — её учили. Но дверь откатывалась медленно, а слова сами проскальзывали через щель, как вода сквозь пальцы. — … — сказал Винду. Асока уловила лишь «утро», «задание» и «Скайуокер». — Он нестабилен, — ответил Кеноби. — Но он держится. — Совет недоволен, — сухо констатировал Винду. — Поведение на Набу, применение Силы… — Его жена, — тихо произнёс Кеноби. — Кодекс, — отрезал Винду. — Ты сам понимаешь. — Понимаю, — сказал Оби-Ван без защиты в голосе. — Но это уже произошло. У Асоки внутри всё на секунду упало. Жена? Она не ослышалась? «Энакин… женат? — мысль ворвалась не как звук, а как удар. — Но это же…» Кодекс джедаев был прост и строг в этом месте. Привязанности становились петлёй на шее. Связи — ловушкой. Ей говорили это много раз. И всё же… всё же она вспомнила, как учитель смотрел иногда на пустой коридор так, будто там стоял кто-то важный; как уходил со странной, необъявленной срочностью; как возвращался, и в его взгляде появлялся на час мягкий свет, которого раньше не было. Пазл складывался слишком просто. — Утром — брифинг, — продолжал Винду. — Скайуокер и его падаванка возглавят группу. — Это хорошее решение, — сказал Оби-Ван. — Работа вернёт ему вектор. — Убедись, что «вектор» не станет тем, чем быть не должен, — жёстко произнёс Винду. — Мы и так идём по тонкому льду. Шаги удалились. Дверь в зал наконец-то полностью ушла в стену. Асока стояла и смотрела в пустой коридор. Мысли, как птенцы, пытались выбраться из гнезда сразу все, мешая друг другу: жена, Совет, поведение, задание. И — его лицо, последнее время такое странное. Она вышла. Ноги сами привели её к окну-проходной галереи. Под окнами колыхались ленты садов Храма, внизу медленно шли молодые падаваны, гогоча и толкая друг друга плечами. Мир был ровным и привычным. Её мир — сдвинулся. Асока не любила подслушивать — но любила делать. И делание было единственной возможностью вернуть себе чувство опоры. «Спрошу прямо», — решила она. Это было похоже на неё. Она умела говорить вслух то, что другие откладывали «на потом». Риск? Да. Но молчание было хуже. Утро в Храме началось, как всегда, красиво и правильно: свет прошил арки, на террасах пропели птичьи трели, из столовой запахло сладким хлебом и пряным чаем. Это раздражало Энакина: мир имел наглость быть таким же, как вчера. Он шёл по коридору к брифинг-залу, чувствуя на себе взгляды. Не любопытные — считывающие. В Храме всегда всё знали раньше, чем стоило бы. В зале уже сидели двое мастеров, дроид-помощник выводил карту пространства. Оби-Ван пришёл через минуту, Мэйс — точно в обозначённое время. Последней, почти бесшумно, — Асока: короткий кивок, сдержанный, собранный взгляд, меч на бедре — ровно. — Оперативная сводка, — сказал Винду, не тратя времени. На голограмме вспыхнула сетка маршрутов. — После инцидента на Набу в ряде приграничных систем фиксируются сходные по почерку атаки на дипломатические миссии Республики. Быстро, чисто, без подбора — один выстрел, один труп. Во всех случаях задействованы наёмники, но организатор — один. У нас нет имени. У нас есть узор. — И задача, — подхватил Оби-Ван. — Мы перехватываем цепочку. Начинаем с Родиана: там всплыл посредник, через которого шли кредиты на «внештатные услуги». Контакт — малоразговорчив. Его разговорчивость — твоя зона, Энакин. — Принято, — сказал он. Голос был ровный. — И ещё, — добавил Винду. — Падаван Тано работает в паре с тобой. Мы не обсуждаем. Она тебе — нужен правильный баланс. — Взгляд уткнулся в него остро, как клинок. — Баланс — это не месть. Слово ударило, как удавка. Энакин кивнул, чтобы не сказать того, что думал. Внутри каждый такой «урок» оставлял царапины. Асока слушала молча. В какой-то момент она подняла руку — слишком смело для её возраста, но в пределах дозволенного. — Мастера, — сказала она, — прошу прощения за вопрос не по процедуре. Падме Амидала была сенатором Республики. Есть ли информация о причастности Конфедерации? Винду посмотрел на неё долго. Оби-Ван — на мгновение прикрыл глаза. — Прямых доказательств нет, — ответил Мэйс. — Но непрямые указывают на старые каналы графа Дуку. Ты знаешь, что за этими словами стоит. Асока кивнула. Знала. «Дуку» — в этом слове объединялись слишком длинные тени. Брифинг закончился. Все поднялись. Оби-Ван задержал Энакина лёгким жестом — «на секунду». «Секунды» у них редко бывали короткими. Но раньше, чем он успел что-то сказать, к ним подошла Асока. — Учитель, — произнесла она тихо, но прямо. — Нам нужно поговорить. Оби-Ван молча отступил на шаг: дал пространство. Энакин повернулся к ней. Взгляд — внешний — был спокойным. Внутри всё приготовилось к удару. — Слушаю, — сказал он. — Я узнала, — начала она и оборвала себя, подбирая формулировку. — Вчера… — Она так и не произнесла «подслушала», но это было слышно. — Я знаю, что у вас… у тебя… была жена. Он хотел вспыхнуть — не от того, что она узнала, а от того, что эти слова легли в воздух Храма, в котором подобные вещи звучали как оскорбление. Но вместо вспышки пришла странная усталость. Он кивнул. — Да, — сказал он. — Мне жаль, — произнесла она. Просто. Без паузы. Без лишних слов, которые ничего не делают. — И ещё… я хотела сказать, что понимаю, почему ты… другой. Он посмотрел ей прямо в глаза. Она не отвела взгляд. Это было в Асоке всегда: упорство без наглости. — Я не другой, — тихо ответил он. — Я — тот же. Просто мира, как прежде, больше нет. Она кивнула. И вместо того чтобы задать сотню вопросов — кто, как, почему, — сказала: — Я рядом. На задании не буду мешать. И — если скажешь «стоп», остановлюсь. Но если скажешь «вперёд» — пойду первой. Он впервые за много дней позволил себе почти незаметную улыбку — такую, которую видят только те, кто стоит в полуметре. Это было не спасение. Но это было что-то. — Вперёд, — сказал он. — Начинаем через час. Снаряжение возьми облегчённое. И… — Он замялся на долю секунды. — Тренировочный зал — не заменяет сон. — Поняла, — ответила она. Они разошлись, каждый по своей траектории. Оби-Ван, наблюдавший их из-под арки, посмотрел вслед и ничего не сказал. В этом молчании было больше доверия, чем в любой напутственной речи. Истребитель «Эта-2» слушался его пальцев, как когда-то под руками у мальчишки слушались детали спидера на Татуине. Гипер переход пел ровно. Асока сидела во второй кабине — склонилась над экраном, перебирала досье на посредника: родианец по имени Джарр Ке, семь эпизодов мелкого мошенничества, два — торговли оружием, один — исчезновение на три месяца с последующим появлением в дорогом костюме. Он был шестерёнкой. Их задача — заставить шестерёнку провернуться. Без «лома». — Учитель, — сказала она спустя час, когда космос понял, что им не до разговоров. — Можно вопрос? Тактический. — Можно, — ответил он. Он любил тактику: в ней было меньше боли. — Если посредник «сухой», без страха, — что сработает? Сила — давление? Или наоборот, оставить пространство, чтобы он сам вошёл? — Сначала — «холод», — сказал он, не думая. — Разговорами. Сигналы, которые показывают, что мы знаем больше, чем он думает. Когда дрогнет зрачок — поддавить. Чуть. Чтобы почувствовал, что падать страшнее, чем говорить. — Он замолчал и добавил: — И никогда не ходи прямо. Наёмники — про прямоту знают больше нас. — Принято, — сказала она. Он краем глаза заметил, как она усмехнулась собственной записи в заметках. Его вдруг кольнула простая, почти домашняя мысль: «Она взрослеет». Эта мысль принесла тепло — на секунду. Родиан встретил их влажным воздухом, запахом прелой зелени и рынком, который начинался прямо у посадочных платформ. Контакт сидел в тени навеса, руками обнимал чашу с горячим напитком — тёплая керамика всегда помогает тем, кто боится. Он поднял взгляд — зелёные глаза мигнули, зрачки сжались. — Джарр Ке, — произнёс Энакин без улыбки. — Вы ошиблись, — мгновенно ответил родианец. — Я… — …ни при чём, — закончил за него Энакин. — И находится здесь случайно. — Он сел напротив. Асока осталась стоять — полшага позади и левее: треугольник, где она видела и его, и цели. — И всё же этот «случайно» уже третий раз пересекается с платежами через «Гранд-Кредит» с пометкой «услуги». Родианец невольно поправил чашу. Пальцы дрогнули. Асока заметила — двинула взглядом: «есть». — Мы ищем не тебя, — сказал Энакин. — Мы ищем того, кто платит лучше, чем ты живёшь. И того, кто платит за кровь. — Я… — Джарр сглотнул. — Я даже имён не знаю. — Ложь, — безоценочно произнёс Энакин и позволил Силе коснуться чужого дыхания. Не хваткой — холодком. Родианец дёрнулся, как человек, которого внезапно обдало сквозняком. — Имён ты не знаешь. Но ты знаешь маршрут. Откуда приходят. Куда уходят. Этот узор мы уже видели. Ты просто назовёшь нам следующее звено. Пауза вытянулась. На рынке кто-то громко ругнулся на своём. Где-то за спиной звякнули металлические миски. Мир жил. У Джарра затряслись жабры. — «Бандогри», — выдавил он. — Пограничная парковка. Контейнеры с маркировкой «мёд». Пароль — «солод». Я не знаю больше. Не знаю. — Он внезапно поднял глаза: — Я не убивал никого. Я просто… — Он не договорил. — Знаю, — сказал Энакин. — Именно поэтому ты сейчас сидишь здесь. Они ушли так же тихо, как пришли. Асока шагала рядом. В ней бурлило — от адреналина, от того, что всё получилось, от того, что учитель работал чётко и без лишней жёсткости. Она хотела сказать «круто», но сказала: — Чисто. — Дальше грязнее, — отозвался он. На обратном пути, когда истребитель снова вышел в гиперпространство, тишина между ними стала меньше. Асока решилась: — Учитель… — Она выдохнула. — То, что сказал мастер Винду… про баланс. — Не вспоминай, — сказал он слишком быстро. — Я не про кодекс, — ответила она. — Я про тебя. — Пауза. — Ты держишься, но так, как держатся на краю. Если сорвёшься — я всё равно пойду рядом. Даже если потом получу выговор от всех мастеров сразу. Он на секунду закрыл глаза — совсем чуть-чуть. — Не срывайся, — сказала она и впервые позволила себе простую просьбу, без тактики и правил. — Пожалуйста. Он не обещал. И она не ждала обещаний. Они вернулись к картам, к расчётам, к «мёду» и «солоду», к парковке «Бандогри», к нитям, которые, возможно, вели к тому, кто однажды сказал «стреляй». Работа — это то, что оставалось в руках, когда всё остальное из них высыпалось. А ночью — когда всё, что можно было сделать, было сделано, — он снова вернулся в свой кабинет. На столе продолжал мигать контейнер с обломком светодиода. Он взял его в ладонь — маленький, неважный, — и прикрыл глаза. Память подложила «утро». Голос Падме. Тёплая тяжесть её руки. Он положил обломок обратно. И сказал себе то, что можно было произнести без лжи: — Я найду. Сила вокруг него была холодной и тонкой, как лёд на высокогорном озере. Где-то далеко, в другом секторе, юная падаванка перевернулась на бок и спала дальше — без снов. Завтра им снова в путь. А пока — Храм дышал ночью, и боль, не убившая его, точила сталь внутри чуть ровнее.