Как ясный сокол плакучую иву спасал

Под тёмными лесами, под ходячими облаками, под частыми звёздами, под красным солнышком живут люди разные, бывают даже жёлтые и красные, но все одну и ту же мудрость твердят – мол, утро вечера мудренее в сто крат. Отдохнул, выспался и на свежую голову решил все проблемы. Тут главное только встать с той самой верной ноги, потому что пробуждение с неверной ноги может лишь усугубить ситуацию. Судьба была к Касьяну жестока и выбора ему в этом вопросе не предоставила, так что, можно сказать, утро у него сразу не задалось. Проснулся от щекотки на руке. Спросонья обрадовался, подумал – это Ванечка будит, пёрышком водит. Открыл глаза, а там – сколопендра. Огро-омная такая, ме-ерзкая, всеми своими многочисленными ножками перебирает и прямиком ему в лицо ползёт. Касьян с перепугу руками замахал, с койки грохнулся и с воплем бежать бросился. Кое-как в себя пришёл, прежде чем снова решился в спаленку заглянуть, там одежда и документы остались, а иначе бы плюнул и не рисковал. Бедняжка-сколопендра лежала около кровати раздавленная. Пала в неравном бою, приняв смерть хоть и мучительную, но быструю. Касьян, когда на пол упал, сам её случайно-то и порешил. С гадами этими, усатыми-ползучими, всегда свет очей Ванечка разбирался. Касьян Гордеевич уже и позабыть успел, когда он от таракана или какой другой твари с криками на табурет лез. Хорош богатырь, мало ему плоскостопия, так ещё и это. Ходил к знахарям, чтобы недуг вылечили, так те ничего лучше не придумали, как присоветовать ему завести дома террариум. Посадить туда тварюшек всяких, от которых у него кровь в жилах стынет и конвульсии нездоровые начинаются, и заботиться о них лично: кормить, наблюдать, со временем в белы ручки начать брать. На такую терапию он, разумеется, плюнул и больше к тем знахарям не обращался. После встречи со сколопендрой мнительный богатырь долго тряс всю свою одежду на предмет кого-нибудь из родичей погибшей. Затем кое-как оделся и, пребывая в прескверном настроении, вышел на веранду, угрюмо уставившись на собственный сад. Ванечка не одумался, стоял всё там же, у маленького прудика, где пустил в землю крепкие корни. Вцепился ими в берег, как утопающий в соломинку, повис над водой, будто собрался веточками-ладошками воды зачерпнуть и, играя да дурачась, в недовольное Касьяново лицо брызнуть. Пора было идти на работу. Состроив невозмутимую мину, Касьян сложил ладони рупором и крикнул Ванечке в сад, что уходит по делам, но затем всё-таки не сдержался, подбежал к ивушке и, воровато посмотрев по сторонам, чмокнул дерево в ствол, огладил нежные веточки, вдохнул родной и знакомый запах. А затем уж побрёл разбираться с плодами минувшего неудачного дня.

***

По дороге в контору Касьян увидел, что на главной городской площади собрались отряды кикимор с плакатами. Одна из них даже что-то вещала в рупор толпе собравшихся вокруг зевак, гневно потрясая своим маленьким кулачком. Кикимор поддерживали лешие, и транспаранты «Сохраним Заповедные Болота» мешались в соотношении два к одному с транспарантами «Защитим Заповедные Леса». Это было уже более чем серьёзно – как пить дать первая полоса в «Хорском Вестнике» и освещение на главном новостном канале. «Похоже, шефу удалось на нашу сторону не только «Болотный Заповедник», но ещё и леших для большей значимости привлечь, – удовлетворённо отметил Касьян. – Хоть что-то вчера прошло удачно». В конторе было подозрительно спокойно. Не бегали туда-сюда мелкие служки, не гоняли чаи с баранками упитанные девки из приёмной канцелярии. В воздухе витала тихая тревога, и было душно, как перед грозой. Шёл Касьян Гордеевич по конторским коридорам и ёжился от воцарившегося в углах сумрака. Снаружи-то было хорошо – утро погожее, месяц весенний цветень во всей красе играет, солнышко припекает, а зашёл в родное Казначейство – как будто в стылый могильник попал. В кабинете его поджидал шеф, смурной и весь какой-то потухший. Как только Касьян показался на пороге, Захар Игоревич вскочил, подбежал и, ухватив подчинённого за грудки, зашептал: – Ой, беда, голубчик Касьян Гордеевич, беда на наши головы. Савелий Всеволодович сегодня как приехали спозаранку, сразу бумагами обложились и мрачнее тучи сидят. Я было к ним с докладом, а они меня вон выставили. Ой, гневаются! Даже от утреннего чаю отказываются. Уже дважды гонца к тебе домой посылали, чтобы ты поторопился. Касьян слушал и молчал, а шеф всё причитал: – Ох и попали мы с этим трактиром! За такую недостачу в казне полетят наши головы. До заслуженной пенсии всего полгода осталось, а теперь, к гадалке не ходи, снимут с позором. Как честным людям потом в глаза смотреть? А жить на что? Только и останется, что с сумой идти побираться. Про «с сумой идти побираться» Захар Игоревич, конечно, преувеличивал. У него в заморском хранилище в векселях да прочих ценных бумагах «на старость» хранилось столько, что не только ему, но ещё и внукам перепадёт на хлеб, масло и красную икорку. – Вы мне скажите, Захар Игоревич, – нахмурился Касьян, – зачем гонца? Я же не присвоил себе этот несчастный аванс и бежать никуда не собираюсь. К чему же так нагнетать ситуацию? – Не знаю, голубчик, – честно признался шеф и развёл в полном недоумении руками, – что у них там на уме. Ты иди, разузнай уже. А потом сразу ко мне. Касьян сухо кивнул и побрёл «на ковёр» к высокому начальству, словно на плаху. «Конечно, Савелий Всеволодович человек старой закалки, – размышлял про себя Касьян, – но чтобы так взъесться из-за одного вчерашнего происшествия в «Лиходеевских Банях» – это вряд ли. Что он, молодым не был? Сам никогда не куролесил? Значит, прознал уже, что погорели мы с нашей идеей насчёт постройки трактира у Вещего Камня. А это, считай, половину годового бюджета на строительные нужды коту под хвост пустили. Аванс в качестве неустойки уйдёт. К лешим что попало, пиши – пропало. А может, судебный эксперт Негодяев к своей резолюции ещё какую-нибудь кляузу накатал? Решил добить, чтобы наверняка?» Дверь в кабинет была распахнута, так что стучать не пришлось. Касьян Гордеевич скромно задержался на пороге и, постаравшись принять вид деловой и невозмутимый, поздоровался: – Утро доброе. Вызывали, Савелий Всеволодович? Господин Тугарин поднял на посетителя тяжёлый взгляд, ещё пуще нахмурив седые кустистые брови, и велел: – Проходи, присаживайся. Разговор у нас с тобой будет… серьёзный. Дверь-то прикрой за собой, не для посторонних ушей дела обсуждать будем. За спиной Касьяна мелким пергаментным сусликом замер шеф. Вероятно, рассчитывал подслушать, но слишком рано вывернул из-за поворота и потому так некрасиво себя выдал. Касьян деликатно прикрыл дверь и решительно направился к указанному креслу. Глава Казначейства окинул ценного сотрудника изучающим взглядом, помолчал для порядка. – Ну, что же, Касьян Гордеевич, жду твоих объяснений. Ты только не торопись, слова верные подбирай, – начал Савелий Всеволодович, недовольно раздув ноздри и покручивая длинный седой ус. Касьян понимающе кивнул, потупил взор и принялся собираться с мыслями. – Мне твою голову с плеч спустить, только пальцами щёлкнуть. Ты не подумай, Касьян Гордеевич, мне такие разговоры самому мало приятного вести, но за свои дела ответ следует по всей строгости держать. Иначе совсем никакого порядка не будет. А уж если разумным словом не смогу тебя убедить да по закону привлечь, имей в виду, у меня не только здесь, но и за морем связи найдутся. Не будет тебе жизни, голубчик! Не-бу-дет, – с нажимом предупредил Савелий Всеволодович и, выдержав эффектную паузу, добавил: – Заживо сгною. Такого сурового поворота Касьян никак не ожидал. Не принял вчерашних угроз Савелия Всеволодовича всерьёз, а теперь от неожиданности потерял нить и суть всех дел, за которые должен был ответ держать, и вконец запутался. В чём именно его надобно убедить и почему жизни не будет, было решительно непонятно. «Не сошёлся же весь белый свет на этом трактире, – мучился Касьян, – неужели из-за какого-то упущенного тендера человека можно жизни лишить? Вчера Савелий Всеволодович упоминали, что заявления об уходе по собственному желанию от меня ждут. Возможно, просто намекают, что вакансию нужно освободить? Может, кого из родни своей многочисленной хотят на мою должность посадить? Так тут же головой надо работать и опять же особый склад ума иметь, не просто бумажки перебирать. И шеф скоро на пенсию уйдёт. Вот и должность свободная. Не-ет, что-то я тут упускаю». Зайдя в собственных размышлениях в тупик, Касьян решил начать издалека, а там как кривая выведет: – Понимаете, Савелий Всеволодович, тут такое дело, – он деловито прокашлялся, – строительство у Вещего Камня – дело тонкое, затрагивает интересы всяческих меньшинств, в частности, кикимор. А где кикиморы, там и лешие обязательно крик поднимут. Непременно возникнет конфликт интересов между арендаторами трактира и указанными меньшинствами. Для привлечения клиентов необходимо будет вытравить мошку и гнус, что сильно ударит по болотной экосистеме. То есть вытравим гнуса – вымрут лягушки. А кикиморы только тем и живут, что в средиземноморскую Басурманию их тоннами поставляют. Нам ведь не нужны волнения среди болотнинских жителей. Они хоть и мелкие, но злопамятные. И басурманам опять же урок будет, чтобы не зарились на чужое. Нет, нам, конечно, заморские инвестиции сейчас как воздух нужны, но зачем отдавать им лакомый кусочек за бесценок? Тем более стратегически важную транспортную развязку. Я тут подумал, пускай они с кикиморами пока повоюют, а мы в то время наш трактир у военных казарм построим. Возьмём фору, оттянем на себя потенциальных клиентов. Спрос там хороший будет, окупаемость вложений, конечно, не пять лет составит, но не больше семи – это точно. Это даже хорошо, что обстоятельства так сложились. Можно теперь самим не тратиться на дорогостоящий эко-купол, а обязать басурман обеспечить им трактир согласно условиям контракта по пункту шесть три шесть. Лицо у Главы Казначейства было непроницаемое, знай себе только брови хмурил да ноздри раздувал. Так ему это по чину было положено, поэтому Касьян расхрабрился, принялся бодро чесать языком и тыкать указкой в подсобные материалы. Так увлёкся, что даже мандражировать перестал и стал смотреть на Главу Казначейства без малейшей тени вины и раскаяния. – Издеваться изволим! – вдруг вскричал Савелий Всеволодович и стукнул кулаком по столу. – Попортил мне мальчишку, а теперь гнусом да кикиморами отбрехаться решил?! – Не… не понял, – заикаясь, пробубнил Касьян. – Я тебе сейчас поясню, распутник ты эдакий! – Савелий Всеволодович вынул из-за пояса нагайку и в сердцах огрел ею обалдевшего Касьяна по спине. – Стыдно должно быть, молодой человек! Вчера на наших с Ильёй Никитичем глазах племянника моего Георгия оприходовал, а сегодня у него память отшибло! Задурил мальчишке голову! Ему теперь кроме тебя, окаянного, никто не нужен! Страдает сидит, кровь и мне, и матери родной сворачивает. – Г-георгий… ваш племянник? – уронил челюсть Касьян. – Племянник и наследник мой, – подтвердил Савелий Всеволодович, – что, припомнил-таки?! Касьян смачно сглотнул и поднял честные глаза на бушующего Савелия Всеволодовича. Ох и страшен был тот в гневе: в глазах молнии сверкают, из ноздрей чуть ли не дым валит, грудь будто кузнечные меха ходуном ходит, а голос раскатами грома над головой грохочет. Сейчас ему что ни говори, всё без толку. Под горячую руку оправдываться – только хуже будет. «Ох и попал я, – сокрушался Касьян, – что же теперь делать-то? Как объясниться? Похоже, что аспид Георгий всё произошедшее наизнанку вывернул, утаил правду и подлым совратителем меня выставил». Внезапно буря, бушевавшая напротив, улеглась. Савелий Всеволодович потянулся под стол, вынул оттуда штоф водки и стаканы, быстро разлил и приказал Касьяну Гордеевичу: – Пей. Выпили, вздрогнули и сразу по второй. – Сегодня вечером после шести приедешь ко мне в усадьбу, – велел Савелий Всеволодович и, помолчав, уточнил: – Со сватами. Касьян поперхнулся и, прикинувшись дурачком, всё же уточнил: – Зачем со сватами? – Ясно зачем. Свататься будешь. Или ты думал, я на такой позор глаза закрою? – Но я, как бы, уже… – Не «уже», а всего лишь сожительствуешь. Удобно устроился, голубчик. Пора тебе остепениться, хватит в женихах ходить. Ответственнее надо быть, ответственнее. Или ты, быть может, рода нашего чураешься? С Тугариновыми породниться стесняешься?! – вновь грозовой тучей навис Савелий Всеволодович. – Что вы, что вы! – замахал руками Касьян. – Это большая честь, но… всё же… – Я тебя предупредил, – зло прорычал Савелий Всеволодович, – не придёшь к шести со сватами, пеняй на себя! А насчёт трактира вечером поговорим.

***

Если хочешь быть счастливым, будь им и никогда не сдавайся. Если сам не можешь найти решение – спроси совета, кто-нибудь обязательно подбросит хорошую идею. Так, собственно, и поступил будущий жених, следуя этим простым и понятным наставлениям. Знающие люди порекомендовали Касьяну со своей проблемой обратиться за помощью к Агафону Яговичу Костеногову, местному кудеснику, которого за глаза люд звал попросту Афонькой-бородавочником. К Афоньке-бородавочнику обращались по самой разной надобности – гадание, снятие сглаза и порчи, а в особенности по интимной: привороты, отвороты, восстановление мужской силы. Так что план у Касьяна был прост – нужно было опоить Георгия отворотным зельем, чтобы тот сам от свадьбы отказался. Изрядно поплутав среди торговых лавок, Касьян наконец-то заметил среди бойких вывесок «Ломбард боярина Упырёва» и «Печки-лавочки» совсем неприметную – «Заморские снадобья», накорябанную мелом на тёмных, вылизанных дождём досках. Немного поколебавшись, Касьян шагнул по указующей стрелочке вниз. В полуподвальное помещение вела старая скрипучая лестница, по стенам висели какие-то сушёные растения, на полках стояли пузырьки и склянки, а за прилавком дремал мелкий патлатый мальчишка. «Что я здесь делаю? – поморщился Касьян. – Я – взрослый, образованный человек, приверженец скептицизма, и туда же. Тьфу! Шарлатанство чистой воды ведь». – Эй, мелкий, – растолкал он сонного мальчишку, – где кудесник Агафон? – А вам он зачем, сударь? – вяло отозвался пацан. – Если вы за зельем каким, то я и сам его продать могу. Три золотых – приворотное, тридцать золотых – отворотное. Для мужской силы – два золотых, для… – А почему отворотное такое дорогое? – возмутился Касьян. – Кто его вообще по таким-то ценам берёт?! – Не знаю, при мне никто не брал, в основном все за приворотным зельем приходят, – пожал плечами мальчишка, а потом вдруг наставительно поднял указательный палец вверх и выдал: – Но Агафон Ягович говорит, что привадить – дело нехитрое и даже полезное, а вот убить любовь – грех. Чтобы думали, прежде чем применять. Вот. Потому и велел так дорого продавать. – Грабитель твой Агафон Ягович, – укоризненно покачал головой Касьян, – виданное ли дело, тридцать золотых! А если не сработает? Зови-ка его сюда. Скажи, клиент испытательный тест хочет, ну, или как там это у кудесников называется… – Чего? – не понял мальчуган. – Скажи, что наглядная демонстрация требуется, – поправился Касьян. Заинтригованный мальчишка убежал за Агафоном, а Касьян пока принялся читать выданную ему на отворотное зелье инструкцию. «При попадании отворотного зелья в пищеварительный тракт объекта и последующем всасывании в кровь полностью восстанавливается обычное депрессивное зрение. Так называемая «розовая пелена» спадает с глаз, разрушая радужное восприятие реальности. Объект видит всё несовершенство мира и понимается иллюзорность своих прежних чувств и ощущений. При особой чувствительности объекта к препарату может наблюдаться отвращение по отношению к бывшей любовной зависимости вплоть до тошноты и рвоты…» – Ничего себе побочка, – в сердцах возмутился Касьян и подумал, что будет ужасно неловко, если Георгию при виде него сразу блевать захочется. Внутри уязвлённо вспыхнуло, и Касьян снова вспомнил, как страстно к нему жался блудливый аспид, за шею обнимал и в глаза преданно смотрел. Молодой, здоровый организм на такие мысли мгновенно откликнулся – в штанах предательски налилось, а во рту пересохло. – Оу, – из подсобки вынырнул человечек с повязанным на бёдрах ярким цыганским платком и позвякивающий чудны́ми браслетами на тощих, словно птичьи лапки, руках. Насмешливо поприветствовал: – Господин Петрухин, финансовый аналитик первой категории Хорского Княжеского Казначейства собственной персоной. Что же такая важная птица в моём подвале делает? Зачем ты, сокол, меня видеть хотел? Касьян опешил. Предупреждали его, что Афонька-бородавочник с виду страхолюдина неописуемая, а всё равно не удержался и завис, принялся беспардонно кудесника разглядывать. Росту в том едва ли тридцать вершков было, на спине горб, на лице россыпь гадких бородавок, два зуба во рту, да и те вкривь и вкось торчат. Волосы реденькие, спутанные, серой паутинкой из-под платка на голове выбиваются. Кожа смуглая, сморщенная. Глаза косые, слегка бельмами затянутые. Зачем такому себя яркими одеждами да побрякушками украшать – непонятно, только уродство подчёркивает. – Хочу удостовериться, что твоя болотная жижа сработает, – взял себя в руки Касьян и нагло заявил: – Вообще-то, за тридцать золотых я могу требовать от тебя не только чтобы твой товар был качественным, но и ещё бонус какой-нибудь. – Бонус, значит, хм. Могу предложить стриптиз, – серьёзно предложил Агафон и кокетливо повилял задом, – специальная акция, только сегодня и только для тебя… сокол мой ненаглядный. – Ты себя в зеркало видел? – усмехнулся Касьян, дерзкого Афоньку-бородавочника нужно было поставить на место. – Пожалей мои глаза, ты же страшный как чёрт. Агафон невозмутимо поставил перед Касьяном склянку с надписью «Приворотное зелье» и предложил: – На вот, выпей. Отворотного зелья я тебе продемонстрировать не смогу, извини, касатик. Ты ведь пока в меня не влюблён, но зато вот это – как раз самое то для стриптиза. – С ума сошёл? Я не собираюсь сохнуть по тебе всю оставшуюся жизнь, – рассмеялся Касьян. Агафон ухмыльнулся и милостиво поставил перед ним другую склянку. – Сначала приворотное, потом отворотное, как антидот. Убедишься, что всё без обмана, касатик. – Ну, смотри, чертяка. Если ты меня надуть решил, я тебе так наваляю, мало не покажется. – Пей давай. Касьян принюхался, запаха не было. Да и на вид – обычная вода, даже не подкрашенная. Опрокинул в себя зелье и зажмурился. На миг потемнело в глазах. Он уже хотел было схватить Агафона да отвесить ему люлей по полной программе, но тут же отшатнулся. Перед ним стоял молодец красоты неописуемой. Как из сказаний про Шаха Маханского, который, не пролив ни единой капли крови, завоевал все земли заморские. Великие воители склонялись перед сияющей красотой Шаха и сдавались без боя. Чары подействовали на Касьяна странно. У него закружилась голова, как от теплового удара, и хлынула носом кровь. На ватных ногах добрался до стула для посетителей, присел и, сглотнув налившийся в горле ком, прижал к носу платок. Вероятно, таково было побочное действие от приворотного зелья. Отворотное – блюёшь, согласно предупреждению из рецепта, приворотное – носом кровь пускаешь. Агафон вскинул руки и покрутился: гибкий, ладный. Откинул тёмные пряди с лица, глянул своими невероятными глазищами, улыбнулся белозубо, и Касьян ослеп, застыл, как истукан. Никогда в своей жизни он не встречал никого краше. – Не узнаёшь меня, сокол? – спросил прекрасный Шах Маханский голосом Агафона, и вот же штука, даже речь бывшего страшилища изменилась, скрипучие противные нотки исчезли, осталась одна чарующая музыка. – Может, обещанный стриптиз, что скажешь, касатик? – Ты… ты… этого не может быть, – Касьян недоверчиво протёр глаза и даже помахал перед собой руками, пытаясь рассеять обман и наваждение. – Как же не может? – Агафон подошёл, встал меж разведённых Касьяновых ног, положил его руки себе на грудь и сказал: – Я здесь – живой, настоящий. Ты же меня чувствуешь, сокол? Вот он я, весь твой, если захочешь. Затем Агафон приблизился к Касьяну вплотную и зашептал в самое ухо: – Не пей антидот. Заживём с тобой счастливо. Только ты и я. Забудь обо всём, сокол мой ясный. От этих слов Касьяна передёрнуло, не мог он так просто позабыть Ванечку. Сердце больно заныло при воспоминании о печальной ивушке у него на даче. Как наяву возникло перед ним хрупкое нежное деревце, самое милое его сердцу, самое красивое. А какие у Ванечки глаза, словно те серебристо-зелёные листочки. И тихий он, не кричит, голоса никогда не поднимет, шелестит всё время о чём-то своём и никогда не надоедает. Обнимет, голову на грудь положит, лёгкий, невесомый, как ивовые ветви на ветру, и шепчет: «Касьян, Касьянушка, сокол мой ясный». Тут Касьяна словно ушатом холодной воды окатило. Спал морок. Георгием его уже соблазняли, но он устоял, а теперь вот самого Шаха Маханского подсовывают! Схватил оставшуюся склянку с надписью «Отворотное зелье» и залпом выпил. Открыл глаза, икнул и увидел, что, к счастью, перед ним вновь стоит прежний жуткий Афонька-бородавочник. Касьян облегчённо вытер выступивший со лба пот и подумал о том, как только что чуть сам не кинулся, очертя голову, к такому-то страхолюдине в объятья. А это значит – работает зелье! – Ну что, как тебе шоу, сладкий? Уж теперь-то ты мне веришь? – Афонька скривил беззубый рот в подобии улыбки, поиграл бровями и, сложив губы уточкой, послал Касьяну воздушный поцелуй. – Ещё немного, и ты умолял бы меня составить твоё счастье. Ты, кстати, слишком быстро антидот принял. Приворотное зелье ещё не успело в полную силу подействовать. «Уж мне и этого хватило, – подумал Касьян и с чувством пожал кудеснику его тощую руку, – если я в Афоньке-бородавочнике самого Шаха Маханского разглядел, зелье точно сработает!» Выложил на стойку тридцать золотых, взял уложенную в мешочек склянку с надписью «Отворотное зелье» и уже собрался уходить, однако в последний момент его вновь одолели сомнения. – А что если всё-таки оно не сработает? Такие случаи в твоей практике случались? – Не беспокойся, касатик. Всё будет хорошо, сработает. Касьян выдохнул и уже пошёл на выход, когда в спину ему донеслось: – Но если не сработает, значит, всё-таки вы просто созданы друг для друга. – Ах ты, шарлатан, – снова завёлся Касьян. – Это один шанс на миллион, я же говорю, не беспокойся. Делать было нечего. Другого плана, кроме как с «Отворотным зельем» у Касьяна всё равно не было. Время близилось к шести, и лишний раз гневить Савелия Всеволодовича Тугарина ему не хотелось. Выпьет Георгий отворотного зелья, разлюбит его и найдёт себе лучшую партию. А трактир пресловутый – у казарм построят, и всё будет хо-ро-шо. Так думалось Касьяну, когда он покинул «Заморские снадобья» и бодро зашагал по людной торговой улочке.