Как ясный сокол плакучую иву спасал

Хороша ли, дурна ли сказка, да близится скорая развязка. Воевода Илья Никитич потрепал по гриве своего верного Буланку и нахмурился. С болот тянуло сыростью, сизый туман стелился по земле и подкрадывался всё ближе. Очень ему не нравилась эта картина. Вызвал к себе старших дружинников и велел всем собраться в его палатке, совет держать. – Илья Никитич, разведка донесла, что за ночь Заповедный Лес на целых десять саженей вширь разросся. Деревья охватывают болота в кольцо, к вечеру лешие станут теснить нас назад. По флангам уже напирают, – доложил один из плечистых молодцов, – а вперёд только пехота пройдёт, конные отряды сразу же увязнут. – Когда огнедыхи прибудут? – спросил воевода. – Самое большое через полчаса, Илья Никитич, – отрапортовал молодец. – Хорошо, – воевода погладил бороду и скомандовал: – Усилить фланги, не уступать лешим больше ни вершка земли. Дозорных с сигнальными огнями к болоту, если неприятель решит оттуда зайти, мы должны быть готовы. Всем надеть защитные повязки. Если туман приблизится больше чем на пять саженей, начинайте жечь костры по всему периметру. Ждём подкрепления и выступаем. – Разрешите выполнять? – молодец вытянулся по струнке и, после того как воевода кивнул, откозырял и зашагал на выход. Дружина, стоявшая плечом к плечу, вдруг затрепетала. Утреннюю тишину нарушил жуткий вой, непроглядную тьму Заповедного Леса осветил призрачный огонь, что, дрожа и извиваясь меж толстых стволов деревьев, двинулся на оробевших витязей. Одно дело воевать с противником, по жилам которого бежит обычная кровь, а другое – с жутью бестелесной. Задрожали у молодцев поджилки, и мороз по коже пробежал. Кто молитву обережную читать принялся, кто за меч покрепче ухватился. – Поджигай! – скомандовали сотники, и молодцы тут же бросились с горящими факелами к аккуратно сложенным дровяницам. Пламя вспыхнуло и загудело, обдавая весёлым жаром людей, и тёмный лес, протягивающий свои лапы к княжеской дружине, в нерешительности замер. От границы болот взметнулись сигнальные огни, забухали, запыхали и рассыпались серой золой над головами дружины. Значит, сизый туман подступил уже к самому лагерю. – Уа-акх! – заскрипел Заповедный Лес. – С-с-с-ш-ш, – зашипели Заповедные Болота, и множество тоненьких голосов стройным хором заверещали, зазвенели. Их поддержал низкий вой, доносившийся из леса. Храбрые дружинники все как один наземь попадали и уши руками зажали. А один самый молодой не выдержал, ослушался приказа, стянул с лица мешавшую дышать повязку, и то ли примерещилось ему что, то ли и правда что-то разглядел, лицом побледнел, закричал как резаный: – Мамочки! Чудища! Чудища кругом! – выхватил из ножен меч, закрутился, заплясал, отбиваясь от кого-то невидимого. – Не снимать повязки, – кричали сотники, но было поздно. Дружина нарушила строй, и молодцы оглохшие от шума, один за другим срывали повязки, выхватывали мечи, кидались на страшного противника и тут же замертво падали на землю. Из-за полыхавших кострищ лес больше не напирал, однако из-за дыма, тянувшегося к небу, и тумана, скользившего по земле, скоро ничего не стало видно. Подмога из всадников на драконах-огнедыхах во главе с князем Красимиром только успела нырнуть в дымно-туманное облако, и её строй тут же разбился, очутившись в круговерти из жутких криков паниковавших и бесполезно метавшихся людей. Драконы, попав в болотный туман, вдруг как взбесились, стали крутиться, сбрасывать наездников и, изрыгая пламя, лишённые седоков устремились вглубь Заповедных Болот. – Стоять! Держать строй! – кричал воевода, но из-за шума и гама никто его не слышал. Красимир, тоже лишившийся своего дракона, стоял посреди всего этого хаоса и молчал, окидывая поле боя суровым взглядом. Не любил князь поражений, не принимал. А тут ещё Георгий снова пропал, и Касьян – «бывший жених» его, будь он неладен, – сбежал. Настроение у князя было то самое, чтобы кого-нибудь порешить. Лютый гнев, бушевавший в его душе, требовал достать коварного врага хоть из-под земли, найти и разорвать в клочья. Такого кровавого ужаса навести, чтобы впредь слишком деятельные кикиморы сидели тише воды ниже травы – пискнуть боялись, не говоря уже о суверенитете. «Огнедыхов умеет призывать, – понял Красимир и от этой догадки улыбнулся, страшно так, по-звериному, щеря острые зубы. – Понятно, значит это – колдун, сильный и старый. Обычному человеку такое провернуть не под силу. Хм… и кто же это мне – Бессмертному, посмел вызов-то бросить, кому жить надоело?» Сколько лет прошло с тех пор, как он сражался со стоящим противником, уже и сам не помнил. От предвкушения схватки забурлила кровь, каждую мышцу налило возбуждением,сладко, дурманяще, будто лет триста за пару мгновений скинул. Всю хандру как рукой сняло, осталась одна лишь ярость да жажда битвы. Решил Красимир – ничего, и без войска справится. Чёрной бурей взметнулся ввысь, расправил кожистые крылья и полетел вслед за огнедыхами. Как только князь покинул место сражения, всё вдруг замерло, окаменело. Кто с поднятым мечом застыл, кто, отмахиваясь от невидимой опасности с перекошенным от страха лицом, оцепенел. Даже клубы сизого тумана с болот и призрачные огни в Заповедном Лесу больше не ползли, не плясали. Время словно остановилось.

***

Касьян сидел в красном кафтане с серебряной подкладкой, который получил от Шаха взамен своего испорченного наряда, держал в руках чашку с заваренным смородиновым листом и внимательно слушал. – Вот какая незадача у меня вышла, Касьян, – развёл руками Шах. – И по-другому его не остановишь. Скучно ему, совсем засиделся за триста лет. Ему ведь войны да сражения подавай. Он на то и бессмертный, чтобы всегда в самое пекло лезть. А у нас тут что? У нас тут скучно. А после подписания всемирной конвенции «За мир во всём мире» Красимир совсем озверел. Даже мелкие набеги на соседей уже позволить себе не мог. Басурмане ему торговыми санкциями пригрозили, а у князя казна – слабое место. Вот так. Дружина захирела от одних только учений. Сам знаешь, отбор туда жёсткий, сплошные потенциальные герои, а где им геройствовать? Все манёвры – учебные, враги – куклы соломенные. Не ровен час, заропщет дружина. А какой князь без дружины? Так, формальное лицо. Я всё время боялся, что наскучит ему такая сонная жизнь. А для него это – верная погибель. Все они из рода Бессмертных, когда чувствуют смертную скуку вокруг себя – уходят из жизни в мир теней. Вот я и устраиваю ему приключения. Как могу, навожу бурю в стакане воды. А с тобой, Касьян, конечно, нехорошо получилось. Ты уж извини. – Выходит, ты Георгия не из мести похитил, а из благих намерений? – уточнил Касьян. – Месть? Нет конечно, тут немножко другое, – улыбнулся Шах. – Жизнь связала нас с князем и Георгием в один тугой узел. Уже давно пора было его развязать и жить дальше. Не буду отрицать, я хотел преподать мальчишке урок, но и только. Тогда в раздевалке Георгию подсунули приворотного зелья, он его выпил, и туда должен был войти я, в обличье Агафона. В общем, разбираться во всей этой истории полагалось только нам троим. А ты своим внезапным появлением в «Лиходеевских Банях» мне все карты спутал. Вот и пришлось дальше сплошным экспромтом действовать. – А почему отворотное зелье не сработало? Или оно ненастоящее было? – обвиняюще спросил Касьян. Его этот вопрос по-прежнему мучал. Не хотелось думать, что ему теперь всю жизнь придётся быть причиной чьей-то несчастливой любовной доли. – Зелье было настоящее, – ответил Шах и тут же добавил: – Но с маленьким концентратом. Поэтому и не подействовало. Оно лишь сняло самые неприятные симптомы безответной любви. То бишь Георгий перестал сохнуть и умирать от тоски и стал более деятельным и активным. Вредное оно, это «Отворотное», понимаешь? Если с дозой переборщить, можно всю радость в человеке погубить, всё стремление к прекрасному вытравить. После этого жизнь невмоготу становится, хоть в петлю лезь. Я Георгию такой участи совсем не хотел, поэтому и не дал тебе того, что ты просил. – А Ванечку ты зачем увёз? – спросил Касьян. – Затем же, зачем и тебя на болота позвал. Князь в гневе страшен и неуправляем. А у него из-под самого носа Георгия увели. Кто бы в этом виноват оказался? Конечно ты. Красимир – он жестокий, мстительный и совсем слепой в гневе, он словно буря, смерч, который если вошёл в силу, то уже не остановить. Он бы сделал тебе так же больно, как ты сделал ему. Поэтому Ванечку нужно было срочно спрятать. – И что теперь с Георгием будет? – спросил Касьян, кивнув на аспида, мирно дремавшего у Шаха на коленях. – И почему он снова в змея обратился? Кстати, у него теперь аллергия на всех, кроме князя. Его лучше голыми руками не трогать. – На меня у него нет аллергии, – Шах откинул с плеча тёмные волосы, и браслеты на его руке зазвенели чудесной мелодией, погладил аспида и улыбнулся, – я для него, напротив, что-то вроде антигистаминного средства, как лекарство. А в змея он перекинулся, потому что болотную лихорадку подхватил. Ему этот недуг легче в змеином теле побороть, вот он и обратился. Не беспокойся за него. Меня, признаться, все рептилии на уровне инстинкта любят. Он ведь не просто так тогда ко мне потянулся. Молоденький был ещё, глупенький. Я его, как мог, пытался от себя спровадить. И всё из-за Красимира, из-за ревности его чёрной. Не посмотрел бы, что это ребёнок, мальчишка совсем. Извёл бы. Жалко мне его было. – Как это на уровне инстинкта? – не понял Касьян. – Ну, – рассмеялся Шах, – это что-то вроде кровного родства. Все гады – змеи, драконы и ящеры – меня слушаются, главного во мне признают. – А Туатарушку моего вернёшь-то? – с обидой спросил Касьян. Шах поднял руку с головы чёрного дракона, который лежал у него подле ног, и тот, потянувшись обратно, придвинул морду поближе. – А давай я у тебя его выкуплю, а? – смущённо предложил Шах. – Он у тебя всё равно без дела стоит. Думаешь, весело ему целыми днями на привязи торчать? Даже крылья размять толком негде. Касьян пожал плечами: – Тебе вообще может кто-нибудь отказать? – Может. Вот он, например,– серьёзно ответил Шах, кивнув себе за плечо, а потом приставил палец к губам и заговорщицки прошептал: – Тсс… и прошу тебя, сиди тихо, не геройствуй. Сейчас мой выход. Касьян так и обмер в своём кресле. Позади Шаха, который вновь вернул себе облик Афоньки-бородавочника, стоял князь Красимир, злющий как чёрт – его тугие чёрные крылья были раскрыты, глаза горели красным огоньком, а в руках поблёскивали двуручные мечи. Словно учуяв недоброе, Георгий на коленях у кудесника взвился, обвился вокруг шеи и зашипел на князя. – Здравствуй, Красимир, а я тебя заждался уже,– противно проскрипел Афонька. Встал, разворачиваясь к гостю. – Боялся, не смекнёшь за огнедыхами лететь, вдруг ты за триста лет всю чуйку растерял, расслабился, одряхлел. Ну, в этом сонном царстве – оно-то и немудрено. – Ах, ты-ы! – рассвирепел Красимир и двинулся на наглого горбуна, замахнулся было, но тут же отскочил назад. «Вот честное слово, – подумал Касьян, – нет на нашего князя лучшей управы, чем голый Георгий!» Змей, перекинувшийся снова в человека, раскинул руки и, загораживая собой Афоньку, зашипел: – Ты не тронешь его! Только не его! «Дежавю», – помотал головой Касьян и во все глаза уставился на князя. Он-то даже за меч взяться не успел, чтобы прийти на помощь безоружным кудеснику и аспиду. Хорош богатырь – только с кресла вскочил, да так и замер. Понял, что глупо было на Красимира очертя голову кидаться. Обычному человеку против боевой магии идти – всё равно что мухе с мухобойкой воевать. Да ведь и Шах просил его не соваться со своей помощью, и Касьян, скрепя сердце, понадеялся, что тот действительно знал, что делает. Остался стоять, гадая, как скоро князь признает в Афоньке своего бывшего любовника. Красимир же в недоумении смотрел то на воинственно настроенного Георгия, то на страшилище, что тот защищал. На кого тут с мечом-то идти? На господина Петрухина? Нет, его – подлого заговорщика, – на десерт. Кожу живьём снимать, конечности отсекать – всё согласно плану, озвученному Георгию. На убогого калеку? Смешно. А если этот горбун окажется кем-то из великих магов, то любой клинок против него бесполезен. В общем, окинул князь оценивающим взглядом своих противников, усмехнулся и, убрав оружие в ножны, метнулся быстрой тенью, Георгия отшвырнул прочь, словно котёнка, а на горбуна накинулся чёрным смерчем. Так был уверен князь в своей сокрушительной силе, что не поверил глазам: горбун резво увернулся и вдруг обрушил на него целый водопад ледяной воды, мол, остуди пыл, касатик, а затем расхохотался, хлопая себя по тощим ляжкам, так вроде «ой не могу, сейчас лопну». Такого унижения Красимир никак спустить не мог, какое к чёрту колдовство? Подскочил к горбуну, пока тот заходился от смеха, схватил за худосочную шею и рванул верх, сдавил. От гнева в голове князя лишь одна мысль натянутой тетивой звенела – задушить, сломать. Горбун ногами засучил, вскинул тощие руки, только браслеты чудесной мелодией тренькнули, и Красимира аж передёрнуло от этих звуков. Пальцы тут же сами собой разжались, горбун грохнулся на пол и принялся кашлять, хватая ртом воздух. Перед угрозой смерти Афонькина личина спала. Шах лежал на полу, потирая багровую полосу вокруг шеи, и безуспешно пытался что-то сказать. От такого сюрприза Красимир будто оцепенел. Не смог скрыть ни боли, ни удивления, захлебнулся от обиды и злости, даже Георгия не замечал, который снова стоял перед ним в чём мать родила. – Ты чуть не убил его! Ты чуть не убил его! – в ужасе твердил Георгий, потирая ушибленную руку. Его трясло, он не замечал собственной наготы и смотрел на происходящее, как будто оказался в страшном сне. Болотная лихорадка всё ещё гуляла в его теле, от высокой температуры он еле держался на ногах, а на его скулах горел болезненный румянец. Шах наконец оклемался, поднялся на ноги, подошёл сзади к Георгию, обнял, прикрывая его наготу длинными рукавами, и печально улыбнулся князю. – Так это ты воду на болотах мутил и кикимор против меня настраивал? – грозно надвинулся на Шаха Красимир. – Если так княжеского трона хотел, так я тебе его и даром бы отдал. Зачем тебе всё это?... и что у тебя с Георгием? – Нужен мне больно твой трон, – пожал плечами Шах. – А с Георгием мы просто мирились. У нас с ним теперь совет да любовь, правда, Георгий? И тут Касьян увидел, как Георгий уронил лицо в ладони и принялся рыдать, как маленький, повторяя: «Шах, миленький, я… мне так жаль, прости меня, прости дурака!», а Шах только крепче его к себе прижал, приговаривая: «Ну всё, не плачь уже, горе моё. Тебе нельзя, у тебя ещё лихорадка не прошла. Давно уже не сержусь». Георгий ещё некоторое время всхлипывал, а потом успокоился, уткнулся мокрым носом Шаху в шею, будто врос в него и уже больше ни на кого другого, даже на князя, не смотрел. – Вот оно как, – сухо процедил князь, а у самого красная пелена перед глазами качается, – совет да любовь, значит? И давно? Роднее, чем Шах, у Красимира никого на этом свете не было, и думать, что тот предал, посмеялся, отомстил – было ему так горько, что хоть сейчас в мир теней отправляйся. «Дурак, старый дурак. Даже умереть и то по-человечески не смог, мальчишку за собой решил потянуть, собственник хренов. Не нужен ты никому – ни Шаху, ни Георгию. Им и без тебя хорошо, знал ведь, просто правде в глаза не хотел смотреть. Как был один, так и умереть должен был, – думал про себя Красимир. – Два года не виделись, а всё, как вчера. Тошно, муторно, будто весь покой с собой унёс. И ни капли ведь не изменился, всё такой же – солнце. Убить, всё равно что весь мир обездолить, радости лишить». Стояли так друг напротив друга, и никто с места не двигался. Карточный домик – одно неловкое движение и всё рухнет. Даже Касьян от такой мучительной паузы сжался и всё мысленно призывал: «Ну, скажите же всё, как есть! Хорош уже и себя, и всех остальных изводить!» Подо «всеми остальными» Касьян имел ввиду себя и трёх кикиморок, которые подглядывали из-за дверного косяка и от напряжения, казалось, перестали дышать. Красимир протянул руку, коснулся щеки Шаха, тот потёрся, прикрыл глаза и даже от этой скупой нежности поплыл, прижался к ладони губами. – Ты ко мне вернёшься? Или… Шах моргнул, вздёрнул подбородок и, немного смешавшись, ответил: – Ну… поживём – увидим, Красимир. А пока, отзывай свою армию. Скажи, учения закончились, пускай по домам расходятся. И ещё… оставь ты уже кикимор в покое, сколько можно им резервацией грозить? Что тебе, земли мало? Если мало, так давай в набеги на соседей пойдём. Или лучше, чтобы конвенцию «За мир во всём мире» не нарушать – хитростью возьмём, тебе ведь нравится политика? А в воинском училище можно шпионское направление открыть. Что думаешь? И князь его послушал. И как было не послушать? Касьян и тот знал, что нельзя смотреть на прекрасного Шаха и злиться. Разве можно стоять рядом с истинной красотой и размахивать, как дурак, мечом? Вот и князь, похоже, взялся за ум, помялся немного в нерешительности, но затем подошёл, сгрёб к себе Георгия вместе с Шахом и обнял. Георгий сначала зашипел, но Шах прошептал ему что-то тихо-тихо, то, чего Касьян уже не расслышал, и он вдруг успокоился, сам положил князю руку на шею и даже дал себя чмокнуть в щёку. А потом Касьяну и вовсе пришлось отвернуться. Он же был человеком приличным и скромным, а вовсе не таким, как о нём подумали Савелий Всеволодович и Илья Никитич, когда застали с Георгием в душе. И правильно сделал, а то насмотришься тут всякого, а потом денно и нощно сплошные эротические фантазии преследуют. А Касьяну пока что и «симпатичного молодца в общественной бане» по самые помидоры хватило. Эх, неисповедима любовная доля, как говорится! Да и вообще, наблюдать за тем, как миндальничает самый суровый в мире князь – это чревато. Если потом припомнит, костей точно не соберёшь. Нужно было срочно уносить ноги, пока о нём не вспомнили, что Касьян и исполнил в лучшем виде. В соседних покоях его дожидался свет очей Ванечка. У людей-перевёртышей, что в деревья превращаются, всё было гораздо сложнее, чем, например, у тех же аспидов. Они человеческий облик не сразу принимали и потом ещё долгое время были неподвижны и беспомощны, словно деревянные куклы. Шах рассказал, что когда Касьяна арестовали и к князю увезли, он два часа кряду Ванечку антиоборотным зельем из лейки поливал, пока тот более-менее на человека не стал похож. А потом к себе забрал, сделал ему увлажняющих компрессов, чтобы кожа из древесной коры в человеческую превратилась, и оставил в себя приходить. Касьян погладил Ванечку по щеке, наклонился и поцеловал в сомкнутые уста. Глаза его были закрыты, руки-ноги всё ещё толком не гнулись. Боясь что-нибудь сломать своему ненаглядному, Касьян аккуратно взял его поперёк туловища, поднял и понёс. Поскольку Шах за дракона ещё не рассчитался, да и пешком идти и время терять у Касьяна не было никакой охоты, он свистнул к себе Туатара, залез к нему на спину, закрепил Ванечку понадёжнее и полетел домой. Вообще, учитывая все нанесённые ему неудобства, это было его законное право. А то, что не попрощался, так это в нынешнем сезоне согласно деловому этикету даже приветствуется и характеризует как неназойливого и более того – крайне занятого человека. Пускай эта троица без них с Ванечкой теперь разбирается, а они и так загостились, пора и честь знать. Пролетая над Заповедными Болотами, над родным Хорским княжеством, Касьян вдруг подумал, что безумно, просто до неприличия счастлив. Он – Касьян Петрухин, финансовый аналитик первой категории – не пыхтел сейчас в конторе над горой бумаг, а мчался на быстром драконе. Э-эх! В волосах ветер, под ногами земля с крошечными деревьями и домами, и всё как на ладони. Рядом свет очей Ванечка, и ещё в его жизни случилось самое настоящее приключение, такое, о котором даже запись в дневнике сделать не стыдно. Запрокинул голову, раскинул руки и, смеясь, закричал: – Юх-хуу! Люди добрые, вот оно – счастье!