Как ясный сокол плакучую иву спасал

То не пыль в поле, то туман сизый с болот поднимается. То не утро ясное, то вечер тёмный близится. То сказка к концу сказывается, а главный злодей, что воду мутит да Хорское княжество баламутит, всё не показывается. Надобно это срочно исправлять, всех героев, как положено, представлять. Касьян сел на берег, оглушённый и обессиленный от внезапно навалившихся на него несчастий. Зачерпнул в руки водицы, умылся. Если день назад дела его были просто плохи, то сегодня каким-то загадочным образом всё стало совсем худо. Во-первых, Ванечка исчез. Во-вторых, князь Красимир обвинил его в страшных преступлениях, которых он не совершал. В-третьих, Жабомордый вместе с Поганкой и Пуговкой похитили Георгия, который у князя выторговал для Касьяна помилование, а с пропажей Георгия помилование вероятнее всего ему больше не светит. В-четвёртых, быстрого дракона Туатара у него тоже больше не было. Где и как теперь искать этого Хозяина Заповедных Болот, неужто в самом деле на болота идти да на своих двоих по грязи и топям скакать? Скоро очнутся провожатые, посланные князем, хватятся Георгия, а того и нет. Объясняй, что это всё козни Жабомордого, Поганки и Пуговки. Не поверят ведь, и тогда конец Касьяну. Князь с него точно кожу живьём сдерёт, а Савелий Всеволодович Тугарин ему в том поможет. И даже за помощью пойти некуда. Выхода нет, придётся собирать узелок, брать дрын подлиннее и топать на болота, искать этого таинственного Хозяина, как советовал Жабомордый. «Ну, ничего, – сам себе сказал Касьян, – зря, что ли, столько лет в богатыри готовился? Вот, похоже, и пришло время для героических свершений. Сейчас только пойду, мазью от гнуса натрусь, а то как бы не сожрали, пока Хозяина этого найду и до злодеев-похитителей доберусь». В доме Касьян долго искал аптечку, а когда нашёл и взял в руки баночку, на которой Ванечка ровным красивым почерком написал «Мазь от гнуса», чуть не до слёз растрогался. Жил и не замечал, что везде в его доме Ванечкино присутствие – тёплое, ненавязчивое, мягкое. Хоть и нет тут его сейчас, а куда ни глянь – везде он: там подушки разложил, чтобы Касьяну было удобно, а там альбом с карандашными рисунками, в котором один только Касьян и есть. Открыл, перелистал, на картинках себя разглядывая: вот он спит, раскидав во сне руки и рот потешно приоткрыт, не хватает только храпящих звуков рядом в облачке подрисовать, а вот он серьёзный, в белоснежной крахмальной сорочке и деловом кафтане, сидит с чашкой кофе и читает колонку «Деловой Хорск», а на следующем листе весёлый, загорелый, с голым торсом и совсем выгоревшими от солнца волосами, собранными в смешной хвостик, в руке бита, которой он вот-вот ударит по мячу – настоящий чемпион. Ванечка обожал смотреть, как Касьян играет в лапту. Был болельщиком почище самого воеводы Ильи Никитича Муромова. Когда «Хорский Сокол» проиграл финал басурманскому «Альтаиру», Ванечка впервые в жизни так наклюкался вместе с воеводой, что головой потом целых два дня болел, а на медовуху вообще смотреть больше не мог. «Эх, свет очей Ванечка, где же ты теперь? Жив ли, здоров? А вдруг корни повредили? Так ведь и хромым можно остаться. Что же за изверг мог дерево выкопать и на болота упереть? – размышлял Касьян. – Недругов у меня кроме господина Негодяева отродясь не было. Да и зачем ему Ванечку на болота тащить, да ещё и оповещать меня об этом? Если Ванечку похитила банда Жабомордого по поручению неизвестного заказчика, то что же ему от меня нужно? Если выкуп, то зачем отправлять меня на болота?» В общем, чем больше Касьян думал, тем больше возникало в его голове вопросов без ответов. Намазавшись ароматной мазью, он почему-то подумал, что пахнет теперь, как сдобный пирог, только что вынутый из печки. Для прочих недругов, ну, кроме гнуса, выходило как-то совсем не устрашающе. Чтобы это компенсировать, Касьян решил повязать на голову бандану, на которой Ванечка гладью вышил летящего сокола. Надел удобный походный кафтан и сапоги, положил в заплечный рюкзак немного снеди, воды и спирта. Вдруг боевые раны придётся обрабатывать, да и идти далеко. Немного подумав, захватил ещё и спальник. Заповедные Болота – это ведь, считай, седьмая часть всего Хорского княжества. А точнее адрес Жабомордый не указал. Начищенные до блеска щит и меч позади рюкзака пристроил, как полагается настоящему герою. Солнце клонилось к закату. Когда Касьян вышел за ворота, то увидел, что сизый туман, окружавший всадников, начал понемногу рассеиваться, и ускорил шаг. Через час он сошёл на неприметную тропу, ведущую к Заповедным Болотам, а когда совсем стемнело, устроился в корнях вековой ели, забрался в спальник и от усталости сразу же уснул мёртвым сном.

***

Жабомордый, Поганка и Пуговка сидели у маленького костерка и жарили сочные красивые мухоморы вперемешку с пузатенькими чёртовыми грибами в солидных белых шапках на красной ножке. Поганка меланхолично нанизывал ужин на веточки, а Пуговка, закусив от нетерпения губу, держал шампуры над огнём. Рядом с троицей, замотанный в цветастый цыганский ковёр, лежал пленник. Под самым его носом белела тряпица, пропитанная сонным зельем, поэтому он мирно сопел и никаких забот похитителям не доставлял. Его русые волосы разметались по земле, бледные губы были приоткрыты, и иногда с них срывалось еле слышное «Касьян», ресницы дрожали во сне, и он тихо всхлипывал. Жабомордый откусил кусочек от подрумянившегося гриба и вздохнул: – Ишь, как изводится, даже во сне покоя нет. – Ничего, – спокойно возразил Поганка, – это всё потому, что он безработный, вся маета от безделья идёт. Да и родственники виноваты, избаловали. Чуть что, всё ему на блюдечке с голубой каёмочкой. Хочешь жениха – пожалуйста! Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. – А мне его жаль, – вздохнул Пуговка. – Агафон как-то грозился, что обратит его в жабу и печать наложит, тогда обратно он в человека сможет превратиться только когда его кто-нибудь полюбит и женится. И всё должно по обоюдному согласию случиться. А кто в здравом уме на жабу позарится, да ещё и женится? – Ну, вот, может, ты хотя бы, если такой сердобольный, – хихикнул Поганка. Пуговка вдруг покраснел и с сожалением сказал: – Не подействует. Я слышал, у них в роду все однолюбы. Вот и этот, похоже. Да и… – Пуговка отбросил за спину ветку с недоеденным мухомором и печально выдал: – Этим богатым деткам только писаных красавцев подавай, разве кто из них на обычного парня обратит внимание? Что вот в Касьяне этом особенного? Ну подумаешь, богатырское телосложение, ну подумаешь, умный… подумаешь, нос у него не картошкой… – И ещё у него глаза васильковые, – мечтательно перебил Поганка. – Это очень пикантно. Весь такой могучий, мужественный, а глаза, как цветочки полевые, добрые-добрые. – Тьфу на вас, – возмутился Жабомордый, – обожрутся грибов и сразу в любовную меланхолию впадать. – Сам-то, – рассмеялся Пуговка, – по Агафону уже два года сохнешь. На любые подвиги ради него готов. – Это другое, наш Агафон хотя и не красавец внешне, но есть в нём какое-то внутреннее благородство, красота души, что ли. Некоторые ваши раскрасавцы даже одной его бородавки не стоят. Уважение это, понимаешь? Мудрый он – Агафон. Да если бы не он, наши болота давно бы уже князь басурманам отдал, сидели бы где-нибудь за забором в резервации. Э-эх! – Жабомордый провёл ладонью по лицу, и вдруг кожа его стала бледно-оливковой, руки тоненькими, нос и ушки востренькими, зелёные пряди выпали из-под шапки, – вот свергнем князя Красимира! Поставим Агафона у власти и заживём тогда спокойно. Сидевшие рядом Поганка и Пуговка повторили жест Жабомордого, скинули человеческие личины и превратились в маленьких сухоньких кикимор. Подскочили, хором воскликнули: – Долой Красимира! Даёшь Агафона Костеногого в Великие князья! Тут кикиморок прервали, до них донёсся утробный рёв, и болота осветились огненными всполохами. Вскоре неподалёку от костра на землю опустился огромный чёрный дракон, пыхнул пламенем, осветил стоянку своими глазами-фонарями и мерцающей в темноте чешуёй и с его спины скатился тощий горбун с лицом, сплошь усыпанным бородавками. Погладил дракона по морде, похвалил «Молодец, Туатарушка, нашёл» и направился к вытянувшимся по стойке смирно кикиморкам. – Где? – спросил Агафон. – Туточки! – отрапортовал Жабомордый и ткнул острым коготком в цветастый ковёр в тени костра. Агафон проковылял к спелёнутому в ковёр человеку, нагнулся, откинул русые пряди со лба и услышал тихое «Касьян», нахмурился, вгляделся пленнику в лицо, глаза у того провалились, лоб пылал. – Болотная лихорадка! – всплеснул руками кудесник. – Туатар! Грузи гостя, только осторожно! Дракон на зов Агафона отозвался сразу, вскочил на мощные лапы, подошёл, ухватил ковёр острыми зубами и, вывернув шею, аккуратно уложил себе на спину. – Утром возвращайтесь на южную границу, – обратился Агафон к кикиморкам, – если воевода с дружиной не отступит, вы знаете, что делать. – А если князь драконов-огнедыхов пришлёт? – спросил Жабомордый. – Ах да, если так, то драконов возьмём себе в качестве боевых трофеев. Ещё вопросы есть? – уточнил Агафон, и кикиморки дружно замотали головами. – Ну, тогда мы полетели. Нужно отвар для больного сварить и гостя дорогого приготовиться встретить.

***

Утро занималось рассветом, было свежо, и Касьян проснулся от того, что спальник немного отсырел и ему стало зябко. Собрался быстро, умылся из фляги, наскоро перекусил, пожевал мятного листа для свежести дыхания и, сложив спальник в рюкзак, снова двинулся в путь. Шёл осторожно, прежде чем ставить ногу на очередную кочку, проверял её длинным берёзовым дрыном. Один раз оступился, и его нога соскользнула в густую болотную жижу, сапог замарался и промок. А чего Касьян не любил – так это грязной обуви. Настроение сразу испортилось, да и думы вернулись невесёлые. Куда идёт? Кого ищет? А вдруг Жабомордый над Касьяном пошутил, направил по ложному следу. Вдруг это всё-таки подлец Негодяев подкупил бандитов и похитил Ванечку. Небось, пока он по болотам бредёт, Негодяев сидит преспокойно в своём имении, Ванечку с золотой леечки поливает да алмазные горы ему обещает. Тут же вспомнился и Георгий, и стало Касьяну совсем муторно. Куда разбойники унесли аспида? Зачем? Может быть, нужно было сначала Савелия Всеволодовича известить? Но тогда бы Касьян не попал на болота, княжеская стража его бы враз повязала, и тогда прощай, свет очей Ванечка, и уже, пожалуй, навсегда. Кому мог понадобиться Георгий, кроме князя? Касьян хлопнул себя по лбу. Всё же ясно как божий день! Тому, кто сможет князя Георгием шантажировать. Не зря ведь кто-то смуту среди кикимор и леших сеял. Кто-то готовит бунт, хочет Красимира свергнуть. Если всё то, что рассказал Георгий, правда, то князь на всё пойдёт, чтобы возлюбленного вернуть. Надо было что-то срочно предпринять! Но как? К князю идти бесполезно, может, к воеводе? Тоже нет. Воевода князю безоговорочно предан. Что же делать? От душевных метаний Касьян замер, как вкопанный, и не мог тронуться с места. – Да гори она огнём вся эта политика! Мне Ванечку спасать надо, а не о всяких интригах переживать! – в сердцах воскликнул он и вдруг замолчал, потому что приметил у одной из кочек какое-то подозрительное копошение. Присмотрелся внимательнее и заметил сначала тощий зад, затем горб, а потом уж и косматую голову в цветастом цыганском платке.– Афонька! Итить тебя за ногу! Ты чего тут делаешь? А ну-ка стой, мерзавец! Стой, кому говорят! Кудесник ничуть не испугался, а напротив, упёр руки в бо́ки и с важным видом ответил Касьяну: – И тебе здравствуй, добрый молодец! И я рад тебя видеть, – заулыбался, щеря беззубый рот. – Да осторожнее ты, не скачи, как горный козёл, болота этого не любят. Не убегу я, зачем мне? – А затем, что ты, подлец, меня обманул! – шумел Касьян, резво тыкал дрыном в очередную кочку и подбирался к кудеснику всё ближе. – Не сработало твоё зелье! – Разве? – как-то совсем неискренне удивился Агафон. – Ну так я предупреждал тебя. Если не сработает, значит это – судьба. – Ты лжец и аферист, Афонька! Я тебя на чистую воду выведу! – стал угрожать Касьян. – Ты чего здесь? А? Следишь за мной, да? На кого ты работаешь, а ну признавайся! – Дурак ты, – вдруг бесцеремонно заявил Агафон. – Я-то тут травы, корешки собираю. Из чего ты думаешь, я зелья готовлю? А вот что ты здесь делаешь – это большой вопрос. Слышал я, вся княжья дружина с ног сбилась, опасного преступника разыскивает. И по описанию и приметам этот тип уж больно на тебя похож, что на это скажешь? Касьян остановился, прикидывая, как быть, если Агафон решит его дружинникам сдать, но тот его успокоил: – Да не бойся ты, не выдам. Все знают, князюшка наш чрезмерно суров, да и на расправу скор. Не успеет разобраться, как сразу на кол сажать или кнутом сечь. А я отнюдь не сторонник таких крайних мер. Вижу, ты не от хорошей жизни на болота подался. Что приключилось-то с тобой на самом деле, милый? Чего забыл здесь? Долго на болотах не попрячешься, стало быть, у тебя здесь дело какое-то важное? Тут Касьян взглянул на кудесника с другой стороны. Вот ещё в первый раз ему показалось, что Афонька-бородавочник не так прост, как кажется. И умом крепок, и проницательности такой только позавидовать можно. Верно говорят, если природа красотой обделила, значит, чем-то другим с лихвой наградила. Такой тебя насквозь видит, лапши ему на уши не навешаешь, поэтому говорить лучше прямо – всё как есть. – Ты прав, здесь на болотах у меня есть одно очень важное дело, – ответил Касьян. – Если знаешь, скажи, где мне искать Хозяина Заповедных Болот. – Хозяина? – усмехнулся Агафон. – Разве не князь Хорский Красимир здесь всем землям хозяин? – Формально да, – невозмутимо ответил Касьян. – Да только кикиморы с лешими его власти никогда не признавали. А если среди них такая смута началась, значит, есть тот, кто Красимира потеснить хочет, вот мне к нему и нужно. – Хм, – загадочно хмыкнул Агафон, – зачем тебе? Что за дело? А вдруг ты княжий шпион? – Я не шпион, сам же знаешь, что меня, как преступника, разыскивают. А дело у меня личного характера. Я в большую политику не лезу, со своим бы огородом разобраться. – Вот как, – снова усмехнулся Агафон. – А почему ты думаешь, что такой занятой политик, как Хозяин Заповедных Болот, с тобой по личным делам встречаться станет? У него, между прочим, забот невпроворот: воевода Муромов с дружиной на южной границе стоит, и сам князь драконов-огнедыхов собирает со всего княжества. Хочет кикиморский бунт в самом зародыше подавить, а последствия опять на басурман спишет. Касьян аж язык прикусил от такой осведомлённости кудесника. Действительно непростой мужик этот Агафон! По всему видать – из ренегатов, более того, не последний человек, раз в курсе таких событий. – Так ты меня проводишь к нему или нет? – осторожно спросил Касьян. – Да чего тебя провожать, – развёл руками Агафон, – ты к нему уже пришёл. – Чего? – не понял Касьян. – Хочешь сказать, это – ты?! Тут на Касьяна напал безудержный смех, как представил он Афоньку-бородавочника на княжьем троне, аж слёзы из глаз брызнули. – Афонька, ты, – не мог остановиться Касьян, – ты меня извини, конечно. Но для первого лица государства ты немного рожей не вышел! – А так? – улыбнулся Агафон. От неожиданности и изумления Касьян не удержался на ногах, поскользнулся на кочке и плюхнулся на задницу, прямиком в болотную жижу. На голову ему прыгнула жирная лягуха, квакнула и поскакала дальше, а Касьян остался сидеть, раскрыв рот. Стоял перед ним молодец красоты неземной. Кафтан на нём был надет длинный, бирюзовый в цвет глаз, шитый золотом. Волосы тёмные, блестящими локонами на плечах лежали, и солнце в них переливалось, играло. Стоял себе да улыбался, на щеках ямочки, в бирюзовых глазах смешинки. В такой позорный момент Касьяну должно было быть стыдно, неловко, а он сидел себе счастливый как дурак, и глаз от видения отвести не мог. С трудом рот открыл и, смеясь, вымолвил: – Шах Маханский! Ты – Шах Маханский! Шах слегка поклонился и с грустью ответил: – Давно уже меня так никто не называл. Ну что, Касьян, идём? Покажу тебе своё болотное хозяйство.